Джули Дювер Невеста пепла

Ставня дрогнула сильнее. Щёлкнул засов, значит кто-то поддел его ножом. Щелчок ударил по нервам, как плеть, как пощёчина. Я дёрнулась всем телом. И воздух кончился.

Я открыла рот, и не смогла вдохнуть. Грудную клетку сдавило, как железным обручем. Гортань дёргалась впустую. Ни вдоха, ни выдоха. Слюна стала густой, липкой, как смола. Я попыталась закричать, но из горла вырвался только сиплый, страшный хрип. Как у умирающей птицы.

Пламя в груди рванулось. Жар лизал рёбра изнутри, обугливая лёгкие. Мне казалось, что сердце бьётся в последний раз.

Тьма подступила с краёв, и всё, что осталось это маленький кружок света в центре. И в нём виделась тень человека.

Ставня распахнулась. В проёме мелькнула фигура, человек в тёмном перекинул ногу через подоконник. В руке блеснул кинжал. Клинок поймал свет свечи, как короткую, злую вспышку.

Я метнулась к двери. Ноги не слушались. Я ударилась плечом о стену, устояла, рванула снова. Тупая, горячая боль прострелила от плеча к шее. Рука легла на холодную ручку. Металлическую. Мысль мелькнула, что мой жар может расплавить её.

Жар. Он ударил из груди, из самой глубины. Жидкое пламя потекло по жилам, по венам, разливаясь жгучей болью. Кожа налилась жаром, покраснела, начала светиться. Руки вспыхнули и я увидела, как кожа засветилась изнутри, как побежали по пальцам золотые нити.

Металл ручки под моими ладонями задымился, зашипел. Запахло горелым железом. Ручка раскалилась добела. Я замечала, как она светится в темноте, как плавится под моими пальцами, как капли металла падают на пол, прожигают доски. Я не чувствовала боли. Только жжение. Только крик, который не мог вырваться наружу.

И в голове, без голоса, одним отчаянным криком: ПОМОГИ!

Яр ворвался через секунду. Дверь вылетела, сорванная с петель мощным ударом. Щепки брызнули в стороны. Он влетел в комнату, как пуля. Босой, в белых ночных штанах, с мечом. Он ещё не проснулся, но уже искал цель. Лицо белое, а глаза дикие, страшные, как у зверя, почуявшего кровь. Волосы растрёпанные.

Убийца уже спрыгнул с подоконника, рванул к нему с кинжалом. Яр даже не уклонился. Меч взлетел и опустился одним страшным, точным движением, смертельным. Тёмный блеск клинка рассёк воздух, вошёл в плечо нападавшего, вывернулся, и убийца с воем отлетел к стене. Вой раздался звериный, нечеловеческий. Короткий, оборванный, как крик, который задушили. Удар был такой силы, что камень треснул. По стене побежала паутина тонких линий.

— Беги, — выдохнул Яр. — Передай хозяину, что следующий сдохнет.

Человек вскочил, зажимая рану, метнулся к окну и исчез в темноте. Только чёрная в свете свечи кровь осталась на подоконнике. И звук. Тихий, влажный. Кап. Кап. Кап.

Яр не стал преследовать. Развернулся ко мне. Я стояла у стены. Трясло. Зубы стучали. Внутри всё горело. Сердце билось где-то в горле, я чувствовала вкус крови на языке. Руки всё ещё горели. Золотой свет угасал, оставляя на коже багровые полосы. Новые ожоги. Свежие. Кожа пузырилась, краснела, натягивалась. Пузыри лопались, из них сочилась прозрачная влага. Яр подошёл. Взял мои руки. Осторожно. Его пальцы, как лёд. Моя кожа словно пламя.

— Ты позвала, — сказал он хриплым голосом. — Я услышал.

Я смотрела на него. Губы шевелились, но слов не было. Он осторожно касался пальцев. Будто боялся, что я сломаюсь. Повернул к свету. Смотрел долго. На ожоги, на старые шрамы, на багровые полосы, которые ещё пульсировали.

— Сильно болит?

Я мотнула головой. Соврала. Он понял. В горле стоял ком, не проглотить.

Он легонько провел пальцем по свежему ожогу. Холод его пальцев смешался с жаром моей кожи. Два ощущения столкнулись и на секунду погасили друг друга, и я вздохнула. Впервые за последние минуты. Вздохнула полной грудью, без хрипа, без боли.

— Дар просыпается. Это хорошо.

— Х-хорошо? — выдохнула я. Сиплый, срывающийся голос показался мне чужим. — Меня чуть не убили.

— Но не убили. — Он не отпускал моих рук. Смотрел в глаза своими светлыми, почти прозрачными в сумраке. — Ты жива. Ты позвала. Я пришёл. Это главное.

— Ты, как услышал?

Он помолчал. Долго. Слишком долго для простого вопроса.

— Не знаю, — сказал наконец. — Просто услышал.

И вдруг в коридоре раздались шаги. Глухой, тяжелый топот многих ног, бежали несколько человек.

Яр дёрнулся, но не отпустил меня. Только повернул голову. Мышцы на шее напряглись, проступили жилы. Они вздулись, как канаты, как верёвки, которые вот-вот лопнут.

В дверях показалась — растрёпанная Милана, в накинутом платке, с круглыми от ужаса глазами. Платок сполз на одно плечо.

— Господин! Что случилось? Я слышала...

Она замерла на пороге. Рот приоткрылся. Потому что Яр стоял посреди комнаты, прижимая меня к себе. Крепко, жёстко, обеими руками. Моя голова уткнулась ему в грудь, я слышала, как бешено колотится его сердце. Совсем не так спокойно, как голос минуту назад.

Я уткнулась лицом в его твёрдую грудь. С каждым его дыханием мои губы почти касались горячей кожи его ключицы. Я чувствовала, как бьётся его сердце — не под рукой, а всем телом, через тонкую ткань рубашки, прямо в мою скулу. Я кожей чуяла, как под тканью рубашки перекатываются мышцы. Внизу живота разлилось то самое, чему я не знала названия. Не боль и не страх, а что-то тёплое и пугающе-сладкое. Мне хотелось прижаться сильнее, чтобы он не отпускал. А от стыда хотелось отстраниться, оттого, что служанка смотрит и сейчас всё поймёт.

Я резко отстранилась. Слишком резко. Его руки соскользнули с моих плеч, но пальцы на секунду задержались. На одно биение сердца. А потом отпустили. Я и не заметила, когда он успел меня обнять. Не заметила, когда по щекам потекли слёзы. Просто в какой-то момент поняла, что лицо мокрое. Горячее и солёное на губах. Я не могла вытереть и слёзы текли, по его рубашке, как вода из переполненной чаши, оставляя тёмные пятна. Он не возражал.

От него пахло сном, деревом, железом. Рубашка на спине была мокрой от пота, он тоже бежал. Тоже боялся. Милана смотрела на нас. В её взгляде мелькнуло удивление, потом что-то тёплое, понимающее. Она опустила глаза, будто увидела то, что не должна была. Щёки её порозовели.

— Лекарку Анишку кликни, — бросил Яр через плечо, глухим, но ровным голосом. — Быстро. Воды горячей и чистые бинты.

Миланка исчезла. Пятки быстро, дробно застучали по коридору. Яр держал меня ещё секунду. Потом осторожно отстранил, усадил на кровать. Руки его ушли медленно, будто нехотя. Пальцы отрывались от моих плеч по одному. Мизинец, безымянный, средний. И каждый палец оставлял на коже холодный след. Когда оторвался последний, я чуть не схватила его за руку. Не давая уйти. Не смогла. Он наклонился, заглянул в лицо:

— Сейчас придут. Осмотрят. Обработают. Ты в безопасности.

— Я, я не могу дышать. — прошептала я.

— Это дар. Он откликается на страх. Пройдёт. — Он помолчал. — Ты молодец. Позвала.

Он смотрел на мои ожоги, и что-то менялось в его лице. Не страх. Не жалость. Что-то другое. Как будто он видел не меня, а кого-то ещё. Кого-то, кого не смог спасти.

— Я не дам тебе сгореть, — сказал тихо.

Он уже поднялся. Подошёл к окну. Схватил ставни, захлопнул их с такой силой, что дерево треснуло. Щепка отлетела, ударилась о стену. Задвинул засов. Проверил, крепко ли. Пальцы быстро, привычно пробежали по металлу.

— Больше никто не влезет, — сказал, не оборачиваясь и вышел.

Из коридора донёсся его громогласный, злой голос, командный:

— Стража! Ко мне! Немедленно!

Я слушала, как он кричит на стражу. Голос звенел металлом, отскакивал от каменных стен. Кто-то попытался оправдаться. Яр рявкнул так, что я вздрогнула.

— Начальника стражи ко мне! Чтоб через минуту был здесь! Обшарьте двор, сад, все окрестности! Кто пропустил убийцу? Лично шкуру спущу!

Он ушёл. Белая рубашка мелькнула и пропала за поворотом. А я осталась. Одна.

В комнату вбежали женщины. Милана и ещё две, с полотенцами, с плошками, с травами. Засуетились вокруг, начали обрабатывать ожоги. Руки у них были быстрые, умелые, пахло ромашкой и календулой.

Пожилая лекарка Анишка бинтовала мне руки, нашёптывая старые заговоры. Бинт лёг на ожог, и на секунду я сквозь боль, я ощутила тугое, ровное давление, как будто кто-то взял мою руку в свою и не отпускал. Так держал меня он.

— Барышня, вы как? — Милана заглянула в лицо.

— Не надо. Я в порядке.

— В порядке она, как же, — фыркнула пожилая лекарка. — У девки дар едва не прорвался, руки горят, а она в порядке. Вы лежите, барышня. Силы берегите.

Я легла. Смотрела в потолок. Тени от свечи дрожали на балках, как живые, как мои пальцы, когда он держал их. В коридоре раздавался его железный голос. Он разносил начальника стражи, таким голосом каким отдают приказы перед боем. Я закрыла глаза. Веки были тяжёлые, горячие. И в темноте снова увидела его лицо. Бледное. Ресницы дрожат. Он испугался. За меня. Слово стучало в висках. За меня. Не за огонь. За меня.

Под бинтами, под ожогами, под красным следом шевельнулось что-то тёплое. Не огонь, тише. Мягче, спокойное, незнакомое. Не жар дара. Другое. То, которое приходит, когда кто-то держит тебя за руку и не отпускает. Я положила голову на подушку и уснула без страха. Спокойно, без сновидений потому что он был рядом. За стеной. На страже. С мечом. Я почему-то знала это. И спала спокойно. Дар внутри не метался. Он мурлыкал, как кот, устроившийся у очага. Рядом с ним он был дома.

Утром я проснулась от того, что кто-то тихо позвал:

— Барышня... Барышня Агнесия...

Милана стояла у кровати с тазом воды и чистым полотенцем. За окном светло и солнце пробивалось сквозь ставни, рисовало золотые полосы на полу. Пылинки медленно, сонно танцевали в этих полосах.

— Который час? — спросила я, садясь. Голос хриплый, горло саднило. Под веками сухо, песчано жгло, будто туда насыпали соли.

— Уже полдень, барышня. Вы спали как убитая. Лекарка велела не будить, дать отдохнуть.

Я опустила глаза на свои руки. Бинты пропитались мазью, но были чистыми, свежими. Пошевелила пальцами. Больно, но терпимо. Боль отдавалась тупая, далекая, как заживающий ожог.

— Давайте умою, — Милана смочила полотенце в теплой воде. — Руки-то у вас заняты.

Я кивнула. Она осторожно, бережно провела влажной тканью по моему лицу, будто я была хрустальной. Вода приятно холодила кожу, смывала остатки ночного кошмара. Полотенце пахло ромашкой.

— Лицо не тронуто, — сказала Милана, вытирая меня. — Анишка говорила, дар всегда в груди разгорается, потом по рукам идет. До лица редко доходит. Повезло вам.

— Повезло, — эхом отозвалась я.

Она помогла мне встать, подвела к сундуку с одеждой. Половицы под босыми ногами оказались теплые, видно, снизу топили.

— Какое платье наденете? Вот это, синее? Или может, зеленое?

— Синее. Оно закрытое.

Милана ловко помогла надеть и привычно, застегнула все пуговицы, расправила складки.

— Спасибо, — сказала я, когда она закончила.

— Не за что, барышня. Сейчас лекарку позову, она обещала зайти.

Она вышла. Дверь закрылась мягко, но я услышала, как щелкнула щеколда. Я подошла к столу, где стоял вчерашний, еще свежий букет ромашек и полыни. Провела пальцами по нежным, холодным лепесткам, те скользили между пальцами, как вода. И замерла. Под вазой, прикрытая краем листа, лежала сложенная бумажка.

Я взяла. Развернула. Бумага дешевая, серая, с неровным краем. Почерк незнакомый, корявый. Буквы прыгали, налезали друг на друга. Чернила бурые, не чёрные, может, разведенная сажа.

«Беги, пока можешь. Он хуже Берского».

Сердце пропустило удар. Кровь застучала в ушах громко, тяжело, как молот по наковальне. Он хуже Берского. Кто? Яр? Когда подбросили? Ночью, пока я спала? Утром, пока Милана ходила за водой? Я вспомнила голос Олега: «Он хуже Берского». И голос Яра: «Ты позвала. Я услышал». Кто из них лжёт? Кто из них пишет эти корявые буквы? Я сжала листок в кулаке. Бумага громко хрустнула, как выстрел.

— Барышня, — в дверь постучали. — Лекарка Анишка пришла.

Я быстро сунула записку за пазуху, почти машинально. Холодная, чужая бумага скользнула под ткань и легла рядом с красным следом. Села на кровать. Вошла пожилая женщина, с сухим морщинистым лицом. Светлые, выцветшие глаза смотрели остро, ничего не упускали. В руках держала холщовую сумку, пахнущую травами.

— Ну-ка, показывайте, что там у вас, — сказала она без лишних слов скрипучим, как старая дверь голосом. Я протянула руки. Она ловко размотала бинты, осмотрела багровые полосы от ожогов на запястьях, на пальцах. Цокнула языком. Звук вылетел сухой, как треск.

— Заживает. К вечеру спадет краснота. Но беречь надо, не мочить, не напрягать.

Её пальцы были шершавыми, тёплыми, пахли мятой и землёй. Она смазала руки новой мазью и запахло знакомо горьким и терпким. Перевязала свежими бинтами.

— А это выпейте, — она протянула маленькую плошку с темной жидкостью. — Отвар от слабости. Горький, но полезный.

Я выпила, давясь. Во рту остался полынный привкус. Язык сразу стал сухим, шершавым. Выпила до дна, хотя горчило так, что слезы выступили на глазах. Лекарка ушла. Её тяжелые, старческие шаги ещё долго шаркали по коридору. Я осталась одна. Сидела на кровати, сжимая под платьем записку, и пыталась унять мысли, которые метались в голове, как птицы в клетке. Мысли бились о стенки черепа. Туда-сюда, без выхода. Берский открыто требует моего дара. Готов взять в жены, владеть, использовать. Он страшен, но он хотя бы честен в своей жестокости. А этот, этот воевода. Ничего не обещает. Заботится, охраняет, обнимает ночью. Но что ему нужно на самом деле? Тоже пламя? Или что-то другое? В дверь постучали. Стук был тихий, вежливый.

— Барышня, — Милана заглянула. — Господин велел передать, что ждет вас к обеду. Спуститесь?

— Да. Сейчас.

Я встала, поправила платье. Пальцы дрожали, путались в складках. Записка лежала под тканью, на груди. Я чувствовала ее каждый миг. Острый край бумаги царапал кожу и это было почти приятно. Боль напоминала, что я жива.

В столовой наваристо пахло едой, сытно, по-домашнему. Густой, обволакивающий запах мясного бульона, печеный хлеб, топленое масло. Яр сидел во главе длинного стола, перед ним дымилась тарелка. Увидел меня и кивнул, указал на место рядом.

— Садитесь, Агнесия. Проголодались небось?

Я села. Стол ломился от яств. Борщ, блины стопкой, каша с растопленным мясом в глубокой миске, яблоки моченые в плошке, булки с маком, масло сливочное, сметана в глиняном горшочке. Отдельно стоял мед в золотых, влажных сотах, и мелко капал на скатерть.

— Это все, нам? — спросила я.

— Обед, — коротко ответил Яр. — Ешьте. Силы нужны.

Милана налила мне борща. Я опустила ложку и хлебнула горячий, наваристый, а мясо таяло во рту. Рядом положила блин, полила медом. Мед потек по блину, собрался в янтарную лужицу.

Яр ел быстро, но аккуратно. Несколько раз поднимал глаза, глядел на меня. И снова опускал. Смотрел коротко, но каждый раз, как в сердце.

— Агнесия, — сказал он, отодвинув пустую тарелку. — Расскажите, что вы чувствовали ночью. Когда дар проснулся.

Я замерла с ложкой у рта.

— Жар, — сказала после паузы. — Сначала не могла дышать, думала, что задохнусь. А потом пламя потекло по жилам. Как раскаленное масло. По венам, по костям. Больно.

— А когда позвали меня?

Я помолчала. Ложка опустилась в тарелку.

— Я не звала. То есть, это было не словами. Просто закричала в голове. Я даже не думала, просто...

— Просто позвали, — кивнул он. — Я услышал.

— Как?

— Не знаю. — Он смотрел в окно, будто там прятался ответ. Свет падал на его лицо, делал глаза прозрачными. — Но услышал. Это, редкость. Значит, связь есть.

Я насторожилась. Спина выпрямилась сама.

— Какая связь?

— Между нами. — Он перевел на меня прямой, тяжелый взгляд. — Ваш дар, он выбрал меня. Как проводник. Как цель. Я не знаю точно. Но это важно.

Я опустила глаза в тарелку. Борщ остывал.

— Вы ищете способ? — спросила тихо. — Как пробудить дар без моей смерти?

— Да, в древних книгах, в летописях, я ищу, как раньше будили пламя Симаргла. Как принимали жжение мужчины. Великий Волхв сказал, что Берский пятнадцать лет назад что-то не выполнил, но что именно он не объяснил. Говорил только про упущенное время и слабую второстепенную ветвь рода.

Я подняла глаза.

— Вы думаете, он мог принять дар, если бы знал как?

— Не знаю. — Яр покачал головой. Движение было медленное, тяжелое. — Но мне нужно понять, что произошло тогда. Чтобы не повторить ошибку.

Он помолчал, потом спросил:

— У вас есть родня? Дальняя? Может, кто-то из старших помнит те времена?

Я задумалась и пальцем сама собой провела по гладкому, скользкому краю тарелки.

— Был дед Игнат. Старый волхв. Он помогал мне с бумагами. Но я не знаю, родня ли он нам. Просто старик, который знал бабку.

— Где живет?

— У старого кладбища, за городом.

Яр кивнул. Кивок вышел короткий, деловой.

— Хорошо. К вечеру вернусь и может, успею заехать к нему, расспросить. А вы пока отдыхайте.

Он поднялся. Стул отъехал назад с глухим скрежетом. У дверей остановился:

— Агнесия. Я найду способ. Обещаю.

И вышел. Дверь тихо и плотно закрылась за ним. Я осталась одна. Смотрела на остывающий борщ, на блины, на пустой стул. На стуле еще осталась вмятина от его тела. Я достала записку. Развернула. Перечитала корявые буквы.

«Беги, пока можешь. Он хуже Берского».

Бумага дрожала в пальцах. Кто написал? Кто хочет, чтобы я боялась единственного человека, который меня защитил? Я разгладила скомканную бумагу. Сложила вдвое. Сунула обратно. Я не знала, кто написал. Но я сохраню ее. Как оружие. Как улику. Как напоминание, что здесь, в этом доме с лебяжьими перинами и ромашками, у меня есть враг. Я узнаю кто. Надо думать. Надо разобраться. Но сначала надо дожить до вечера.