Эд Георг Баше Контрабанда

В Ведомстве и главке, в Спецшахтопроекте и в Донбассе день всегда был забит до отказа. В ежедневном графике для души оставалось крайне мало места. Поэтому если и возникали романтические моменты и ситуации, то исключительно в производственных паузах, легкомысленных компаниях, дальних дорогах и командировках. В таких, скажем прямо, попутных обстоятельствах не было ничего стоящего или хотя бы оставляющего приятное воспоминание.

Все, чем занимался Клинов, он делал старательно, с интересом и настроением, никогда не ныл и не жаловался. Будучи от природы любознательным, он не только расширил горизонт мировоззрения до масштабов огромнейшей страны, но и имел представление о промышленной деятельности европейских стран.

Теперь всего этого не стало, и Федор испытывал мощнейший инерционный стресс, сравнимый с аварийным торможением курьерского поезда.

Каждый день он вышагивал по четыре–пять часов в окрестных городках. Это были аккуратные добротные ухоженные дома без излишеств, обустроенные, обычно в зелени. Наблюдал идиллическую картину чужой жизни, которая подавляла своей многовековой незыблемостью, будто так было всегда в этой Альпийской республике, а время остановилось, хотя была и не одна разрушительная война.

Отмеряя километр за километром, Федор уставал, острота тоски притуплялась, он отвлекался от навязчивой мысли о бесперспективности своего пребывания в чужой стране с непонятной речью, нравами, правилами и безразличием друг к другу.

Но помимо воли неотступно сверлила мысль и мучила неразрешимая задача: что дальше? То, что он здесь не останется, являлось будто бы уже решенным и не подвергалось сомнению.

Однако, соглашаясь с такой гипотетической перспективой, согревающей душу, хотелось этим и ограничиться, поскольку тюремное заключение в России как неизбежное следствие обдавало его леденящим холодом и жутью.

Однажды, забравшись очень далеко от дома, он присел отдохнуть на низком берегу реки. Вода всегда успокаивает. Безмятежное течение скрашивает и уносит навязчивые проблемы, тяжелые думы, гасит и поглощает тоску и утраты.

Еле слышный шум и всплески воды на камушках, птицы, реющие над водной гладью, навеяли воспоминания из времен полувековой давности. Они всплывали одно за другим, выстраиваясь в закономерную последовательность, подчиненную логике и забытым ощущениям тепла, согревающего его ожесточенное сердце.

Здесь, в Альпийской республике, он пленник. Отличное питание, бытовой комфорт. Даже бывают развлечения. Ганс периодически арендует четырехместный самолет, сажает жену, дочь, ну и Клинова, и они летят к горам.

Альпы! Из самолета видны склоны со снегом и лыжниками. Все так далеко, что лыжники видятся точками, а деревья на склонах – кустиками.

Самолет снижается, но видно все равно плохо, и они снова поднимаются к бескрайнему небу. На высоте около семисот метров висят красавцы воздушные шары. Под некоторыми хорошо видны корзины с людьми и горящий газовый факел.

С утра сумбур и суета. Лолу собирают в детский сад. Еще не привыкшая к обществу детей, капризуля упрямится, ее уговаривают на разных языках, одевают. Ганс, взъерошенный и недовольный, везет и сдает Лолиту приветливой воспитательнице.

В доме, где от правосудия скрывался контрабандист, жесткого рабочего графика не было. Была некоторая зависимость от режима трехлетней Лолы. Иногда ее брали с собой, но чаще с ней оставалась нанятая для этих целей нянька – молоденькая девушка, только что окончившая школу.

В первые, после пограничных переходов, дни все участники испытывали чувство удовлетворения от успешно завершенной, сложной и опасной операции по переброске Клинова через несколько границ и спасению его от неминуемого ареста и тюрьмы в России.

Однако течение жизни неумолимо возвращает людей в рутинное русло. Сегодняшний день похож на предыдущий и завтрашний. А те чрезвычайные события все более отдаляются и стираются из памяти.

Клинов становился частью чужого быта, эдаким стареньким мальчиком на каникулах. Денег нет, языка не знает.

Пообвыкнув, он возобновил утренний бег. Вставая раньше всех, он надевал кроссовки и бежал по чистым безлюдным улицам среди аккуратных и красивых альпийских домов.

Дистанция обычно от семи до десяти километров, потом на стадионе разминка. Часа через два, когда он вернется, Жорж уже будет в школе, а Лола – в детском саду. Родственников дома нет, и он в какой-то мере испытывал относительное спокойствие, напоминающее жизнь там, в Москве, в Марьиной роще.

Это, пожалуй, лучшие, но слишком уж непродолжительные моменты в его альпийской жизни. Гораздо больше времени остается ничем не занятым. Вот эта свобода и изводит более всего.

Тоска по родине

Ни бег по утрам, ни многочасовые походы по окрестностям не могли погасить изнуряющую тоску. Привязанность к России, о которой он узнал только здесь, была откровением и открытием.

Вышагивая среди благополучных, уютных и безлюдных пригородов, Клинов мысленно переносился на знакомые, но теперь недоступные московские улицы.

Там ему часто приходилось бывать среди своих людей, обсуждать текущие дела. Заходили выпить, сидели в офисах, он бывал в разных организациях, часто забегал к коллегам в Ведомство. Всегда с головой в самых разнообразных делах и мероприятиях, на все не хватало времени, многое не успевал, но это-то и была жизнь.

«Эх, а как классно в сплаве на байдарке по Клязьме, Хоперу, Угре!» Теперь байдарок не будет. (Тут он ошибся: через десять лет он все-таки сплавится по той же Угре.)

Для Клинова предполагался такой стратегический план: язык, устройство на работу, жилье, приезд мадемуазель. Этот план постоянно обсуждался с Этеллой и Штуцером, и потому подразумевалось, что Клинов сам всего этого хочет.

Однако, воочию увидев, он сердцем понял, где ему теперь придется жить, и стало ясно, что была б его воля – не стал бы он здесь оставаться. Все пошло по непредвиденному сценарию. Спонтанно.

Дальнейшие его действия, развернувшиеся совсем не так, как они обсуждались, внешне кажущиеся пока импульсивными, на самом деле были совершенно последовательны и подчинены внутренней логике.

Они шли вразрез с согласованными, но совершенно неискренними, построенными исключительно на банальном, бездушном и обывательском расчете, основой которого являются жилье, еда и зарубежная страна.

***

Альпийская весна в самом разгаре, все цветет, непривычно тепло и сухо. Вечером снова зашел разговор о его перспективах, а шалопай возьми и ляпни про деньги. Разговор превратился в скандал и закончился предложением не считать деньги в чужом кармане.

Клинову собраться – только подпоясаться, и утром, ни свет, ни заря, он в сердцах хлопнул дверью и покинул родственников.

Добравшись до мрачного здания, где стал политическим беженцем, шалопай кинул в окошечко аусвайс, потребовал назад свой примечательный паспорт с незаконной визой и отправился на Westbahnhof. Купил билет до Будапешта и сел в поезд «Ориент». До Будапешта примерно три часа пути.

Сразу после отправления пришел веселый пограничник, с удивлением повертел странный документ, решил, что что-то тут не так, сказал Клинову, что ему лучше вернуться назад. Тот из сказанного ничего не понял и спокойно поехал дальше.

А вот и Хегешалом – пограничный переход между Венгрией и Альпийской республикой. Это уже на мадьярской стороне, и порядки здесь другие, пока еще социалистические.

Мадьяр-пограничник с неподдельным интересом изучил советский паспорт с венгерской визой, выданной в Варшаве, и приставил к Клинову вооруженного солдата, который сопроводил его до Будапешта.

В будапештской комендатуре Клинова посадили под арест. Охранял тот же солдат. Малый оказался добродушный, принес пива, все время что-то говорил на своем непонятном языке, потом камеру закрыл, сам же задремал.

Утром нарушителя границы погрузили в «Ориент», следующий назад, в столицу Альпийской республики, и вскоре он встретился с веселым пограничником, который еще вчера не советовал с таким паспортом ехать в Будапешт.

Так бездарно закончился первый побег из альпийского плена.

Теперь шалопай был вынужден идти на поклон к родственникам. А как не хотелось! Очень страдало самолюбие и не давало покоя. Но реалии жизни оказались сильнее амбиций.

Как побитая собака, он тихо прошел в комнату, которую делил с племянником. Жорж радостно улыбался, принес бутерброды и сообщил, что здесь сильно беспокоились, ругались по поводу него меж собой.

Пришла Этелла, вплыл Штуцер. Деликатно умалчивали про побег, были обходительны и всячески демонстрировали приветливость.

Внук Сталина

Теперь он снова на нелегальном положении. Повторное предоставление политического убежища категорически исключалось.

Между тем жизнь продолжалась. Заканчивалась теплая солнечная весна. Несмотря на отчаянность и бесперспективность своего положения, Клинов сохранял оптимизм. Он был уверен, что все изменится к лучшему. А это лучшее он видел и понимал исключительно, как возвращение в Россию.

Находясь под следствием в Бутырской, потом в Лефортовской тюрьме, потом в тюрьме УНКВД в Хабаровске, дед тогда, а внук теперь, ни на минуту не сомневался, что все скоро кончится и изменится к лучшему.

Как удивительно устроены люди: они всегда надеются, что невзгоды пройдут, и жизнь снова станет прекрасной и удивительной!

Поначалу возвращение, а, следовательно, возобновление уголовного дела в отношении него представлялись Федору катастрофическими: следствие, тюрьма, пересылки, лагерь.

Не имея уголовного опыта, картины лагерной жизни он заимствовал из книг, рассказов очевидцев, кино, блатных песен, например такой: «Таганка, все ночи, полные…» Богатое воображение повергало его в смятение, он обрывал навязчивые мысли, но они возвращались снова и снова.

Однако мало-помалу шалопай стал привыкать к мысли, что придется посидеть в тюрьме. При этом ему казалось, что отсидка не будет долгой, хотя бы потому, что он хороший, что и там он не пропадет, что и там ведь живут люди.

Все это тяготило и бередило душу, но сравнивая с тем, что у него здесь, за кордоном, как собака на коротком поводке, он выбирал возвращение.

***

У знакомых Штуцера, державших контору Hobby-Gartner по обработке приусадебных участков, шалопаю предложили поработать за шесть долларов в час. Заявление о приеме на работу он не писал. Страховка и медицинское обслуживание нелегалам не полагались.

Его определили в бригаду из двух ляхов и одного серба. Все трое крепкие молодые мужики. Один из ляхов окончил Краковский огородный институт и дело свое знал великолепно, в чем Клинов позже убедился.

К шести утра на два пикапа были погружены шанцевый инструмент, тачки и садовая техника, а в начале восьмого часа бригада уже выполняла работы в семидесяти километрах от конторы.

На большой зеленой лужайке высокопоставленный чиновник крупнейшей отрасли России штыковой лопатой срезал старый дерн. Часов в двенадцать он спросил у ляха про обед и весьма удивился, когда тот долго ржал с приятелем, поглядывая на новичка. Сомнений не осталось: про обед он явно сморозил глупость.

Бригада не обедала. Оказалось, что вообще нет никаких перерывов. Попил воды, перехватил бутерброд – и вперед. Обедали и ужинали поздно, около десяти вечера, в тесной комнате, где мастера огородного дела жили пять месяцев в году. С ними была пожилая тетка, которая стирала и готовила.

«Ничего себе хобби», – прикидывал чиновник, возвращаясь в одиннадцатом часу с руками, разбитыми в кровь от штыковой лопаты. От непривычной работы ныла спина. Он еле-еле тянул ноги, мучительно хотелось спать.

«Лучше бы не пил я с ними». С другой стороны, надо было познакомиться.

Огородники отнеслись к нему с пониманием и, видно, жалели, он это чувствовал. На следующий день трудились у той же хозяйки, лопата валилась из рук, но он терпел. Теперь ныло все тело.

Днем солнце припекало так, что в глазах темнело, но он продолжал подрезать дерн, хотя лопата стала гораздо тяжелее, а тачка, в которой он перевозил чернозем, норовила вывернуться набок. Из разбитых ладоней сочилась сукровица.

Через две недели он все-таки втянулся, но работал медленнее всех. Сказывался возраст. Ляхи терпели, хотя могли бы все делать и без него.

Последний для шалопая приусадебный участок был недалеко от Бадена. Как всегда, уехали около шести утра на двух пикапах. Участок оказался очень большим.

Старинный дом, огромная территория, фруктовый сад, вьющийся виноград опутал старинную беседку, даже скорее не беседку, а какой-то крытый зимний сад.

Клинов медленно брел среди всей этой красоты. Вспомнились эпизоды из кинофильма «Семнадцать мгновений весны». Ему представилось, что вот в таких усадьбах и жили нацистские бонзы.

«Какой-нибудь пленник, вроде меня, так же ухаживал за садовыми растениями и за этим вьющимся виноградом».

Тут Клинов очнулся, вспомнил про заглохший триммер, пустил его снова в работу и с усердием принялся скашивать сорняки, которые ему указали ляхи, подчеркнув, чтобы он был осторожен и не скосил заодно цветы.

Кто знает, скосил он не то или просто его интеллигентный вид тому оказался виной, только неожиданно, как снег на голову, из-за японского дерева вылетела в крайнем раздражении сухопарая альпийская дама.

Дама оказалась в столь преклонных годах, что можно было с уверенностью предположить, что она помнит старину Мюллера или уж наверняка была знакома с Кальтенбруннером, а возможно, и с Моцартом зналась (нет, с Моцартом вряд ли: уж очень немузыкально она вопила).

Нацистская старуха орала непонятное, но орала так, будто она подозревает или даже уличила его в краже фамильного серебра, доставшегося от Бисмарка.

На вопли бесноватой фрау прибежал лях, что-то быстро и заискивающе сказал, и та, посмотрев на Клинова с удивлением и опаской, замолчала.

Этот прекрасный день стал последним днем обработки вражеских садов. Шалопай был счастлив, как может быть счастлив раб, только что получивший вольную. В тот же день его рассчитали.

Вечером, выпивая с огородниками, лях объяснил, чем он так поразил альпийскую даму, что она замолчала: «У вас, мадам, сегодня работал внук Иосифа Сталина».

***

Июль. Жара. Дни похожи друг на друга. Первую половину дня он проводил на стадионе. Старался быть незаметным, но при такой малолюдности это не получалось.

Как-то раз старый дородный служитель стадиона, следивший за порядком, заговорил с ним. Не понимая, но уловив доброжелательность, Федор, как мог, рассказал свою легенду, достаточно близкую к реальной. В другой раз они попробовали сыграть на теннисном корте в теннис. Но Клинов плохо видел мяч, а тучный альпиец был слишком тучен и неважно играл.

В конце июля с Этеллой снова возник ненужный разговор о его перспективе. Тут же вошел Штуцер, и шалопай взорвался давно копившимся возмущением.

Он вспомнил подписанный договор о пяти процентах комиссионных. Срывающимся голосом орал, что у него положение собаки на привязи. Оно, в общем-то, так и было: кормят хорошо, дают деньги на сигареты, покупают вещи.

– А кто тебя спас от КэЖэБэ?! – перекрикивал его Ганс. – Сколько стоит твое спасение?! Мы рисковали, но везли тебя через три границы.

– Ты вез сюда не меня, а гарантии, что получишь еще много денег!

Скандал усиливался взаимным непониманием, языковым барьером, жарой, раздражением от отсутствия какой-нибудь перспективы.

Хозяева устали от Клинова и не могли скрыть недовольства. Пусть с ним столько заработано, что раньше и не снилось. Быт заел всех. Надо было что-то делать, но что? Никто этого не знал.

Ходжа-Ахмет

Утром шалопай снова ушел.

«Теперь без возвратов, хватит. Сначала к Ходже-Ахмету, потом будет видно! Не получится – махну домой».

Эта мысль посещала его все чаще. Деморализующая перспектива лагерей становилась все менее драматичной.

«В соответствии с Уголовным кодексом УССР вам может быть назначено наказание в виде лишения свободы от восьми до двенадцати лет с конфискацией имущества и ссылкой до четырех лет», – декларировал Стецюк. Клинов от этих слов цепенел и был готов на все, только чтобы избежать тюрьмы.

«От восьми до двенадцати – это максимум, ну и что? Да не такой уж я отпетый преступник, не рецидивист, возьму характеристики. Сам напишу. Не откажут. А потом – примерное поведение, и выйду по УДО. Взять Шураб – это ж была настоящая ссылка, тюрьма, да и лагеря там есть, жил в бараке бывшей зоны, работал. Обошлось. Ну, пошлют на горные работы, например, в Узбекистан. Буду там механиком», – так шалопай успокаивал себя, привыкая к мысли о зоне.

***

Ходжа-Ахмет уехал в Альпийскую республику из Ленинграда по туристической путевке, остался, получил политическое убежище, ежемесячное пособие в пять тысяч шиллингов, учился языку на бесплатных курсах.

Его фамилия скорее удивляла, нежели соответствовала. На самом деле Сергей – обычный парень из Питера, с утра крутился на Mexiko-Platz, менял валюту, приторговывал еще чем-то.

Он всячески помогал Федору, ходил с ним к адвокату, познакомил с разными русскоговорящими людьми. Быстро освоившись в чужой стране, овладев разговорной речью, Сергей ощутимо поддерживал беглого контрабандиста.

Однако действовать надо было Клинову самому. А как – он пока не знал. Некоторое время он тоже потолкался на Mexiko-Platz, пробовал предлагать валюту, но народ шарахался от него и обращался к другим.

Сергей пояснял, к кому подходить, как обращаться с предложением, но уроки впрок не шли. Желающих обратиться к нему не было: глянув на его изможденное и озабоченное лицо, клиент интуитивно шел к другим – молодым, приветливым, контактным. К тому же предложение валют на Mexiko-Platz значительно превышало спрос, и он обычно оставался без заработка.

Сергей понял, что зарабатывать на торговле валютой у москвича не получится: возраст, манеры – да все в нем выдавало чиновника, привыкшего поручать, приказывать, а не договариваться, идти на компромисс, соглашаться.

Клинов попытался устроиться грузчиком. Его не взяли, хотя магазины держали грузины, говорящие по-русски. Он вызывал подозрение.

Время шло. Днем он мерил город вдоль и поперек, а душные августовские ночи Клинов проводил с большим разнообразием.

Дело в том, что, хлопнув дверью, он лишил себя гарантированного ночлега, а устроиться без денег оказалось проблематичным. Периодически он спал на Westbahnhof.

В ту первую вокзальную ночь все обошлось. В шесть утра пришли уборщики, бесцеремонно растолкали спящих бомжей, велели выметаться. В следующую ночь Клинов устроился на церковной скамейке и уже было задремал, как вдруг услышал шаги: «Ну все, сейчас заметут», – а у него только смешной русский паспорт с венгерской визой и книга «Похождения бравого солдата Швейка», которую он клал под голову.

Каково же было его удивление, когда ночной прохожий оказался приличным пожилым человеком с объемным портфелем.

Они познакомились. Университетский профессор из Белфаста объяснил Клинову, почему бродит ночью возле церкви, а не устроился в отеле, но Клинов ничего из его речи не понял. Зато, узнав, что тот преподаватель, нарисовал на песке эпюру моментов балки на двух опорах. Профессор, видимо, принял его за коллегу, нарисовал на песке еще несколько эпюр, и они славно поговорили о том, что сопротивление материалов имеет общие закономерности в разных странах.

Несколько ночей, скажем прямо, наиболее спокойных, Федор провел у Сергея.

Ходжа-Ахмет познакомил Клинова с одесским евреем. Арнольд, как и многие русские евреи первой волны, жил в Израиле, а жаркое лето проводил в Альпах. Они долго трепались о том, о сем. Клинов без утайки рассказал все как есть, и в этом рассказе подтекстом сквозил вопрос «что делать?».

– Тебе надо возвращаться в Союз, – уверенно сказал одессит. Это был первый, кто вот так просто взял и сказал: «Будь у меня сейчас кто-то в Одессе – уехал бы, не задумываясь. Но у меня там давно никого нет».

«Надо возвращаться в Союз, в Москву, пусть срок, но все равно лучше там, дома», – решение было принято, и Клинову, впервые за последнее время, стало хорошо.

Он уже несколько ночей проводил в укромных уголках города: к Сергею приехала Наталья, в маленькой съемной комнате с печным отоплением места для Клинова не было.

– Завтра пойду в консульство. Так жить – сил моих больше нет. Пусть тюрьма, но так, как сейчас, я больше не могу.

– Ну, смотри, тебе видней, но имей в виду: останешься - найду для тебя другое, приличное жилье, и не только.

– Спасибо, конечно, Сергей, но я все-таки схожу в консульство.

– Сходи, наведи справки. Раньше не хотел тебе говорить, но вполне возможно, что ты вернешься в Россию, – Сергей стал серьезен, Федор прислушался, почувствовав, что разговор неспроста. – У меня идут переговоры с серьезными людьми. Предполагается крупный бизнес с Россией, ты мог бы в новом деле принять участие, я уже сказал этим людям про тебя.

– Что это за бизнес между странами, не очень понятно?

– Давай так: когда вернешься из посольства, тогда и поговорим.

Не ждали

Консул

Федор подошел к советскому посольству, потоптался возле охраны, нашел консульский отдел. Из расписания следовало, что отдел в этот день не работает.

«Эх, была не была, чему быть, того не миновать», – и нажал кнопку домофона.

– Говорите, – раздался бесстрастный мужской голос.

– Можно войти?

– Сегодня неприемный день, приходите завтра.

Клинов помолчал, подавил возникшее было, сомнение, а потом, глядя в динамик, сказал:

– Мне в Россию надо вернуться.

Замок щелкнул, на крыльцо вышел человек, доброжелательно улыбнулся и жестом пригласил войти.

В безупречном современном офисе консульства худой, с тревожными глазами бродяга казался совершенно нелепым. Затравленный взгляд выдавал страх. Бояться было чего.

Он скрывается от правосудия, от органов государственной безопасности, на нем особо тяжкое преступление – контрабанда в особо крупных размерах, контрабанда стратегического сырья, еще подлоги, подмены и много чего еще, что войдет в общий срок, охватываемый наказанием за контрабанду.

Консульство сделает запрос. Узнают, что к чему: ага, скрывается, находится под следствием КГБ, нелегально бежал за границу, изменник родины, потому что еще не истек срок давности – пять лет, – с тех пор как он имел доступ к сведениям особой государственной важности.

Стоя посреди невиданной роскоши советского консульства, он тяжело вздохнул, нерешительно переступил с ноги на ногу: «Ну да ладно, назад хода нет, решился – так терпи. Ничего, подержат где-нибудь тут, а потом этапируют в Киев, прямиком к Стецюку».

В комнату вошел человек в строгом сером костюме и протянул руку:

– Сенин, начальник консульского отдела, – представился он.

– Клинов, – промямлил контрабандист.

Сенин пригласил его в кресло, сам сел напротив.

Федор кратко изложил подготовленную версию появления за рубежом. Консул избегал уточнений и, желая успокоить беглеца, вообще не задавал вопросов.

– Когда я смогу уехать в Союз? – задал он свой главный вопрос и замер в ожидании. Вот сейчас, сейчас ему будет сказано, что надо подождать или подождите, вас сейчас проводят, а там, когда он выйдет, его возьмут под белые руки двое в темных пиджаках, и с того момента и начнется зона.

– Уехать можно прямо сегодня, – консул слегка улыбнулся, – только надо сфотографироваться для выездного свидетельства. Ближе всего фотография на Westbahnhof. Кстати, как у вас с деньгами? – приветливо поинтересовался Сенин. – Если нужно, выделим.

– Нет, нет, что вы, у меня немного есть, – Клинов был обескуражен и ошеломлен, от нахлынувших чувств подкатило к горлу, не зная, что сказать, и совсем растерявшись, он поперхнулся, закашлял.

Седой консул внимательно и сочувственно посмотрел на несчастного, все понял, поднялся, проводил Клинова к двери и сказал, чтобы тот не задерживался.

На вокзале, фотографируясь в автомате, он успокоился. Исчез привычный и безотчетный страх. Люди, город, вокзал. Только что все это было чужим и враждебным, а сейчас он идет с фотографией для выездного свидетельства, он уезжает из плена, он свободен!

…Где-то внутри слабый, но верный голос говорил, что не все так просто, но это «не просто» было на фоне свободы. Пусть эта свобода – только пока.

«Мы же вас предупреждали», – вещал тот же верный голос. – «Ну и что! Это будет потом, и неизвестно еще, как оно будет...»

Он пил кофе в консульстве, а ему готовили свидетельство на выезд. Было так хорошо и радостно, что хотелось продлить это удовольствие, чтобы не очень уж торопились со свидетельством.

Между тем в комнату вошел высокий, стильно одетый человек лет сорока пяти. Манера держаться, седеющие волосы выдавали в нем интеллигента с претензией на аристократизм.