Джули Дювер Невеста пепла

— Что это было? — спросила я хриплым слабым голосом.

— Ты. Твой дар. Ты сожгла всех тварей. Усилила щит рода Ясеня. Запечатала проломы. — Его пальцы всё ещё держали моё лицо и не отпускали. Он говорил отрывисто, не веря сам себе. — Я никогда не видел такой силы. — Пальцы его дрожали на моих щеках.

Он помолчал. Потом отвёл взгляд, сжал челюсти. Желваки прокатились под кожей.

— Нам нужно ехать к князю. Срочно. Это нельзя скрывать. Твой дар, он может спасти княжество.

Он поднялся. Протянул мне широкую, перемазанную, или его, или чужой кровью.

— Встать можешь?

Я взяла его руку и потихоньку встала. Ноги дрожали, но я устояла. Его пальцы обхватили мои плечи и крепко сжались. Внизу снова закричали, там подходила подмога. Яр отступил и шагнул к выходу, но на пороге остановился и обернулся.

— Агнесия. Ты спасла нас всех. Спасибо.

И вышел, тяжело ступая по лестнице. Я осталась одна. Среди пепла и пустоты. Чёрный, лёгкий пепел кружился в воздухе. Я тихонько всхлипнула и зажала рот рукой, чтобы не разреветься. Я спасла, мой огонь спас. Может, дар не проклятие?

Я посмотрела на свои руки. На них не осталось ожогов. Только лёгкое свечение, угасающее с каждым мигом. Свет уходил с кончиков пальцев, таял на коже. В коридоре послышались шаги. Бегали лекари, слуги, стражники. По дому разносились крики, плач и приказы. Дом оживал.

Я стояла посреди пепелища и впервые не боялась. След дара на груди бился ровно, спокойно, как сердце, которое наконец поверило. Огонь проснулся, и не убил, наоборот — спас и защитил.

Казалось, что мама смотрела на меня и улыбалась. «Не бойся, — сказала она тогда. — Твой истинный — тот, кто сгорит с тобой». Яр горел рядом, и не сгорел. Что это значит?

Я осталась одна. Сидела на полу, среди пепла и тишины, и смотрела, как трясутся руки. Всё тело била мелкая неостановимая дрожь. В комнате пахло тленом и сырой золой, и этот запах въедался в ноздри, в волосы, в кожу и не выветривался. Серый налёт плотным слоем лежал везде. На подоконнике, на кровати, на моих руках. В голове вертелась одна мысль. Жива, я жива.

По коридору разносились тяжёлые шаги, приглушённые голоса. Дверь распахнулась, и двое стражей вошли, не глядя на меня. Они подняли тело своего командира и вынесли молча, лишь сапоги громыхали по полу. Я посмотрела на тёмное пятно, оставшееся на месте, где он лежал. Кровь уже начала подсыхать, темнеть. Бурое пятно на сером камне — вот и всё, что осталось.

Милана вошла следом с ведром и тряпкой. Увидела меня, замерла на миг, потом опустила глаза и принялась быстро, нервно тереть пол, размазывая кровавую воду. Тряпка чавкала по луже, вода в ведре стала грязно-бурой.

Внутри оборвалась нить. Слёзы хлынули без предупреждения, я каталась по полу, зажимала рот рукой и выла. Главное не закричать, но слёзы текли и текли, горячие, солёные. Рыдания сотрясали тело. Плечи ходили ходуном, зубы стучали.

Милана подняла голову. Увидела меня и побледнела.

— Барышня, барышня Агнесия.

Я попыталась вдохнуть и не смогла. Воздух застрял в горле, перекрытый спазмами. Грудь сдавило железным обручем. Я захрипела, хватая ртом пустоту.

— Барышня! — Милана бросила тряпку, метнулась ко мне, но я отстранилась, забиваясь в угол. — Я сейчас! Я сейчас! Ведунью позову!

Она выбежала. Пятки быстро, отчаянно застучали по ступеням в коридоре. Я осталась одна, хрипя и подвывая от паники. Под рёбрами жгло, как заноза, которую не удалось вытащить. Не могу, не могу дышать. Я царапала горло, пытаясь разорвать невидимую удавку. В глазах темнело. Мир сужался до чёрной точки.

Лекарка вбежала через минуту. Упала рядом на колени, схватила мои руки, начала тереть, растирать, бить по ладоням.

— Дыши, девонька, дыши! — и она быстро зашептала заговор. — Светом предков, силой рода, дыханием жизни.

Ничего не помогало. Я хрипела, билась в судорогах. Губы уже посинели, ногти стали лиловыми. Лекарка побледнела:

— Магия кончилась, милая. В битве всю истратила. Не могу, не могу тебя достать.

— Яр, — прохрипела я. — Яра.

Милана, стоявшая в дверях, рванула прочь, только подол мелькнул. Я проваливалась в темноту. Перед глазами плыли круги. Холод поднимался от ног к груди, к горлу.

Дверь распахнулась. Яр, весь в чужой крови, ворвался в комнату. Рубаха разодрана, на лбу грязь пополам с потом. Левая рука перевязана, и сквозь повязку уже проступало алое. Он упал на колени рядом, схватил меня, прижал к груди так сильно, что затрещали рёбра. Его сердце бешено колотилось прямо мне в ухо, быстрее моего.

— Дыши, — хрипло выдохнул он. — Дыши, дыши, прошу тебя, дыши.

Я смотрела в его полные ужаса глаза.

— Яр, — просипела я.

— Дыши, Агнесия. Просто дыши.

Он гладил меня по спине, по голове, по волосам. Его руки тряслись сильнее моих. И от этой человеческой слабости, не магической, не героической дрожи мне вдруг стало легче. Он такой же живой, настоящий, и рядом. Я вдохнула. Рвано, со всхлипом, но вдохнула.

— Хорошо, — сказал он. — Ещё раз. Дыши. Я здесь. Я рядом.

Я дышала. Смотрела на него и дышала. Рыдания стихали, превращались в тихие всхлипы.

В коридоре дико, страшно закричала женщина. Долгий надрывный крик потери. Я вздрогнула, но Яр только крепче прижал меня к себе.

— Тихо. Это просто Милана. Она нашла кухарку. Тебе не нужно туда идти. Ты со мной.

Он не отпускал. Его тёплые, живые пальцы гладили мои щёки, вытирали слёзы. Я замечала, как иногда они задерживаются на коже чуть дольше, чем принято. Как кончики пальцев слегка дрожат, когда касаются губ.

— Я здесь, — повторял он тихо. — Ты не одна.

И эти простые слова пробили последнюю стену. Я заговорила. Слова вырывались обрывками, я сама не понимала, что говорю:

— Я видела... мама... белое платье... Она светилась... вся... а потом... хлоп… и нет. Пепел. Олег держал... а она... она рассыпалась... а я за портьерой, маленькая, я ничего не могла... Я смотрела и ничего... ничего...

Я захлёбывалась слезами, ужасом. Слова лились потоком, их невозможно остановить.

— А сегодня... эта тварь... она лезла ко мне... и я думала, сейчас тоже... как мама... сгорю... и ты... ты там внизу, я видела, как ты бежишь, как падают люди... я думала, ты не успеешь... я думала...

Он слушал. Молча, не перебивая. И в его глазах стояла боль.

— Я боюсь, Яр. Каждую ночь боюсь. Что лягу спать и не проснусь. Что огонь... он сожрёт меня... как маму. Что никто... что я для всех только... только огонь.

— Агнесия. — Он взял моё лицо в ладони. — Посмотри на меня.

Я посмотрела в его светлые глаза.

— У меня тоже ничего не осталось. — Он усмехнулся — горько, устало. — Магия кончилась. Есть руки и сердце.

Он говорил это, и его большие ладони лежали на моих щеках и мелко, едва заметно дрожали, от усилия держать себя в руках. Вместо ответа я крепко сжала его пальцы и не отпускала. Его дыхание сбилось, всего на мгновение, но я заметила. Грудь вздымалась чаще, зрачки расширились.

В коридоре снова застучали молотки, слуги заколачивали окна. Кричали люди. Кто-то командовал. Жизнь продолжалась. А мы сидели на полу, среди пепла, и смотрели друг на друга. Между нами зарождалось нечто, чему я не знала названия, но чуяла каждой клеткой.

— Знаешь, — сказал он тихо. Голос его сел, стал хриплым. — Когда я увидел тебя рядом с этой тварью... я впервые в жизни испугался не за род, не за войну. Я испугался, что не успею. Что ты исчезнешь.

Я молчала. Слова застряли в горле, но пальцы продолжали сжимать его руку, и по венам разливался жар его тела. Он оглядел комнату. Разбитое окно, чёрные пятна на стенах, пепел на полу. Лицо его стало жёстким.

— Здесь нельзя оставаться, — сказал он тихо. — Пойдём.

Он легко, будто я ничего не весила, подхватил на руки и понёс. Я прижалась лицом к его груди. От него пахло потом и ещё другим запахом, от которого кружилась голова. Я вдыхала его, и тело становилось ватным. Мы вышли в коридор. Я зарылась лицом в его рубаху, чтобы не видеть разрухи. Его пальцы вжались в мою талию, он прижимал меня крепче, чем позволяли приличия.

Дверь открылась. Я уловила запах его спальни. Нотки ореха и душистых трав, и чуть-чуть металлом. Так пахло им.

Он опустил меня на постель. Перина жёстче, чем у меня, но я утонула в его запахе и тепле.

Яр сел рядом, у изголовья. Одной рукой сжал мою ладонь, второй гладил по голове, по волосам. Спазм в груди расходился, дышать становилось легче.

— Спи, — сказал тихо. — Я посижу рядом.

По коже разносилась дрожь его пальцев.

— Ты не уйдёшь? — прошептала я.

— Нет, не бойся.

Его пальцы медленно, успокаивающе водили по волосам, задерживаясь на затылке, слегка массируя кожу. По позвоночнику пробегали мурашки, собираясь внизу живота сладким тягучим теплом. Свет свечи сочился сквозь веки, я слышала его сбитое дыхание и тепло его пальцев. Он сидел на постели и смотрел на меня, и сердце забилось чаще. От такой близости и защищённости я впервые за много лет уснула без кошмаров, тихим, глубоким сном. Огонь внутри не метался, он спал вместе со мной. Рядом с ним.

Я проснулась оттого, что рядом никого не оказалось. За окном занимался серый рассвет. В доме ещё пахло гарью. Рука, протянутая в полусне, наткнулась на сбитую подушку. Втянула слабый ореховый запах и сжала едва остывшую подушку в руках. Зажмурилась, вдавив в неё лицо, пока перед глазами не поплыли круги. Грудь сдавило. Я села на кровати, кутаясь в одеяло. Дыхание вырывалось паром. В ушах звучало эхо голоса: «Я рядом».

В доме стояла тишина, в отдалении стучали молотки. Мастеровые продолжали чинить разбитое. Я встала. Ноги подогнулись, тело била мелкая противная дрожь. В выбитые окна ворвался сквозняк, гулял по коридорам, заглядывая в сорванные двери. Босые ступни обжигал ледяной пол. Я накинула платок поверх сорочки и спустилась вниз по студёным ступеням, непроизвольно считая их. Ноги сами принесли на кухню. Там топилась печь, пахло хлебом и травяным взваром. Угли тлели в очаге, даря тепло.

Я налила себе в кружку горячего питья из стоящего на краю печи горшочка. Сладкий, медовый, с мятой, он обжёг горло, разлился приятным теплом внутри. Но дрожь не проходила. Я села на лавку у стены, обхватила кружку руками и прижалась к ней щекой. В кухне, как на островке покоя, тихо потрескивали дрова, тело расслабилось, млея, забыв про ужас ночи.

Из библиотеки послышался странный приглушённый говор, будто голос шёл издалека.

Я поставила кружку и на цыпочках, босиком по ледяному полу, двинулась к библиотеке.

Подойдя ближе, замерла и сквозь неплотно прикрытую дверь, щель осталась в палец шириной, заглянула. В библиотеке на стене у окна висел старый, натёртый до блеска серебряный диск на цепочке. Он светился тусклым болотным светом, и из него доносился слабый, надтреснутый голос.

Яр стоял спиной ко мне, перед этим зеркалом, в глубине которого мерцало бледное лицо измождённого старика. Кожа да кости, глаза провалились, губы синие.

— Сын... силы... в крови сколько? — просипел он.

Яр покачал головой. Плечи напряглись, пальцы, вцепившиеся в край магического зеркала, побелели.

— Почти нет, отец. Ночью в битве много ушло. Навьи прорвались в дом. — Он помолчал и добавил глухо: — Я истратил почти всё. На восстановление уйдут дни. Может, неделя.

— Неделя... — старик закашлялся, зашёлся в хрипах, содрогаясь всем телом. — Не протяну столько, сын. Если огонь не... не получишь...

Он замолчал, собирая последние силы. Воздух со свистом вырывался из его груди.

— Любой ценой! — выдохнул он обречённо. — Слышишь?! Любой! Иначе... иначе мы все...

Голос оборвался. Старик в зеркале схватился за грудь, забился в кашле, и изображение померкло. Свет погас, и зеркало стало просто тёмным серебром. Яр стоял, не двигаясь, сжимал и разжимал бледные пальцы. Он медленно, тяжело кивнул туда, где только что отражалось лицо его отца.

Под рёбрами, там, где спал огонь, рухнуло. Зубы резко стукнули, или от холода, или от страха, всё смешалось в голове. Яр замер и медленно, очень медленно повернул голову и увидел меня, босую, в одной сорочке, с платком на плечах, стояла в дверях и смотрела на него.

— Агнесия... — начал он, делая шаг ко мне.

Я попятилась, мотая головой.

— Не надо. Я слышала.

— Ты не так поняла...

— Я всё поняла. — Голос сорвался. — Ты такой же, как все. Только руки и сердце, да? Только и твои руки тянутся к огню. А сердце... у него есть цена. Любая цена, Яр? Любая?

— Агнесия, — он сделал ещё шаг. — Я не это имел в виду. Я не отдам тебя огню. Клянусь.

Я развернулась и побежала вверх по лестнице, в свою комнату, прочь от него. Слёзы текли по щекам, капали с подбородка. Ледяной воздух из разбитых окон рвал горло при каждом вдохе, ступени били по босым пяткам, сердце колотилось в горле, мешая дышать. Влетела в свою спальню, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Здесь пахло им, его ореховый с горчинкой запах остался с ночи. Я вдыхала и задыхалась. Запах душил. Обнимал и душил одновременно. Я сползла по двери на пол, обхватила колени руками. Сидела, смотрела, как на стене дрожали тени от веток за окном. Я смотрела и не видела, перед глазами стоял его кивок. Медленный, обречённый, как приговор.

Кончики пальцев онемели от холода. Губы пересохли, потрескались. За окном разгорался розовый рассвет, но я не чуяла его тепла. Под ключицами остро закололо, словно туда воткнули иглу и забыли вытащить.

В коридоре раздались быстрые шаги. Дверь содрогнулась от удара. Я стиснула зубы.

— Агнесия! Открой!

— Уходи. — Горло сдавило, и голос сорвался.

— Открой, нам надо поговорить.

— Я всё слышала. Любая цена, воевода. — Слова падали, как камни.

— Это отец! Он умирает...

— Вы все одинаковые! Один обещает, другой клянётся, а обоим нужен лишь мой огонь, не я! — крик сорвался на хрип, горло перехватило и обожгло болью. — Ты и Олег! Соревнуетесь, кому я достанусь! Но Олег честно говорит: станешь женой, если отдашь огонь. А ты... ты врёшь!

— Я не вру!

— Меня предупреждали, что ты хуже Берского. Я, дура, тебе поверила. — Голос дрогнул на последнем слове.

— Кто?

— Неважно.

— Агнесия, открой.

— Нет. — Я сильнее вжалась спиной в дверь, словно это могло его удержать.

Дверь дрожала под его кулаком. Удар, ещё один. Ещё.

— Ты не права!

— Уходи! — заорала я. — Не хочу тебя видеть! Уходи!

Последний удар, и всё стихло, я сидела на полу и слушала, как затихали его удаляющиеся шаги, тише, ещё тише.

Ушёл. Слёзы текли непрерывно, я зажимала рот, чтобы никто не услышал. В комнате пахло им. Я ненавидела этот запах. И хотела вдыхать его вечно.

Я сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в стену, не думая ни о чём. Свеча догорела, и воск застыл некрасивой лужицей. За окном стоял полдень, а я всё сидела, прижавшись спиной к двери, и смотрела в трещину на стене.

В коридоре ветер гулял по разбитым окнам, неся запах гари и первого снега. В дверь тихо постучали.

— Барышня... — раздался голос Миланы. — Там... там боярин Берский приехал. С Великим Волхвом. Князь прислал, велят спуститься.

В груди затянулся узел. Я попыталась встать, но ноги затекли, тело ломило. Я постояла, пока колени перестали дрожать, и отперла дверь. Милана стояла бледная, с красными глазами, наверное, тоже не спала ночью.

— Где они?

— В библиотеке, барышня. Господин Яр... его нет, он уехал на рассвете.

Уехал, не попрощавшись. Я криво усмехнулась, позволила Милане помочь одеться и спустилась вниз. В библиотеке пахло воском и старой бумагой. Олег стоял у окна. Солнце било ему в спину, лицо оставалось в тени. Великий Волхв сидел за столом, разбирал старые амулеты. Медные пластинки тихо звякали в его пальцах.

— Агнесия, — Олег шагнул ко мне, взял за руку. — Как вы? Я слышал о нападении. Вы целы?

— Как видите.

Великий Волхв подошёл, взял за запястье. Долго молчал, водя пальцами по венам. Потом поднял глаза, в которых полыхнуло торжество.

— Огонь... он усилился, — выдохнул он. — Сильно. Почти пробился. Ещё немного, и дар проснётся в полную мощь.

Он смотрел на меня, как на сокровище.

— Барышня, вам нужно в капище, к алтарю.

— Позже, — оборвал Олег. — Сначала дело.

Великий Волхв промолчал, но глаз от меня не отводил. Олег кивнул и достал из сумки магическое тёмное, с тусклым серебром зеркало. Поставил на стол, провёл рукой. Серебро замерцало, и по краю зеркала пробежал холодный синий огонёк.

— Князь приказал собрать досье на всех, кто претендует на огонь, — сказал Олег. — У меня есть доступ в тайный отдел. Посмотрите.

В глубине зеркала замерцало изображение. Воевода стоял в своей библиотеке и говорил с невидимым собеседником. Голос доносился обрывками:

— ...нужен огонь... без него род погибнет...

Олег махнул рукой по зеркалу, и картинка сменилась. Яр у князя в зале совета. Размахивал руками:

— ...прошу передать девицу Явижскую моему роду. Как наиболее пострадавшему на войне...

Олег смахнул ещё раз. Появился Яр рядом с приближёнными:

— ...заручины Берских будут исполнены. Вернём ему девку, когда сделаем своё дело...

Олег взмахнул в последний раз, и изображение погасло. Зеркало стало просто тусклым серебром. Я смотрела на своё нечёткое отражение, и ледяная крошка осыпалась по позвоночнику вниз. Олег медленно положил на стол несколько свитков с княжеской печатью на каждом.

— Это ответы на его запросы по тебе, Агнесия, — сказал он негромко. — Можешь проверить печати.

Я развернула один. Требование передать «огненный потенциал» роду Ясеня. Подпись воеводы и его печать.

— Зачем... — прошептала я.

— Ему нужен лишь огонь Симаргла, — перебил Олег. — А ты без надобности.

Он взял мои руки мягко, но настойчиво сжал пальцы.

— Я знаю, ты мне не веришь. Решила, что я хочу огонь любой ценой. Да, хочу, но я вместе с огнём беру и тебя. Станешь женой и хозяйкой дома, матерью моих детей. А он... — кивнул на зеркало, — он заберёт твой дар и выбросит.

— А без огня я тебе нужна? — спросила тихо.

— Без огня нет. — Он усмехнулся. — Твой дар — это всё, что в тебе ценно. Для меня, для князя, для Ясеня. Я честен. Ты даёшь огонь, я даю имя, дом, детей. Будешь боярыней Берской. А он что даст тебе?

— Но если ваш род... проклятие... вы не сможете принять...

— Смогу. — Перебил жёстко. — Пятнадцать лет готовился. Приму.

Великий Волхв за его спиной согласно закивал.

— А если нет? Если сгорю, как мать?

Олег прямо посмотрел в глаза.

— Я буду держать до последнего.

Перед глазами промелькнуло, как мать горела в его руках, как свет бил из неё, её крик и пепел.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Знаю. — Он погладил по щеке. — Но выбора нет, огонь нужно отдать. Либо я, либо он.

Я отшатнулась, и плечи дёрнулись назад. Спина ударилась о книжный шкаф. Острый угол впился между лопаток.

— Мне нужно подумать.

— Думай. — Олег улыбнулся. — Я заеду завтра.

Они вышли из библиотеки, и тяжёлые шаги затихли в коридоре.

Я осталась одна, опустилась на стул. В груди от отчаяния и боли просыпался огонь. Он рвался наружу, но я держала его внутри, сжав кулаки, из последних сил.

— Что мне делать? — спросила я в пустоту.

Секунда, две тишины. Только свеча потрескивала, догорая. Никто не ответил.