Эд Георг Баше Контрабанда

В это время экспорт еще лицензировался. Не хотела власть допустить к экспортному пирогу всех желающих. Чтобы держать на коротком поводке, партийная власть издала постановление, в котором перечислялась вся экспортная продукция. Нарушение постановления влекло за собой уголовное наказание.

Бородатый Бухарин, как всегда, выпивший, назвал двуокись порошком – абразивным отходом производства. Название понравилось и продавцам, и покупателям.

В преступном сговоре приняли участие Клинов, Туманова, Этелла. Покупателя представлял Штуцер – классический мошенник и авантюрист, специализировавшийся на Советском Союзе и даже вступивший для этих целей в компартию республики. От продавца абразивного отхода выступал малороссийский моряк, веселый разбитной толстяк, отвечавший за приобретение бытовой техники.

Дело спорилось и ладилось. Людям на заводе в Малороссии разъяснили новое название экспортного продукта, и вот уже первые четыре мощных «Мерседеса» «Совоктранслогик» повезли сто тонн контрабанды в альпийский Штахермахер, через неделю ушла вторая партия.

Альпийская сторона поощряла представителей продавца. Были всякие подарки, не бог весть какие, но заграничные. Российская сторона любила застолье, которое было регулярным и даже чрезмерным.

Тревожная весть появилась в конце лета: вторая партия в Штахермахер не прибыла. Позвонил обеспокоенный моряк. Прошло еще несколько дней. Неопределенность наводила на всякие предположения. Например, не случилось ли чего с машинами, но в «Совоктранслогик» тоже ничего не знали и волновались не меньше москвичей и альпийцев.

Клинову удалось узнать, что груз задержан при досмотре на границе, оставлен в таможне на складе, тягачи отцеплены и возвращаются в порт приписки.

После неоднократных звонков таможня сообщила, что предполагается несоответствие названия, указанного в таможенной декларации, фактическому названию груза, находящегося в однотонных биг-бэгах. О том, что это контрабанда, пока никто не догадывается.

Грозная весточка полетела в Малороссию, Альпийскую республику, Штахермахер.

Ясность наступила в начале сентября одним недобрым утром в московском офисе «Овал интервал». Офис располагался на пятом этаже гостиницы «Кузьма». Полный неясных предчувствий, Клинов ехал в метро.

Неодолимая сила, будто не пускает, словно предупреждает о какой-то неприятности. Чем ближе он к офису, тем тревожнее чувство опасности.

В длинном коридоре люди с автоматами, суета. Испуганные лица поминутно выглядывают из комнат, но выходить боятся.

Подошел человек в коричневом костюме. У Клинова внутри захолодело и опустошилось, появилась безнадежность и усталость. Коричневый костюм, глядя мимо собеседника, бесстрастным тихим голосом вежливо объяснил, что происходит обыск, что выходить нельзя, что надо пройти в свою комнату: «Там вас ждут».

Постепенно люди успокоились, сотрудники киевского и московского КГБ переписали все деловые и пустяковые бумаги, сложили их в мешки и уехали восвояси.

***

«Овал интервал», в котором Клинов директорствовал, являлся филиалом совместного предприятия «Таиров интерфраер».

Познакомились с «Интерфраером» случайно. Узнав, что у Клинова в Альпийской республике живут деловые люди, Таиров предложил организовать филиал.

Создание филиала оказалось предельно простым: подписали три странички деклараций о взаимной заинтересованности, изготовили печать, открыли счет.

Конторе Клинова освободили в «Кузьме» трехкомнатный номер, т. е. офис, там поместили диковинный аппарат по имени факс, пишущую машинку, в шкафах поставили папки для бумаг.

Первая сделка, принесшая невиданные деньги, была совершена играючи.

Как-то сидели и пили водку в Марьиной Роще. Приехала эффектная красавица Этелла, с нею – долговязый и высокомерный Штуцер.

Штуцер русский понимает, но говорит крайне плохо. Его иностранность завораживает простого советского служащего и открывает дорогу к всевозможным махинациям. Сейчас ему внимают с восторгом и детской доверчивостью. Его авторитет непререкаем, его слово последнее и решающее. Он плательщик или представитель плательщика, что для начинающих из «Овала» одно и то же.

Огромный, с седеющей бородой Бухарин, сильно пьющий, при этом эрудированный химик, предложил продать метанол. Штуцер тут же обсудил с родиной, получил согласие, и сделка завертелась.

Получалось по сделке так: за кордон две тысячи тонн метанола, оттуда на вырученные деньги тридцать компьютеров.

Привезенные компьютеры продали, и на счет «Овала» упала куча денег. Столько денег никто никогда не видел! В небольшой квартирке на седьмом этаже дома в Марьиной Роще началось что-то невообразимое. Это был перманентный банкет.

Днем и ночью не переводились друзья, приятели, знакомые и знакомые знакомых, приносили водку. Сухого закона, действовавшего в Москве, будто бы и не было.

Банкет гудел целыми днями, а количество денег не уменьшалось, ну разве что так, слегка, но не более. Исчезла привычная нехватка денег. Но сразу привыкнуть к достатку нельзя, нельзя сразу преодолеть врожденное чувство бедности. Эх, да что там говорить: из грязи в князи.

Потому-то и казалось, что идущее следствие относится не к ним, а к другим, что ничего опасного нет, все как-нибудь образуется. Потому-то наивный Клинов с товарищами по контрабанде дело номер один всерьез не воспринимают.

Пока легкомысленные и неопытные советские бизнесмены гуляют и веселятся, зловещее следствие набирает силу. Оно раскручивается на фоне гремящих по телевидению и в прессе, небывалых и непостижимых для обывателя других коммерческих авантюр.

По чистой случайности на западной границе задержали железнодорожный состав с военной техникой, заявленной как металлолом. В Корею своим ходом, а вернее летом, ушли боевые вертолеты, в Мурманске на металлолом резали титановые подводные лодки.

Журналисты осваивали новые штампы, в которых рефреном звучало: Родину разворовывают.

Удивительнее всего, что жесткая коммунистическая идеология не вытравила ловких предприимчивых людей. Оказалось, что они терпеливо ждали своего часа, и вот этот час настал.

Контрольные органы, таможня и власть в целом сбились с ног, не зная, что делать. Не хватало специалистов, а многие из тех, что были, сами взялись за контрабанду.

Вскоре после налета чекистов на офис в «Кузьме» Клинова вызвали в бандеровский город. Лето на исходе, уютный приграничный городок усыпан каштанами. Клинова и Туманову устраивают в лучшую гостиницу города.

Вечером в ресторане они присоединяются к участникам педагогической конференции. Шумная компания гуляет до глубокой ночи или раннего утра, а в девять надо быть на допросе.

В половине девятого начинается гостиничный скандал.

Клинов и мадемуазель, во власти тяжелого похмелья, пытаются объяснить администратору, почему в их номере такой ужасный беспорядок и кто вчера пел непристойные песни.

У администрации каменные лица: «Постояльцы должны немедленно покинуть нашу образцовую гостиницу».

Постояльцы в восторге от такого предложения, но не Марковников. Ему надо начать дело номер один. Он рассчитывает стать начальником следственного управления, и ему не нужны гостиничные проблемы.

После переговоров с управлением КГБ администратор, отводя глаза в сторону, делает последнее предупреждение, и москвичи остаются в самой лучшей и образцовой гостинице славного бандеровского города.

Это первый контакт со следственным управлением КГБ, в кабинете полумрак, свет настольной лампы направлен на Клинова. Следствие начинает выстраивать дело. Марковников задает вопросы общего характера (родился, учился, работал и так далее) в угрожающей форме.

Клинов еще в Москве определился и строго держит линию пьянства: был выпивши или пьян, много пили, помню смутно или не помню. То, что, по его мнению, не влияет на дело, излагает обстоятельно.

В конце концов, следствие было вынуждено принять эту линию, тем более что другие, проходившие по делу, все как один, как сговорившись, подтверждали что, в самом деле: пил много, часто, сильно, бывало и до бесчувствия.

Через неделю они вернулись из приграничного города. Теперь не было никаких иллюзий, впереди петля, от которой не уйти.

Еще через несколько дней шалопай оказался на Малой Лубянке. Вместо Марковникова дело теперь вел Стецюк.

В маленьком обшарпанном кабинете Клинов под диктовку на трех листах написал выдержку из газеты и еще на двух листах образцы своей подписи. Росписи и диктант передали графологам, те описали особенности почерка и неопровержимо доказали подлинность клиновских подписей.

– Теперь, – обрадовал Стецюк, – мы поедем к вам домой, вот постановление на обыск.

– Что искать будете?

– Улики, подтверждающие вашу причастность к делу.

– Поедем на такси или пешком пойдем?

– Ваши шутки неуместны.

Перед домом долго стояли, ожидая, пока Кочегаров, полковник следственной группы, пригласит из института инженеров транспорта двух студентов в качестве понятых. Тем временем Клинов мысленно посылал сигналы своей подруге спрятать деньги, документы, а главное, приглашение в Варшаву от Кшыштова Дрозда.

Не получила Туманова никакого сигнала, так как второй час трепалась по телефону с закадычной подругой, грудастой Алкой, сотрудницей телевидения.

Обидно было и то, что, пока ждали понятых, из дома вышла Беднякова – бухгалтер «Овала». Смекалистая баба, чьи круглые коленки любил погладить Бухарин, сразу отметила чужой взгляд Клинова, специфических мужиков возле него и тут же за углом стала названивать мадемуазель, но все оказалось напрасно: телефон был занят пустым разговором.

Туманова продолжала самозабвенно, в подробностях рисовать приключения последних недель. Только продолжительный звонок в дверь прервал захватывающий рассказ. Стецюк, Кочегаров, второй оперативник Непейбаба, два студента в качестве понятых.

Обыск продолжался более четырех часов. Искали по всем правилам сыска. Обстучали столы, шкафы, стены, извлекли белье и одежду.

– Товарищ майор, нашел! – радостно воскликнул Непейбаба. – Понятые, подойдите сюда: сберегательная книжка с большой суммой, снятой вчера.

– Где деньги? – лукаво улыбаясь, спросил следователь.

– Потерял, – бесстрастным голосом объявил шалопай.

– Как потерял? – опешил следователь от такой наглости.

– Да вот вчера ехал в метро, был сильно выпивши, деньги в пакете, заснул, проснулся, а ни пакета, ни денег как не бывало.

– Это неправда, Федор Георгиевич! – в сердцах сказал следователь.

Клинов с подругой тяжело молчали, беспрерывно курили, держались вместе, наблюдая за чекистами.

Кочегаров пишет, майор диктует, Непейбаба рыщет и вынюхивает по всей квартире и так упрел, что вынужден был снять пиджак, под которым обнаружился на кожаной подвеске пистолет.

К концу обыска и протокола все устали и иссякли. Видно было общее безразличие и равнодушие к происходящему.

А деньги-то у входа, в ведре, на виду у всех, мимо него сто раз бегал тот, что упрел. В письменном столе, за которым Стецюк писал протокол, и тоже на видном месте лежало приглашение в Варшаву от Кшыштова, но и его умница Стецюк так и не увидел.

Самолюбие старшего следователя по особо важным делам сильно задели досадные промахи, возникшие при обыске. Через год, когда Клинов снова оказался на допросе в Киеве, выдержанный майор даже вспылил, не желая признать и поверить в то, что приглашение было у него на виду и не было замечено.

А ведь именно оно позволило командору бежать из России через Польшу, Чехословакию и Венгрию. В шикарном венгерском ресторане приграничного Шопрона, глотая пьяные слезы от безысходности, под изводящий душу чардаш, шалопай крепко выпьет и с бутылкой водки поздно ночью зашагает через границу в Альпийскую республику.

…Это все неспроста: деньги в ведре на видном месте, а особенно приглашение с вкладышем к внутреннему паспорту, позволяющее выезд за рубеж. Это работа той самой частицы, по-другому – попечителя и хранителя, оберегающего Клинова…

Обыск закончился конфискацией: в принесенный с собой мешок чекисты сложили маленький импортный телевизор, подаренный альпийцами, теннисную ракетку, диктофон и охотничье ружье бокфлинт двенадцатого калибра.

После короткого совета, убедившись, что конфисковать больше решительно нечего, киевляне вежливо попрощались и ушли.

Была середина октября.

Следующий допрос продолжался две недели в Киеве на Владимирской улице.

На прощание, отдавая Клинову повестку на двадцатое февраля следующего года, Стецюк разъяснил: «Когда приедете, Вам будет предъявлено обвинение и определена мера пресечения: заключение под стражу или подписка о невыезде».

«Стецюк, Стецюк, ну кто ж тянул тебя за язык? Зачем было об этом говорить? Ведь заключение под стражу, а это тюрьма КГБ, где он должен будет провести несколько месяцев до суда, в неизбежности которого Клинов не сомневался, его никоим образом не устраивало. Арест, тюрьма, суд, лагерь, где за нарушение вздорного запрета партийных властей Клинов проведет от восьми до двенадцати лет.

Не понял Михаил Николаевич, не уловил сути подследственного. Мало оказалось двух высших образований, вот и вышел просчет.

Не совсем так, – возразил А-Клинов – хранитель и попечитель Клинова, – нет просчета у Стецюка. Он намеренно подчеркнул именно «заключение под стражу», в расчете на то, что Клинов поймет и решится на побег.

Все прекрасно понял следователь. Он искренне сочувствовал подследственному и сделал максимум, что было в его силах»

***

Декабрь Туманова и Клинов провели в кремлевском санатории Сочи, еще сохранявшем все прелести четвертого управления. Было сыро и холодно, темнело рано, в новогоднюю ночь Клинов искупался в море.

Как только вернулись, сразу стали готовиться к отъезду.

Дело решенное, альтернативы нет, вернее есть, но неприемлемая.

Одна только мысль о лишении свободы, тюрьме, пересылках, лагерях повергала шалопая в такой ужас, что побег представлялся единственно правильным и разумным, хотя совершенно неизведанным и страшным делом.

Приглашение Клинову и Тумановой в Польшу от Кшыштова Дрозда позволило получить вкладыши в советские паспорта, разрешающие выезд за рубеж. На девятнадцатое февраля куплены билеты до Варшавы. С Альпийской республикой и польским ляхом идут напряженные переговоры. Договорились, что Этелла встретит их в Варшаве и там будет решено, что делать дальше.

Подельники, друзья, родственники, все, кто знал об отъезде, постепенно свыклись с мыслью и были уверены, что Клинов покидает Россию навсегда.

Эта мысль, сначала его пугавшая, становилась неизбежной и привычной. Все так хорошо начавшиеся дела в России свертываются, возврата нет, и вот брезжит и возникает какая-то другая, неизвестная жизнь.

Девятнадцатого февраля 1990 года в Марьину Рощу попрощаться подтягиваются свои люди. Ведь он вряд ли вернется. Прощальные разговоры. Кто подъезжал, тот и водку привозил.

Надежному человеку – старому товарищу Яничу – на сохранение отдано много денег. «Ха-ха! Говорит, что не вернется, а деньги оставил!»

На вокзале все прошло сумбурно и весело, будто проводы в пионерский лагерь. Обнимались, целовались, пели, что-то пили. Может быть, даже кто-то и плакал. Но чего не видели, того не видели. Хотя почему бы и не поплакать. Ведь точно не вернется.

***

Поезд отстукивает свой железный ритм, а беглецы, занимая все четыре места в купе, пьют дальше, обсуждая попутчиков, проводницу, предстоящую таможню, да и то, что Тумановой еще предстоит возвращаться, а вот когда и как все сложится – никто не знает.

Они почти уверены, что в их совместной жизни это последние дни. Будущее по отдельности представлять не хочется, да и не получается. И оттого подкатывает и сжимает горло.

На душе сумерки. Водка, конечно, смягчает остроту безнадежности. Но она сильно жмет, и они снова наливают. Сколько же этих рюмок, а точнее стаканов. Уж не берет водка-то, но другого способа избавиться от страха неизвестности, сейчас нет.

В Бресте, в сумрачном ночном освещении, никак не могли взять в толк, чего хотят эти люди в форме. Потом поняли – граница.

Преодолевая рвотные позывы, нашли паспорта и вкладыши. На лицах форменных людей нескрываемое осуждение. Им не нравится эта пьяная пара. За окном вагона в сумрачном февральском утре мелькают серенькие польские дома, поезд несется по чужой стране.

Водки осталось мало, но для того, чтобы подавить общее отвращение, хватит.

В огромном варшавском вокзале неожиданно встретили Лестерова. Он знал о контрабанде и не удивился, увидев Клинова.

***

– Какая встреча, Федор Георгиевич, да с такой интересной сподвижницей! – подмигнув обоим, воскликнул Лестеров с явным намеком, понятным только Клинову.

Шалопай вспомнил неприятную историю, закончившуюся легким бланшем.

Не так давно, ну, может быть, пару или тройку недель тому назад, когда возник срочный вопрос по отправке товара в Альпийскую республику, он никак не мог дозвониться Лестерову, а тот попросту в это время пьянствовал. Клинов приехал к нему домой. Транспортник был пьян, однако дело свое знал.

– Георгич, с «Совоктранслогик» я договорился, надо только сделать предоплату, – говорил он заплетающимся языком, но вполне вразумительно.

– Ну, хорошо, что так, – успокоился Клинов, – а то я уж думал, все пропало.

– Не, не пропало, Георгич, я все сделал, давай отметим.

Трясущейся рукой он налил гостю полный стакан, себе плеснул чуть-чуть, и тут в комнату, запахнувшись в домашний халатик, поправляя светлые волосы, вошла молодая женщина.

– Вот, Зин, это мой начальник, познакомься, отправляем контрабанду, и скоро будут деньги. – Он выпил, понюхал корочку черного хлеба, посмотрел на Клинова, потом на жену. – Ну, вы тут выпейте, а я немного отдохну, – и нетвердой походкой ушел в другую комнату.

– Я Федор, – Клинов протянул даме руку.

– Очень приятно познакомиться, Сашка рассказывал о вас, меня зовут Зина.

– Мне тоже очень приятно, такая неожиданная встреча с такой очаровательной женщиной, по этому случаю можно и выпить.

– Согласна с вами.

– Ваше согласие, Зиночка, дорогого стоит, ваше здоровье.

Совместная выпивка располагает людей друг к другу. Зиночка становилась все очаровательнее и, что интересно, привлекательнее.

Выяснилось, что она преподаватель марксизма-ленинизма в университете, а он коммунист с двадцатилетним стажем. Это еще больше сблизило. Они перешли на диван. Шалопай погладил открывшееся очень соблазнительное колено. Зиночка откровенно взглянула на него, и тут в комнате неожиданно появился заспанный Лестеров.

Недолго думая, Сашка звезданул начальнику в глаз, Зиночка взвизгну, хотела было убежать, но оскорбленный муж успел перехватить изменницу. Халатик остался у него в руке, голая дама инстинктивно присела, а Федор отметил ладные перси и бедра.

***

Искренне порадовавшись встрече, поговорив о текущем моменте, они разошлись. Лестеров, слава Богу, не ведая, сколько ему осталось в этой жизни, покатил на родину. Через пять лет, будучи в сильном подпитии, он будет убит в Сокольниках.

Клинов же с тяжелым сердцем, полным безрадостных ожиданий, с неунывающей Тумановой отправился на встречу с Этеллой в отель «Мариотт».

Прождав напрасно около трех часов и давно поняв, что никто не придет, москвичи совсем приуныли.

Недалеко от вокзала нашли почту, позвонили Кшиштову. К телефону не подходят. В Москву звонить – только создавать тревогу. А денег-то польских нет. Нет и привычной в Москве раскованности. Одинокие и потерянные, они медленно бредут по чужому городу.

По адресу, который указал Кшиштов, никого не оказалось. Пся крев, матка бозка. Хорошо хоть приглашение прислал.

***

Только сейчас, в безрадостной и враждебной Варшаве, мадемуазель отчетливо увидела безнадежность их положения. Ей бы остаться там, в Москве. Вовсе не обязательно было ехать вместе. Тем более что в Альпийской стране ждут только его. С другой стороны, ей хотелось побывать за границей, да и отпустить Клинова одного было бы просто свинство. Он хорошо держится, но скрыть не может, как изводят его сомнения.

Тюрьма, СИЗО, этап, лагерь, зона, заключенные. Картины иной жизни обрываются, потому что разум не хочет их рисовать.

Ночью, прижавшись, друг к другу, они сидят на вокзале среди бродяг. Спать – не поспишь, только измучаешься. Напротив них развалилась старая вонючая шлюха. Она не просто сидит или спит – она выбирает вшей из слипшихся волос и сбрасывает их на пол.

Некуда от этой публики деться. Отошли в сторону – и оказались рядом с гнусной рожей, которой пришлось отдать недопитое пиво.

Утром, кое-как приведя себя в порядок, снова отправились в «Мариотт» снова ждать встречи с Этеллой.

Не сказать, что свыклись, и не то, что утром обязательно просыпается оптимизм, а, может быть, просто надежда никогда не оставляет нас, но шли они как-то увереннее, будто не все так уж плохо.

На командоре темное, наглухо закрытое, видавшее виды пальто, темно-серая восьмиклинка из плотного твида. Мадемуазель в легкой шубке, на кудрявой головке сиреневый шерстяной шарф.

Красивая, молодая, смышленая авантюристка. Да и как иначе назвать человека, очертя голову бросившегося в сомнительные предприятия, да еще в компании с этим седым гулякой и балагуром.

События теперешней жизни во много раз интереснее и занимательнее, чем развлечения в суздальском гостиничном комплексе в компании с высокой блондинкой Лесей из украинской глуши. Мы вернемся к ее судьбе позже.

***

Так вот они и идут, с теплящейся надеждой, думая каждый свою невеселую думу.

Тем временем Этелла и Штуцер на вместительном бежевом «Мерседесе» представительского класса уже подъезжают к варшавскому вокзалу. Сами того не ведая, они опаздывают на сутки. Да и никто не ведает, потому что Клинову пить надо меньше или вообще этого не делать, раз с памятью такое творится.

Случай тривиальный: банальное пьянство отшибло память, и о том, что встреча должна быть двадцать первого, а не двадцатого февраля, пока им невдомек. А они сидят в Варшаве, клянут судьбу, звезды, свое невезение.

Так что и это недоразумение, которое не очень сильно, но все-таки нарушило план, свидетельствует:

«…Никогда и никого не вини в своих несчастьях. Все, что с тобой происходит: и плохое, и хорошее, и удачи, и неудачи, – все это сам создал или разрушил. Имей Бога в сердце – и тебе воздастся по заслугам твоим…»

Когда темно-серая кепка и легкая шубка подходили к фешенебельному «Мариотт», из представительского «Мерседеса» бежевого цвета вышел долговязый Штуцер в тонких очках. Он обогнул любимое авто, открыл дверцу и помог выйти красивой даме южного типа. Дама, обворожительно улыбаясь, близоруким взглядом скользнула по странной паре, огляделась вокруг, снова поглядела на замечательную парочку, призадумалась, потом бросилась к ним.

Ну вот, встреча и состоялась.

В субботу венгерское консульство в Варшаве закрывается в два часа. Сейчас двенадцать. Времени в обрез. Московский поезд уходит во второй половине дня, и можно успеть проводить мадемуазель.

Консульская дама, у которой голова уже пошла кругом, особенно от южной красавицы, стукает в советский паспорт Клинова венгерскую визу и на простом мадьярском говорит: «Поставила я визу, хотя делать этого нельзя, но, может, это вас устроит».

Печать в советском паспорте, который паспортом является лишь в СССР, действительно всех успокоила. Удовлетворенная компания приятно пообедала, приободрился и Клинов.

А уже через час мадемуазель Туманова со щемящим чувством смотрела из окна отъезжающего поезда на бледного и измученного Клинова. Увидятся ли они? Здесь, на варшавском вокзале, он был уверен: больше им друг друга не видать.

Сумерки надвигались прямо на глазах. Штуцер быстро и уверенно гнал авто к границе с Чехословакией. Этелла оживленно болтала с ним, а измученный контрабандист, не спавший и выпивший, дремал на заднем сиденье.

После бессонной варшавской ночи среди бродяг мягкий комфорт сладко убаюкивал. Не было Киева, следователя, контрабанды, только покой да мерное покачивание автомобиля.

Поздно ночью на пограничном переходе в Цешине поляк махнул рукой, и вот они уже на чешской стороне.

Чех же пограничник несколько раз обошел шикарный «Мерседес», как бы примеряясь к пассажирам. Потом что-то не то спросил, не то сказал, его не поняли, и тут дернул черт Клинова вякнуть: «Да мы из одной компании, что разглядываешь?»

Лучше бы молчал.

Чех как с цепи сорвался! Видно, не понравилась ему компания. К тому же он запросто чесал на русском.

Держа в руке советский паспорт Клинова с удивительной, непонятно как попавшей сюда печатью венгерского консульства, пограничник просто из штанов выпрыгивал от переполнявшего его благородного возмущения: «Очень интересная компания! Очень, ну очень интересно, как это все в одной компании!»