Эд Георг Баше Контрабанда

Старшая сестра окончила школу, хорошо усвоила испанский язык и мечтала стать стюардессой на латиноамериканских и, может быть, испанских авиалиниях.

Младшая к этому времени лишь перешла в третий класс, где была средней ученицей. В ней со всей очевидностью прослеживались талант художника и спортивные наклонности. Больше всего ей нравился биатлон, лыжи и стрельба из винтовки.

– Вот немного подрастешь, – убеждал отец, – тогда сможешь начать тренироваться в биатлоне, а пока тебе надо научиться бегать на лыжах.

– А сколько ждать?

– Думаю, года три-четыре, если очень хочется – надо выдержать, придет время – я тебе помогу.

– Я выдержу, – в этом утверждении была такая уверенность, что Клинов по-новому посмотрел на девочку: а характер у нее непростой, выдержит – это точно!

Старшая обладала ярко выраженным эмоциональным характером с очевидными способностями к журналистике, любовью к детям, младшая была совершенно другого склада: сдержанность, замкнутость, застенчивость – вот, пожалуй, что ее отличало.

Между собой сестры были дружелюбны, но какой-либо привязанности, что-то вроде наставничества старшей, между ними замечено не было.

Родители сестер были самые что ни есть советские, ничем не отличавшиеся от сотен таких же: среднего достатка, с жилищными проблемами, терпеливо сносящие повседневную во всем скудность и хроническую нехватку денег.

Была одна особенность, и родители как могли старались ее скрыть. Дело в том, что не любили они друг друга, но, как часто бывает в таких случаях, продолжали жить вместе, молча неся тяжелый крест, следуя извечной отечественной традиции терпеть ради детей.

Если младшая не улавливала витающей на четырнадцатом этаже холодности и неприязни, то старшая, безусловно, это чувствовала, распространяя уже свое неприятие на обоих родителей.

Когда школа и второй класс остались в прошлом, жизнь сестер вместе с родителями, худо-бедно продолжавшаяся много лет, получила ожидаемое и резкое изменение.

***

Лето того года сестры с отцом провели в Малороссии на Северском Донце – симпатичной тихой речке с рыбой, с заросшими живописными берегами. В посадках созрели белый налив и разные ягоды.

Отец сестер был не только ответственным сотрудником, главным механиком Ведомства по производству минеральных удобрений, которому подчинялось одно из лучших предприятий – Северодонецкий «Азот»; у него сложились дружеские отношения с директором и главным механиком.

При эксплуатации установки полиэтилена высокого давления, купленной для завода у немецкой компании, возникли технические неполадки.

Клинов вызвал специалистов: приехали немец-поставщик и сотрудник университета из Англии – разработчик того самого узла, который никак не давался русским умельцам.

Немец-поставщик – явно делец, около пятидесяти, уверенный в себе, и англичанин – не старше сорока, тихий и скромный, из университета в Бирмингеме, через переводчика обсудили с Клиновым план действий.

Клинов предложил пообедать, и, захватив с собой переводчика, они уехали в гостиницу. От выпитой водки англичанин разоткровенничался; из его пояснений Федор понял, что вышедший из строя узел изготовлен по технологии автофретирования.

Уникальность технологии заключается в повышении прочности внутренней поверхности цилиндрических металлических деталей: сосудов, труб, артиллерийских стволов и тому подобного.

На специальной насосной установке в стальной трубной заготовке создают внутреннее гидравлическое давление, значительно превышающее давление, которое развивается при выстреле. При этом происходит деформация стенок трубы: внутренние слои получают остаточную деформацию, а наружные – упругую.

После сброса давления внутренние слои металла остаются в сжатом состоянии и не дают внешним слоям возвратиться в исходное состояние.

***

Хитрого немца, который старался не оставить англичанина одного, чтобы тот по пьяному делу не раскрыл секрет автофретирования, напоить не удалось – пил не хуже русских и не пьянел, но его сумела отвлечь очень приятная девушка, в результате все остались довольны, а Клинов с тех пор стал желанным гостем на предприятии!

Вернувшись поездом в Москву, веселые и загорелые девчонки с отцом подъехали к своему дому, такси остановилось неподалеку.

— Ну вот, – повернувшись к дочерям, сказал отец, – мы приехали.

Обе девочки удивленно посмотрели на него, в машине стало тихо и тревожно.

Помедлив, он продолжил:

— Я домой не пойду, я ухожу от матери, буду жить в другом месте. Каждой из вас сейчас надо решить: идти домой или не идти и уехать со мной и больше в этот дом не возвращаться.

Младшая еле слышно промолвила: «Я пойду домой, к маме», старшая тут же заявила: «А я поеду с тобой!»

Сложившийся за многие годы семейный уклад, в котором, кроме повседневной рутины, хватало всего: праздников и будней, радостей и обид, хорошего и плохого, рухнул в одночасье.

Ставшая невыносимой жизнь обыкновенных москвичей раскололась на два новых направления, каждое из которых жутко испугало девочек.

Порвать, прекратить тяжелое для всех существование, наполненное страхом и неопределенностью, надо было давно. Но, видя, как незримые связи младшей крепко держат ее равно как с матерью, так и с отцом, глава семейства до поры до времени не мог решиться.

Дни бежали за днями. Работа в Ведомстве, частые командировки, заботы о детях, хронический недуг текущей жены, наконец, пассия – все это так плотно занимало день, что, добравшись к ночи до постели, даже не подумав хотя бы об одной супружеской обязанности, глава семьи мгновенно засыпал беспробудным сном.

Текущая, а сказать, что она дурнушка, было никак нельзя, не скрывала своих желаний и бунтовала, однако, видя полнейшее равнодушие, с обидой отворачивалась к стене и тоже засыпала, правда, сон не приносил ей ни отдыха, ни утренней радости.

Оказалось, разрубить тяжелый узел было далеко не все, чтобы позволить свободно вздохнуть Клинову и его старшей дочери Каро, которой только что минуло семнадцать лет. Новая жизнь для бездомных только начиналась.

— А где мы сегодня будем спать? – неожиданно спросила дочь, когда Руся – ее сестра – закрыла дверь такси и они остались вдвоем.

– Уважаемые, – не выдержал водитель, – счетчик я выключил, но надо и честь знать, мы как, едем или нет?

Ничего не ответив на резонный вопрос, потому что сам не знал, где, в самом деле, хотя бы приткнуться сегодня на ночь и куда сейчас они поедут, Клинов глянул на дочь и сказал водителю:

– Поехали, я покажу.

Обираловка

В начале декабря в кабинет Клинова вошел Василий Васильевич Проценко. Выглядел он совершенно необычно, можно сказать, светился и улыбался.

– Здравствуй, Федор Георгиевич, вот, зашел попрощаться, завтра с Аней уезжаем в Варшаву. Хочу сказать, что надо иметь крепкие нервы, чтобы пройти все оформительские процедуры. Полтора месяца оформлялся. Представляешь, в одном месте меня экзаменовали, спрашивали, какие партии есть в Польше, а я, честно говоря, и знать не знаю, какие партии там.

– Ну что ж так плохо подготовился, – расхохотался Клинов, – надеюсь, к нам не поступит жалоба.

– Не поступит. Ну ладно. Вот тебе ключи, имей в виду, на входной двери замок старый, разболтанный, придется повозиться, со временем наловчишься. И еще, Аня часть мебели и вещей сложила в маленькой комнате и закрыла. Тебе и дочери по комнате, на кухне есть всякая посуда. Тебе надо будет платить за квартиру, свет, газ, кажется, рублей шесть или семь. Главное: тебе от меня и от Ани большое спасибо за организацию командировки в Польшу, большое дело ты для нас сделал.

– Тебе, Василий Васильевич, я и Вениамин Николаевич желаем удачи. Возникнут проблемы – звони!

Незадолго до Нового года, в одиннадцатом часу вечера, голодные и усталые Клинов и Каро стояли перед квартирой Васи Проценко в Обираловке. Федор пытался открыть дверь, но, сколько ни бился, ничего не получалось.

– Поехали к Буровым, я больше не могу ждать, я устала и хочу спать, – Каро явно была готова расплакаться. Клинов опять и опять брался за дверь, но все было тщетно.

– Да, ты права, придется ехать к Лехе с Настей, – он безнадежно разглядывал дверной замок и думал, что вот вроде с жильем наладилось, а оказалось – нет.

При мысли снова идти по жуткому холоду на станцию, потом в разбитой и холодной электричке еще сорок минут ехать до Москвы, Клинов помрачнел. Положение было катастрофическим.

«Надо было приехать днем одному, осмотреться в квартире, – ругал он себя, – потом уж звать Каро. А так, впопыхах, вот как теперь быть?»

При всей доброжелательности Насти Буровой Клинов понимал, что заявиться ночью, теснить их, как вчера, ну совершенно невозможно. Еще раз ткнуться к родителям? Но и там последний раз отец так нехорошо посмотрел на них, что дочь сказала: «Лучше в каком-нибудь подвале, но не к дедушке с бабушкой!»

В тот самый момент, когда, вконец расстроенные, они повернулись, чтобы уйти, неожиданно приоткрылась дверь соседней квартиры.

– Василия Васильевича нет дома, – объявила пожилая дама в цветном байковом халате.

– А его и не может быть дома, потому что Вася с Аней уехали в Варшаву, – спускаясь по лестничному пролету, бросил в ответ Клинов.

– Постойте, постойте, а вы случайно не Федор Георгиевич? – оживилась соседка.

– Да, это я, а что?

Клинов остановился, Каро с надеждой обернулась.

Соседка вышла на площадку, внимательно посмотрела на Клиновскую дочь, потом обратилась к командору:

– Мне Василий Васильевич говорил только про вас, а вот про девушку, – она еще раз окинула ее внимательным взглядом, – он ничего не сказал, вот я и испугалась.

– Карина, студентка института, – представил Федор. – Сам-то, – в голосе командора соседка уловила не только раздражение, но и элемент угрозы, – господин Проценко шлет вам, мадам, горячий привет из Варшавы, он также велел передать, чтобы вы нас сегодня накормили! Вы меня поняли, мадам?

В этот момент замок решил поддаться, дверь открылась, пропустив дочь, Клинов уже в дверях обернулся:

– Так как насчет ужина, а?

– Так у меня только вареная картошка и квашеная капуста, а Василий Васильевич про ужин ничего не говорил.

– Ну что ж, картошка так картошка, а если что есть покрепче, то милости просим, ждем вас, мадам, минут через десять!

Вот так, незадолго до Нового года, в Восточном пригороде скитальцы обрели надежный кров и соседку-приятельницу, которая не раз выручала постояльцев.

Анфиса играла на гармошке, любила выпить, всю жизнь скромно зарабатывала, снимаясь в массовках на «Мосфильме».

Артем Тарасов

С Артемом Тарасовым, русским армянином, высоким кучерявым парнем, Клинов был знаком еще со времен главка.

Тогда в ЗагНИИ Артем занимался автоматикой горных машин. В уральских копях, на полукилометровой глубине горняки с удивлением посматривали на диковинную аппаратуру, которую потом сняли в связи с ненужностью, а Тарасов занялся другими не менее интересными затеями.

В научной среде позднего советского социализма главным было обосновать и утвердить тему на ученом совете. Затем доверенный коммуникабельный человек отправлялся в главк. И даже если затея носила сомнительный характер, но все было сделано как надо, деньги выделяли, и ученые жили благополучно и даже припеваючи. Таким доверенным человеком и был Тарасов.

Приветливый и обходительный, в главке у Клинова он получал поддержку и продолжал заниматься так называемыми изысканиями и общественной жизнью института.

Как только дряхлую власть в стране сменили пьющий мужик и молодые проходимцы, а порулить народным хозяйством страны дали губастому толстяку и рыжему гаеру из такой же среды, как ЗагНИИ, прикладная наука в подобных заведениях покатилась ко всем чертям и вскоре практически замерла.

Молодые инженеры отправились торговать, вернее, сказать челночить. Площади институтов сдали в аренду, пожилые сотрудники устроились, кто куда смог, а иные запили.

У многих челночить получилось гораздо продуктивнее, нежели двигать прогресс в народном хозяйстве. Исчезновение большинства научно-исследовательских институтов никак не отразилось на промышленности и сельском хозяйстве, в то же время сфера частной торговли сразу скакнула на небывалую высоту.

Параллельно с челноками образовалась прослойка из так называемых реформаторов и богемы. Богема хотела больше денег и заграничных поездок, невостребованные реформаторы рвались к власти, которая являлась источником таких благ и доходов, которые богеме просто недоступны.

Как те, так и другие обладали эрудицией, хорошо поставленной речью, но ни за что и никогда не несли личной ответственности, и потому не то чтобы не понимали, а просто не догадывались обо всем многообразии сложнейшей системы взаимосвязей и взаимозависимостей в структуре народного хозяйства страны.

Толстый губошлеп с революционной фамилией и рыжий гаер с другими пройдохами, претендующими на истину в последней инстанции, представляли собой циничное сборище, устроившее пир во время чумы.

Но не потому, что были монстрами или злодеями, а потому, что по природе своей не были государевыми людьми, так и оставшись пробирками-институтками, исповедуя исключительно личную выгоду и преклонение перед Западом.

Богема ладно, она по своей сути легкомысленна и безответственна, она всегда имела статус комедиантов и шутов. Опасна невостребованная номенклатура, зацепившаяся у власти, не обладающая гражданственностью, талантом, знаниями. Бездарность, отсутствие достоинства и чести у реформаторов – это беда непоправимая. Она и случилась.

Произошло то же, что и в 1917 году. Несомненно, что и тогда, и теперь жители страны стали заложниками предприимчивых авантюристов и заговорщиков, не согласных с собственным статусом и страстно желающих власти и денег.

Слава богу, что не развязали гражданскую войну, а то ведь до сих пор русская цивилизация никак не восстановится после октябрьского переворота.

Как тогда, так и сейчас основой воздействия на общество остается циничное словоблудие, удачно использующее подтасованные события и сложившиеся ситуации.

***

Со свойственной ему неординарностью Тарасов потянул носом, уловил могучий ветер неясных перемен, да что там ветер – ураган перемен, и отправился в маленький, но богатый северный городок.

Будучи человеком креативным, попробовал себя в разных областях и даже в самодеятельности. Скажем прямо, помыкался да и вернулся ни с чем.

А в столице его осенило, и он сколотил кооператив «Лопе де Вега». К испанскому драматургу кооператив не имел никакого отношения, но уж больно красиво звучало!

Артем первый извлек практическую пользу из бездарных действий власти. Он быстро понял, какие безбрежные возможности заработать таит переходный от социализма к капитализму период, когда нет правил, когда прежние порядки отменены, а новых нет.

Охотников, людей предприимчивых в еще непонятной, но заманчивой сфере во все времена хватало с избытком.

Для отчетов Тарасов пригласил миловидную даму, в качестве советников взял неудавшегося юриста и ловкого каталу из Сочи.

Каждый из них набрал сподвижников, и завертелась капиталистическая деятельность.

Сначала специализировались на простой перепродаже, вскоре стали получаться товарообменные сделки.

Неудавшийся юрист, человек вздорный и мелочный, из желания выпятиться демонстративно заплатил партийные взносы в небывалой по размеру сумме девяносто тысяч рублей.

Однако банальная торговля вскоре перестала устраивать Артема.

Это был уже не тот благообразный кучерявый юноша, обаятельный любимец незамужних дам, стеснительно рассказывавший о том, как машины без человека добывают под землей руду. Он понимал, что продажи на экспорт сулят такие деньги, которые и не снились, и не забыл, что Клинов хорошо к нему относился.

И вот как-то, со свойственной ему деликатностью, Тарасов предложил командору обсудить весьма интересную тему.

– Я, Федор Георгиевич, организовал кооператив. Есть основной костяк и ряд различных направлений. Появились и первые заработки, но пока все это мелочи. Нужны крупные сделки, – говорил Артем, пока шли в ресторан «Вертинский», где уже был заказан стол на двоих.

– Я, пожалуй, соглашусь, – задумчиво сказал Клинов, – знаю руководство на многих предприятиях, только это может произойти примерно через месяц или два.

– Нельзя ли побыстрее, как говорится, время – деньги!

– Я подумаю.

Отказаться от повышения

Клинова отпускать не хотели. Министр вызвал его к себе.

– Мне сказали, что вы хотите уйти.

– Да, это так.

– Куда, если не секрет?

– На вольные хлеба.

– На вольные – это хорошо…, но ведь и здесь у вас неплохо, мы вам квартиру предоставили в Марьиной роще, а это, знает ли, было очень непросто.

– Что касается квартиры, то я вам, Николай Михайлович, чрезвычайно признателен и благодарен, я знаю, что это ваша заслуга. Но ведь и я не зря зарплату получал. Вы же знаете, что нам удалось удвоить ресурсы для отрасли!

– Ну вот, а вы все-таки решили уйти. Между прочим, мы рассматриваем некоторые кадровые перестановки, и вы в них учтены с очень приличным повышением.

– Благодарю вас, Николай Михайлович, за доверие и оценку моей работы, я подумаю.

Взвесив все за и против, Клинов предпочел уйти из Ведомства.

…Не всем дана смелость расстаться со спокойной и обеспеченной жизнью и очертя голову, пуститься в неизведанное плавание, где нет ни путеводных звезд, ни лоций, а только будоражащая душу жажда приключений... конечно, не без сомнений…

С Тарасовым договорились, что командор возглавит внешнеторговое бюро, наберет специалистов, и что до первых сделок Артем будет выделять столько денег, сколько скажет Клинов.

Артем слово держал. Без разговоров главе нового бюро выделял наличные деньги – практически столько, сколько тот заявлял. Надо лишь было отчитаться, хотя бы счетами из ресторанов.

Быстро были оформлены контракты на экспорт продукции из Щекино, Новомосковска, Черкасс, Куйбышева, Великого Новгорода, Чимкента, Рустави. Готовились контракты с Северодонецком, Горловкой, Чирчиком.

Правил не было: старые - не работали, новые - писались на ходу, были сырыми и слабыми, с множеством прорех.

Директорам дали право продавать за рубеж продукцию своих предприятий, но те не знали, как эту свободу использовать. А тут Клинов, с которым немало выпито, друзья по работе и по жизни.

Со своими-то надежней. Правда, и Клинов в экспорте-импорте «ни уха, ни рыла». Через многочисленных министерских коллег был рекомендован специалист.

Дмитрий Бухарин оказался крупным, дородным человеком лет сорока с седеющей бородой. Одет небрежно, держится независимо, говорит убедительно. Бородатый химик, записной гуляка, сибарит, продемонстрировал эрудицию в химических технологиях, ум и смекалку в организации экспорта.

Вскоре, к удовольствию партнеров, обнаружилось объединяющее пристрастие к хорошему, а нет хорошего, то можно и к рядовому, застолью и развлечениям. Это обстоятельство упрощало многие деликатные моменты, которые неизбежно возникают в начальный период совместной работы, тем более связанной с большими деньгами.

Тарасов щедро финансировал деятельность, а она состояла в подготовке и заключении контрактов на продажу за рубеж, например, карбамида, или метанола, или сульфата калия, да чего угодно из того, что производилось на ста крупнейших заводах Ведомства.

Директора и только что созданные и очень сырые с точки зрения квалификации отделы внешней торговли на предприятиях, страстно хотели самостоятельно, а не через государственного посредника – Минвнешторг – что-нибудь продать на экспорт и купить на валюту не только оборудование для завода, но что-нибудь для себя. Однако, ни умения, ни опыта не было, а так хотелось.

Клинов с Бухариным все, связанное с внешней торговлей брали на себя. Заводчанам рисовались радужные картины зарубежных поездок, респектабельные иностранные покупатели, фешенебельные отели, наконец, собственные деньги, не деревянные, а зеленые, и много, много.

Все у Тарасова было на новенького: кооператив, договора, иностранцы, таможня, импорт-экспорт, доллары.

Сам Артем Михайлович прост и демократичен. Затраты, возникавшие у Клинова, компенсировал легко и без вопросов.

Не те, конечно, были деньги, очень уж немного тратилось, с его точки зрения, с точки же зрения Клинова, траты были неприлично высоки.

Так вот и во всем и всегда: одному много, другому мало!

Глава 5. Контрабандист

В завязке вся сказка…

Умей всегда быть в духе,больше

пей,

Не верь убогой мудрости людей

И говори: «Жизнь – бедная невеста!

Приданое в веселости моей».

Допрос

Идет десятый день допросов, с девяти до шести вечера. Подследственный сидит в конце кабинета за маленьким столиком-приставкой, перед ним каждое утро выкладывают свежие газеты: «Правда», «Советская Россия», «Красная звезда». За высоким окном виден один и тот же безликий дом.

Декабрь. В Киеве сухо и холодно. Снега нет, сильный пронизывающий ветер метет пыль и мусор по Владимирской улице. Все плохо, мерзко и безнадежно.

Вопросы и ответы следователь ловко печатает на маленькой пишущей машинке. В конце дня Стецюк продиктовал: «С моих слов записано верно, мною прочитано, замечаний и дополнений нет». Федор повторил слово в слово и неверной рукой подписал свой первый в жизни протокол допроса.

Тотчас А-Клинову поступило сообщение из пятидесятилетнего прошлого: «Что бы тебе ни сказали в этом учреждении, стой на своем, веди свою линию, я всегда с тобой. Твой дед».

Вечером с мадемуазель Тумановой они устраиваются в уютном ресторанчике, выпивают, тщательно разбирают линию, которую ведет майор, выстраивают логическую последовательность клиновских ответов. В номер берут сухого вина, чтобы утром, перед допросом, приободриться.

С утра у шалопая красное подпухшее лицо, особенно выделяется нос, который недвусмысленно свидетельствует о том, что алкоголь давний спутник его жизни. И это сущая правда. Утренний факел от подследственного как красная тряпка, и старший следователь по особо важным делам Стецюк не выдерживает:

– Я Вас очень прошу, пожалуйста, перестаньте приходить выпивши.

– Да я выпиваю-то всего ничего, – лукавит шалопай, – бутылка сухого и все. На самом деле выпивается больше, обычно водки. Сухое вино утром, чтобы подавить страх и похмелье.

Измученный чернобыльской радиацией, непьющий майор к вечеру валится с ног. Радикальных средств, ослабляющих действие радиации, нет. В народе существует твердое убеждение, что помогают каберне и водка. В Киеве продажу водки не ограничили, в то время как на спиртное по всей стране действует карточная система.

Два государственных умника: Меченный пятном и другой, кажется, Егорка, не мудрствуя и наивно предполагая, что все беды в России от водки, а не от их бездарности, производство алкоголя сократили, виноградники повелели вырубить, а свободную продажу – запретить. Полагая, что Бога за бороду схватили, они, как и другие вожди, считали, что лучше всех знают, чем народ живет и что ему надо...

Стецюк понимает, что его замечание по поводу выпивки безнадежно, а шалопай испытывает легкое удовлетворение. С одной стороны, он и так бы выпивал, а с другой подтверждается линия, которую упорно гнет подследственный, о том, что он многое не помнит, так как все время пил и был пьян.

Скромный кооперативный кабачок. Частное предпринимательство только-только, очень робко пробивает себе дорожку в бетонных зарослях социализма. Частник начинает с ресторанчиков, закусочных, кафе и прочей торговли. В Киеве их мало.

Преступление

Уютный киевский ресторанчик на Подоле. Водка, музыка понемногу снимают напряжение. Совершенно очевидно, что следствие по делу о контрабанде, по которому Клинов пока проходит свидетелем и остается на частичной свободе, вот-вот будет завершено.

Дело номер один поручено майору Стецюку – старшему следователю по особо важным делам. Ведет он дело квалифицированно и обстоятельно. В его группе два полковника. Они выполняют поручения старшего группы, хотя и младшего по званию и возрасту.

Стецюку тридцать пять лет. Шатен, невысокого роста, аккуратен, выдержан и приветлив. Окончил юридический факультет университета и высшую школу КГБ. При дознании не пользуется устрашением. Да и ни к чему это. Там и так страшно и жутко.

***

Дима Бухарин, советник по экспорту и приятель Клинова, вместе с заместителем директора завода в Малороссии, бывшим моряком, составил незатейливый договор о поставке в Альпийскую республику двуокиси легкого металла. Из Альп на эту же сумму предусматривалось отправить сантехнику, телевизоры, видеомагнитофоны.