Джули Дювер Невеста пепла

— Яр.

Он поднял голову. Глаза блеснули в свете свечи. Красивые. Я моргнула, прогоняя непрошеные мысли.

— Почему вы, почему ты помогаешь?

Он не ответил. Только снова уткнулся в книгу. Плечи согнулись, пальцы сжали страницу. Я вышла. В коридоре прижалась спиной к стене. Сердце колотилось. Ожоги на руках больше не болели. Только тепло разливалось от запястий вверх, туда, где пульсировал след от прорыва огня. Он взял мою боль. Просто забрал на себя, поэтому его пальцы покраснели. Я пошла в свою комнату. Половицы молчали под ногами. Я ступала легко, почти не касаясь. Записка жгла грудь: «Он хуже Берского». Нет, подумала я вдруг. Не хуже. Совсем другой. Тот, кто берет чужую боль на себя не может поступать худо. Но кто он? Ответ не приходил. Но впервые за долгое время мне захотелось узнать. Захотелось остаться и понять. Я закрыла дверь своей комнаты. За окном горел свет в библиотеке. Я смотрела на него долго. Пока веки не отяжелели, пока сон не подкрался тихо, без кошмаров.

Я проснулась от того, что Милана трясла меня за плечо.

— Барышня! Барышня Агнесия, проснитесь!

Её лицо в темноте выглядело бледным, глаза испуганными. Зрачки расширены. За окном мерцали холодные колючие звезды. Осенние. Рука Миланы оставалась тёплой, но это не его пальцы легли на плечо.. Не его холод.

— Что случилось?

— Хозяина до рассвета срочно вызвали во дворец. И за вами карету прислали. Велено собираться.

Я села. Под ребрами тупо ныло, как застарелый ушиб, который разболелся без причины. Голова кружилась со сна, но мысли уже лихорадочно заметались. Зачем? Почему? Кто распорядился?

— Карету? Чью?

— Не знаю, барышня. Сказали, ждет у ворот.

Олег. Это Олег. Он решил не ждать. Заберет силой. Я вцепилась в одеяло. Пальцы скрючились на ткани. В груди заколотилось, но дар не отозвался. Только глухой стук сердца в горле.

Милана уже тащила темно-синее платье. Ткань шуршала в ее быстрых руках.

— Одевайтесь, барышня. Я завтрак быстрый собрала, в дороге перекусите.

Она помогла мне натянуть платье, застегнула пуговицы. Пальцы у нее дрожали. Руки мои оставались чистыми. Я вдруг посмотрела на них и замерла. Ни бинтов, ни ожогов. Только розовая, чуть чувствительная кожа там, где вчера горели багровые полосы. Новая тонкая, как папиросная бумага кожа. Он исцелил.

— Барышня, идемте!

Я выскочила в коридор. Милана сунула мне в руки узелок. Теплый. Пахнущий сдобой. Домашний, уютный запах. А внутри всё дрожало. Во дворе действительно ждала карета. Черная. Тяжелая. С факелами по бокам. Факелы чадили, роняли искры на булыжник. Возница на козлах незнакомый. Лицо прятал в воротник тулупа. Я подошла ближе. Вгляделась в герб на дверце. Копье на щите. Дерево с корнями. Ясень. Я присвистом выдохнула. Оказывается, я не дышала. Свои. Не Олег. Села внутрь. Карета тронулась. Колеса заскрипели по булыжнику.

В узелке лежали пирожки с мясом и фляга с теплым взваром. Я жевала, и смотрела в окно на просыпающийся город. Дома проплывали серые, сонные. Редкие окна уже горели желтым. У ворот терема нас уже ждали. Стражи с княжескими гербами, двое дьяков, писарь с бумагой. Меня взяли под руки и повели по коридорам быстрее, чем я успевала переставлять ноги. Подол путался, сапоги скользили по мрамору.

— Срочный совет, — бросил один из дьяков. Голос прозвучал сухо, по-птичьи. — Князь ждет.

У входа в зал мы остановились. Глашатай ударил посохом. Глухой тяжелый стук прокатился под сводами.

— Боярышня Агнесия Явижская!

Я шагнула вперед. И в этот момент он, видимо, разглядел мои волосы. В свете факелов они ярко, почти огненных горели медью. Пряди пылали рыжим, как осенний лес на закате.

— Огнедева, — добавил он чуть тише, будто сам себе. Слово упало в тишину, как камень в воду. По залу прошелестел, как сухие листья под ветром шепот.

Я вошла. Все повторялось, как в прошлый раз. Длинный стол, князь во главе, члены совета, Великий Волхв. Олег по правую руку. Яр у стены, с непроницаемым лицом. Только сегодня в зале висело напряжение, которое можно резать ножом. Густой, спертый воздух, которым тяжело дышать. Я нашла Яра глазами сразу. Он стоял у стены, в тени, но я видела его лицо, его плечи, его руки, сжатые в кулаки.

Князь выглядел усталым до предела. Глаза красные. Под ними глубокие, чёрные тени. Он даже не кивнул мне. Просто махнул рукой, указывая место на лавке возле стены. Я села на жёсткие полати, и спинка врезалась в лопатки.

— Продолжим, — сказал князь. Голос хриплый. — Боярин Берский, говори.

Олег встал. Сегодня он не улыбался. Лицо жесткое, решительное. Желваки проступили под кожей.

— Княже, я требую возвращения невесты. Мой род выставляет ещё трёх боевых магов. Но нам нужен огонь. Без него мы не оборачивается, поэтому и бьется не в полную силу.

Князь поморщился. Морщины прорезали лоб глубоко, как шрамы.

— Ты знаешь, что на границе прорыв. Погибли люди. Сейчас не до свадеб.

— Это не свадьба, — отрезал Олег. Голос звякнул металлом. — Это вопрос выживания. Если огонь проснется в ней под моим началом, мы получим силу, способную переломить ход войны.

Он повернулся ко мне. Взгляд тяжелый, собственнический. Так смотрят на землю, которую хотят купить.

— Она моя по праву. Я ждал пятнадцать лет.

Его костяшки стали белыми. Как тогда, когда горела мама в его руках.

— А если огонь не проснется? — вмешался Яр. Он не повышал голоса, но в тишине зала каждое слово звучало отчетливо и ровно, как лезвие. — Если она сгорит, как ее мать? И мы потеряем последнюю Огнедеву навсегда?

— Не сгорит. — Олег сжал кулаки. — Я приму огонь. Я готов.

— Ты был готов и пятнадцать лет назад. — Яр шагнул вперед. Сапоги весом стукнули о мрамор. Тяжело. — Знание о том, как правильно принимать огонь, утеряно. Сама Агнесия не знает обряда. Ее ветвь к этому не готовили, они считались запасными, младшим Огнедевами. Никто не учил ее. И никто не учил тебя.

— Я научусь!

— Когда? Когда она уже будет гореть в твоих руках?

Олег дернулся, будто его ударили. Плечи качнулись назад. Он резко шагнул ко мне, схватил за руку:

— Пойдем. Сейчас же. Я не позволю этим.

Я вырвала руку. Резко, всем телом. Плечо отозвалось болью, но я не остановилась. Его пальцы соскользнули с моего запястья, ногти царапнули кожу. Оставили три красные полосы. Олег опешил. Рука застыла в воздухе. Будто он не верил, что я посмела. Я смотрела ему в лицо. В эти красивые глаза, за которыми зияла пустота. И тихо, почти шепотом, спросила:

— А ты уверен, что примешь мой огонь, Берский? Уверен, что не спалишь меня, как спалил мою мать?

Он побелел. Кровь отлила от лица. Кожа стала серой, как пепел. Как тот пепел, что оседал на его руки пятнадцать лет назад. В зале повисла мертвая тишина. Такая тишина, что слышно стало, как потрескивают свечи.

— Я, я не спалил, — выдавил он. — Я пытался принять. Я держал ее. Ты сама видела.

— Видела. — Я не отводила взгляда. Глаза жгло, но я не моргала. — Видела, как она горела в твоих руках. И ты ничего не смог сделать.

Князь кашлянул сухо, по-старческий. Повернулся к волхву:

— Что скажешь, отче? Он виноват?

Великий Волхв поднялся. Такой же сухой и старый как князь. С тяжелыми желтыми, в коричневых пятнах, веками напоминающими пергамент.

— Нет, княже. Олег Всеславич делал все верно. Руки протянул, огонь принимал, себя не жалел. — Он покачал головой. — Мать Боярышни сгорела не по вине рода Берских. Время упустили, дар спал слишком глубоко, ветвь оказалась слабая. Огонь не пошел, потому что не мог. Не потому что он не хотел принять.

Олег выдохнул. Бросил на меня торжествующий взгляд. В глазах блеснула влага. Облегчение.

— Слышала? Не виноват я.

Я молчала. Внутри, в груди, оборвалась нить. Тонко, как струна, которая лопнула от перенапряжения. Князь потер переносицу. Пальцы у него дрожали. То ли от усталости, то ли от возраста. Чудилось, он вот-вот примет решение в пользу Олега.

— Княже, — снова заговорил Яр. — Позволь еще слово.

Князь устало, обреченно кивнул.

— Сейчас война. Враг рвется к Спорным землям. Если Огнедева попадет в руки противника, они получат силу, способную сжечь наши города дотла. Мы не можем рисковать. Даже если Олег прав, даже если заручины святы. Риск потерять последнюю Огнедеву сейчас, когда враг у ворот, равен смерти для всего княжества. Он перевел дыхание. Грудь поднялась и опустилась. Глубоко. Размеренно.

— Пусть она останется под моей опекой. Попросим подсобить Великого волхва, княже. Если через неделю дар не проснется, верну боярину Берскому. Но сейчас, в этот момент, нельзя допустить ошибки.

Князь молчал долго. Смотрел на Яра, на Олега, на меня. Взгляд переходил с лица на лицо. Тяжелый. Оценивающий.

— Великий Волхв, — сказал наконец. — Ты согласен?

Волхв кивнул:

— Согласен, княже.

— Тогда решено. — Князь ударил ладонью по столу. Звук прокатился под сводами. Как выстрел. —Боярышня Агнесия Явижская остается под опекой воеводы Ясеня. Великий Волхв будет направлять ритуал.

Олег вскочил. Стул отлетел назад, ударился о стену.

— Княже! Я протестую!

— Против князя? — устало спросил князь. — Пшли все вон. Заседание окончено.

Он поднялся и вышел, даже не оглянувшись. Члены совета задвигались, зашумели. Олег стоял, сжимая кулаки, и смотрел на меня. Глаза его выглядели страшными. Пустыми и одновременно жгучими. Так смотрит пламя перед тем, как пожрать всё.

— Идем, — Яр взял меня за локоть. Пальцы сомкнулись. Твердо, но не больно.

Мы вышли в коридор. За спиной я слышала быстрые, злые шаги. Олег догонял.

— Агнесия, — голос его прозвучал тихо, но отчетливо. — Я все равно заберу свое. Ты же знаешь.

Я обернулась. Он стоял в двух шагах. Красивый. Уверенный. И глаза. Пустые глаза коллекционера, который смотрит на вещь. На ценную вещь, которую поставят на полку. Яр шагнул вперёд и закрыл меня собой. Плечо перекрыло Олега, его лицо, его пустые глаза.

— Ты не вещь, — сказал он. Не мне. Ему.

И повёл меня прочь. Я пошла. Не оглядываясь. Но холод от взгляда Берского ощущала спиной до самой кареты. И только в карете, когда Яр сел напротив и наши колени почти соприкоснулись, след огня на груди потеплел. Впервые за всё утро, дар отмер. Огонь вернулся, потому что знал, опасность миновала. Пока.

Под утро мне снилась мать. Она стояла в белом платье. Невыносимо яркий свет бил из-под ее кожи. Такой же молочно-белый, что я видела из-за портьеры пятнадцать лет назад. Она протягивала ко мне руки, и я бежала к ней, бежала, но расстояние не сокращалось. Ноги вязли в пустоте, как в песке.

— Мама!

Она улыбалась. Тепло, ласково, как в детстве, когда я болела и она сидела у моей кровати, гладила по голове. Ее рука пахла травой и мятой. Я вдыхала этот запах во сне, и мне казалось, что я снова маленькая.

— Мамочка, я скучаю.

— Я знаю, маленькая. Я всегда рядом.

Я почти достала до ее руки. Еще шаг, и я коснусь. Кончики пальцев уже чуяли ее тепло. Мамино, родное. Не обжигающее, не опасное. Я потянулась и почти коснулась. Но свет погас. Мать закричала. Задымилась, загорелась. Огонь пополз по ее платью, по рукам, по лицу. Быстрое жадное пламя пожирало её, как зверь, дорвавшийся до добычи. Я хотела закричать. И не могла.

— Нет! Нет!

Я рванулась к ней, но наткнулась на Олега. Он стоял на коленях, держал в руках горящее тело и кричал:

— Не могу! Не идет! Почему не идёт ко мне?!

Мать смотрела на меня сквозь огонь. Последнее, что осталось живого в этом пепле, — ее глаза. Губы шептали беззвучно:

— Не бойся, не бойся, маленькая. Твой истинный тот, кто сгорит с тобой.

А я не могла пошевелиться. Стояла и смотрела, как она превращается в пепел, как он оседает на руки Олега, на его лицо, на его кричащий рот. Пепел оседал и на меня. Я чувствовала его горечь на губах. Я знала этот вкус. Я помнила его с пяти лет.

Я проснулась от того, что горела сама. Жар шел из груди. Красный след прорыва пульсировал, разгорался, и жидкое пламя растекалось по жилам жгучей болью. Каждая вена, от плеч до запястий, стала руслом для огня. Руки засветились, когда кожа стала прозрачной, а под ней клокотало пламя. Свет шел, молочно-белый, как и у матери.

На кончиках пальцев плясали языки. Маленькие, синие, живые. Они лизали воздух, оставляя колоть на кончиках. Волосы затрещали от жара. Медные пряди вспыхнули, задымились. Запахло палёным. Я ненавидела этот смрад. Это запах смерти матери. Но сейчас так пахла я.

Сверху, на груди, сидела тень. Не человек. Не зверь. Сгустившаяся тьма давила, душила, высасывала жизнь. От нее воняло тошнотворно сладко, как от давно умершего тела. И она хрипела. Тихо, сипло, как умирающий, которому уже не помочь.

Тень не убивала. Она пытала. Душила ровно настолько, чтобы я сходила с ума от страха, но не умирала. Воздуха не хватало. Легкие горели, рвались, но вдохнуть не получалось. Я бесполезно дергалась, но тень плотно сидела, тяжело. В глазах темнело. Мир сужался до черной точки в центре. Я попыталась закричать, но из горла вырвался только хрип. Руки царапали грудь, пытаясь сбросить тьму, но пальцы проходили сквозь нее, как сквозь холодный, липкий дым.

Пламя внутри металось, билось, искало выход. Руки горели все ярче, пальцы светились, волосы трещали. Огоньки на кончиках пальцев стали выше, потянулись к тени, но не могли ее достать.

— Помогите, — прохрипела я. — Помогите.

Сил на мысленный крик уже не нашлось. Только этот сиплый, страшный шепот. Гортань дергалась впустую. Тьма сгущалась. Я теряла сознание. Края зрения уже затянуло серой пеленой. И в этот миг дверь распахнулась.

Яр, босиком, в одних ночных штанах, с голым торсом. влетел в комнату. Грудь вздымалась. Волосы взлохмаченные, глаза горят бешенством. Он бежал. В руках ничего, только голые ладони.

Я впервые видела, его широкую, мускулистую, с тонкими белыми шрамами на рёбра, грудь. Старые шрамы, или от меча, или от когтей. Он увидел тень и рванул к кровати.

— Изыди, тварь! — закричал он. — Словом рода, кровью предков, силой Ясеня. Прочь!

Слова ударили, как плеть. Воздух взорвался магией, комнату залило холодным голубоватым светом. Яр вцепился голыми пальцами в тень. И рванул. Я видела, как его пальцы погружаются в черноту, как в грязь. Тень заверещала, забилась, но он держал. Рвал её с моей груди, с моего сердца, с моей жизни. На его руках вздулись вены, мышцы напряглись до предела. Тёмные толстые жилы проступили под кожей. Он рычал звериным, яростным рыком, который шел из самой глубины груди.

Тень завизжала. Забилась, но он рвал ее, отдирая от моей груди, пока черные клочья не рассыпались в воздухе, не растаяли без следа. Визг резко оборвался. Наступила тишина. Звонкая гулкая пустота. Яр стоял надо мной, тяжело дыша, сжимая кулаки, с которых капала маслянистая чёрная жидкость.

Я почти задохнулась. Наконец жадно вдохнула и закашлялась. Холодный воздух ворвался в легкие. Живая. Он шагнул ко мне, всмотрелся в глаза, в губы, в кожу. Взгляд метался по моему лицу, ища признаки жизни.

Я видела, что его руки пылали чернотой. Там, где он касался тени, кожа вздулась волдырями, почернела и дымилась. Из них сочилась тёмная влага. Чернота ползла по его рукам вверх, извиваясь как змея, как порча, как смерть.

— Яр.

Он покачнулся. Сделал шаг, еще один. Рухнул на край моей кровати. Сел, тяжело дыша, привалившись плечом к столбику балдахина.

— Жива? — спросил хрипло.

Я кивнула. Слова не шли. Я смотрела на свои руки. Они все еще светились, но слабее. На пальцах плясали языки пламени. Синие огоньки устало лизали воздух, затухая. Сорочка обгорела, дымилась. Под ней кожа покрылась мелкими пузырьками, как после солнечного ожога. Пузырьки натянулись, казалось тронешь и лопнут.

— Порча, — выдохнул Яр. — Не убить хотели. Напугать. Сломать тебя. Чтобы сама сдалась.

— Олег?

Он покачал головой. Поморщился. То ли от боли, то ли от сомнения. На лбу прорезалась глубокая складка.

— Не знаю. Может, он. Может, тот, кто хочет, чтобы ты боялась огня. Чтобы дальше гасила его в себе.

Я смотрела на него и впервые видела его таким. Не собранным. Не холодным. Живым. Взбудораженным. С бешено колотящимся сердцем, которое я слышала даже на расстоянии. Я поняла, что он бежал ко мне, как только услышал зов.

— Ты обжегся, — прошептала я. — Из-за меня.

— Пустое. Заживет.

Он попытался встать, и не смог. Качнулся, оперся о кровать. Руки дрожали, ноги не держали. Я протянула руку. Медленно, боясь, что он отстранится. Пальцы покалывали, то ли от слабости, то ли от страха. Я коснулась его груди там, где бешено колотилось сердце. Кожа горячая, влажная от пота. И в этот миг огонь, все еще живший в моих пальцах, потек в него.

Тонкими золотыми нитями. Тёплыми. Живыми. Они побежали по его коже, впитываясь, исчезали. Всполохи скользили по груди, по плечам, по рукам. Волдыри на его руках побледнели, подсохли, перестали дымиться. Чернота уходила, сменяясь живой розовой кожей. Яр замер. Резко, удивлённо втянул воздух сквозь зубы. Глаза расширились. Зрачки стали огромными.

— Что ты?

— Не знаю, — прошептала я. — Само.

Он не отстранялся. Смотрел. Дышал. В его глазах застыло то, от чего у меня внутри все переворачивалось. Темное, живое, страшное. И одновременно теплое. Мы смотрели, не шевелясь, как мой огонь течет по его телу, исцеляя. Смотрели и не могли оторваться друг от друга. Тяжелая длинная тишина, наполненная тем, что нельзя назвать словами, повисла между нами. Густая, как мед, и такая же сладкая.

Под ложечкой разлилось сладкое тягучее тепло. Оно растекалось от живота к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Он поднял руку. Медленно, будто через силу. Коснулся моей щеки. Мир остановился. Кончики пальцев горели остатками моего огня, еще жившего в них. Я замерла. Перестала дышать. Смотрела в его светлые глаза и не могла отвести взгляд. Моя рука потянулась к нему, но остановилась в воздухе, не коснувшись. Пальцы замерли в волоске от его щеки.

— Агнесия.

Голос сел. Он сглотнул, попытался снова. И не смог. Кадык дёрнулся вверх-вниз. Слишком близко. Слишком горячо. Слишком. Я залилась краской. Щеки горели, и уши, и даже шея. Он резко встал. Отшатнулся, будто обжегся. Подобрал с пола то ли платок, то ли тряпку, бросил через плечо:

— Запри дверь. На все засовы. Я пришлю Милану.

И вышел. Дверь закрылась. Неровные быстрые шаги затихли в коридоре. Он почти убежал. Я сидела на кровати, прижимая руку к груди. Сердце колотилось так, что ребра болели. Каждый удар отдавался в висках, в запястьях, в горле. Я провела ладонью по щеке. Там, где касались его пальцы. Кожа ещё помнила. Или это мой огонь всё ещё жил в нём и возвращался ко мне. Я не знала. Знала только, что не хочу, чтобы это уходило. Я посмотрела на свои руки. Огонь угас, осталось только легкое свечение. Кожа под пузырьками перестала болеть. Словно дар, выплеснувшись, забрал часть боли. Пузырьки подсохли, стали плоскими. Я легла на подушку, все еще чувствуя на щеке затухающее прикосновение его пальцев. Как отпечаток. Как клеймо. Как память на всю жизнь.

За окном занимался осенний серый рассвет, но сегодня он казался золотым. В коридоре тихо. Но я знала, что он не спит. Думает обо мне. Так же, как я о нем. Я закрыла глаза. Запах гари еще висел в воздухе. Но под ним пробивался его дух. Дерево и железо. Огонь в груди пульсировал ровно, спокойно, как его сердце, которое я ощущала даже сквозь стены. Внизу живота сладко, тревожно тянуло. Томление затаилось, как зверь перед прыжком.

Когда Милана постучала в дверь, я уже оделась. Платье застегнула дрожащими пальцами.

— Барышня, господин велел передать, что ждет вас в библиотеке.

Я кивнула. Спустилась вниз. Холодные каменные ступени. Я считала их машинально, чтобы отвлечься. Яр стоял у окна, спиной ко мне. Плечи прямые, но голова чуть опущена. Он смотрел во двор. А может, просто в пустоту. На столе лежала стопка книг, разбросана куча свитков. Отдельно, на углу, лежало пожелтевшее дело, перевязанное перетертой старой бечевкой. Казалось, дотронешься, и она рассыплется. Он обернулся. Обожженные руки очистились. Моя магия сделала свое дело. Ни следа от черных волдырей. Только новая розовая кожа на кончиках пальцев.

— Садись, — кивнул на стул.

Я села. Ждала и предчувствие беды поднималась к горлу.

— Я ездил к деду Игнату, — сказал он ровным, без эмоций голосом, но пальцы, сжимающие край стола, побелели.

— И?

— Дом сгорел. Ночью. Со всеми, кто там жил.

Я замерла. Воздух встал в горле. Глубоко в груди глухо сжалось.

— Нашли семерых. Все погибли.

Слова падали в тишину, как камни в воду. Каждое слово, как всплеск, а потом тишина.

— Как? Как это случилось?

— Пожар. — Яр покачал головой. — Странный. Огонь не тронул соседние постройки, только их дом. Словно целились.

Я смотрела на него и не верила. Не могла поверить. Внутри, от живота к горлу, сжимая гортань, поднималась тяжелая тёмная тоска.

— Ты знал, — сказала я тихо. — Знал, что он мой единственный свидетель.

— Да.

Он не оправдывался, не прятался. Просто смотрел в глаза. Тяжелым прямым взглядом.

— Когда приехал туда утром, там уже головешки дымились. Дым еще стоял столбом.

Я молчала. Воздух вокруг начал дрожать. Волны жара расходились от груди, от места прорыва. Огонь разливался по рёбрам, по животу, по рукам.

— Агнесия, — Яр шагнул ближе. — Ты горишь.

Я посмотрела на руки. Они светились ровным золотым светом. Не больно. Лишь жар, смешанный с тоской. Свет с рук струился мягкий, как закатное солнце.

— Я не чувствую, — прошептала я.

— Это дар. Откликается на горе.

Он протянул руку и замер, не касаясь. Спросил взглядом. Я коротко кивнула. Его холодные пальцы коснулись моего запястья. Свет погас, втянулся обратно в грудь. Пламя ушло под кожу, как вода в песок.

— Спасибо, — выдохнула я.

Он не убрал руку. Смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло то, от чего сердце забилось чаще. Он прятал это глубоко, но сейчас оно на секунду выглянуло.

— Я забрал записи из архива, — сказал он, кивнув на дело.

Я развязала бечевку. Узел поддался не сразу. Развернула ветхие листы. Ломкая сухая бумага пахла пылью и временем. Сухой язык летописи. Даты, имена, печати.

«Ритуал активации огня Симаргла.

Огнедева — Огнеслава Явижская, первородная кровь.

Маг, давший заручины — Всеслав Берский.

Во время обряда, когда огонь уже начал разгораться в Огнедеве, в зал ворвался боярин Погранец из южных земель с дочерью. Берский, увидев их, изменился в лице, оттолкнул Огнедеву и отказался продолжать. Огнедева погибла от магического выгорания».

Я перечитала три раза. Слова не менялись. Буквы стояли на месте. Сухие. Безжалостные.

— Смотри дальше, — тихо велел Яр.

Я перевернула лист. На полях виднелась приписка знакомым бабушкиным почерком. Буквы мельче, но тверже. Бабушка всегда писала так, будто вбивала слова в бумагу.

«Я свидетельствую, так как сама видела, как боярин Погранец с дочерью улыбались, когда сестра моя сгорала. Улыбались и смотрели на Берского. А он смотрел на них».

У меня полыхнуло внутри. Жар поднялся от живота к сердцу, сжал его раскаленными пальцами.

— Бабушка видела, — прошептала я. — Она все видела.

— Да.

— А дальше? Что с той девицей?

— Берский женился на ней. Но детей боги не дали. Спустя десять лет она умерла. Он женился снова. На матери Олега.

Я смотрела на Ярина, пытаясь осмыслить. Мысли метались, сталкивались, рассыпались.

— Значит, Олег сын от второй жены?

— Да. Первая так и не понесла.

В голове щелкнуло. Как замок, в который попал ключ.

— Война, — сказала я. — Она же на южных землях идет. Там, откуда тот боярин с дочерью.

Яр медленно, тяжело кивнул.

— Ходят шепотки, — сказал он тихо, — что после того обряда твой прадед проклял Берских и ту девицу. Чрево её стало пустым. А род Берских не может оборачиваться. Медведь не отзывается.

Я сжала бумаги. В груди снова запульсировал жар, но теперь не от горя, а от ярости. Чистой ярости, горячей, как огонь, который наконец нашел выход.

— Он убил сестру моей бабушки. Улыбаясь.

Я подняла глаза на Яра. Мы стояли слишком близко.

— Ты защищаешь меня, — спросила я. — Из жалости? Или потому что и тебе нужен мой огонь?

Он смотрел долго.

— А если я сам не знаю? — ответил он тихо и отвел взгляд, смотря в окно, на рассвет. Свет падал на его лицо, делал глаза прозрачными и беззащитными. Провел устало, растерянно рукой по лицу. Ладонь прошла по лбу, по щеке, по подбородку. Как будто он стирал невидимую грязь. Медленно, через силу, поднял руку. Осторожно коснулся моей щеки. Почти несмело. Как человек, который держит драгоценность и боится уронить.