- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Джули Дювер Невеста пепла
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я вскочила, подбежала к рукомойнику. Босые ступни зашлепали по половицам. Плеснула водой в лицо. Вода потекла по шее, за ворот сорочки, ледяными ручейками скользнула под ткань. Попала на красные полосы на запястьях, и зашипела. Я коротко вскрикнула от боли, по-звериному. Подняла глаза на мутный осколок, и отшатнулась. Плечи ударились о стену. Глаза. Они стали красными. Не воспаленными, именно красными, как у тех, в ком просыпается огонь. Радужка горела. Алая, с золотыми прожилками. Огонь Симаргла зажигал меня изнутри. Бабушка рассказывала: «Когда дар подходит близко, глаза горят. Это кровь рода закипает».
В дверь застучали. Кулак бил часто, тревожно.
— Боярышня Агнесия! — голос Агафьи. Высокий, почти визгливый. — Там опять от князя! Велят явиться! На совет магов!
Я зажмурилась. Открыла глаза глянула. Глаза всё такие же красные. Золотые прожилки стали ярче. Идти такой? Все увидят. Поймут. Но если не пойду, хуже. Ослушание.
Я натянула платье, стараясь не смотреть на руки. Пальцы дрожали, путались в завязках. Кончики их горели, будто я держала их над свечой. Чистые, плотные бинты спрятали новые ожоги. Ткань больно касалась горячей кожи. Я шипела, затягивая их туже. Волосы распустила, чтобы закрыть лицо. Потупила взгляд, авось не заметят. Пряди пахли осенью. Дымом.
Карета ждала у крыльца. Лошади всхрапнули, пар вырвался из ноздрей. Утро выдалось холодное. Всю дорогу я сжимала в кулаке подол и пыталась не думать о том, что сейчас будет. Ткань тревожно шелестела под пальцами.
Зал совета встретил сумраком и холодом. Длинный стол, чужие суровые лица. Свечи горели неровно. Пламя дергалось от сквозняка. Когда я вошла, ближайшая ко мне свеча вспыхнула ярче. Пламя колыхнулось в мою сторону, как будто тянулось к родному огню. Я отвернулась. Князь сидел во главе стола. Плечи устало опущены. Под глазами темные круги. Олег откинулся на спинку кресла, он сидел по правую руку князя, и сегодня не улыбался. Выглядел напряженным, как сжатая пружина, пальцы барабанили по столу, выбивая быструю, нервную дробь.
Дальше за столом сидел Великий Волхв, который щупал мой дар на пиру. Потом еще несколько бояр. Бороды длинные, плечи широкие, тяжелые перстни на пальцах. И в конце стола, я заметила Ярина, в тени, с непроницаемым лицом.
Когда я вошла, он поднял голову. Свет от свечей упал на его резкое, скуластое, с глубокими тенями под глазами лицо. И я увидела, как его зрачки расширились при виде меня.
— Боярышня Агнесия Явижская, — объявил писарь. Голос у него оказался тонкий, как птичий.
Князь кивнул, указал на стул. Я села, стараясь держать руки под столом. Пальцы сцепила в замок. Бинты шуршали друг о друга. Под ними горели красные полосы. С каждым прикосновением боль вспыхивала острее. Глаза я старалась прятать, смотрела вниз.
— Мы собрались, чтобы решить дело о заручинах, — начал князь. — Род Берских требует исполнения договора пятидесятилетней давности. Невеста достигла совершеннолетия.
Я подняла голову:
— Княже, я подала прошение. Эти заручины недействительны, потому что пятьдесят лет назад их род.
Князь поднял руку, останавливая меня. Ладонь была широкая, в старческих пятнах. Кивнул Олегу. Берский встал. Стул отъехал назад с глухим скрежетом. Голос его звучал резко, жестко, без обычной сладости:
— Заручины заключены моим дедом и прадедом этой девицы. Один договор на все поколения. В нем сказано: род Явижских обязуется передать огонь Симаргла роду Берских в момент активации. Род Берских обязуется принять огонь взяв в жены девицу. Срок исполнения не ограничен. Договор действует, пока не будет исполнен. Мой отец струсил. Это его позор. Но я, не отец. Я готов принять огонь. Твой огонь Агнесия мой по праву.
У меня внутри всё обмерло. Холод поднялся от живота к горлу, сжал гортань изнутри, как будто там, под кожей, его ладонь сомкнулась, перекрыла воздух. Князь нахмурился, потер переносицу. Пальцы у него были желтые от табака.
— Великий Волхв, что скажешь? Есть ли в ней огонь?
Волхв поднялся. Подошел. Я протянула руку, стараясь, чтобы бинты не сползли. Он сжал мои пальцы. И снова меня коснулся его жар, только теперь сильнее. Чужой жар вползал под кожу, прощупывал, искал. Его пальцы были сухие, твёрдые, с длинными ногтями, которые царапали кожу.
В голове вспыхнуло. Мама. Белое платье, свет бился из-под кожи, крик. И губы шептали «Не бойся... твой истинный... тот, кто сгорит с тобой...»
— Агнесия! — голос волхва вырвал из видения.
Я моргнула. Глаза защипало.
— Искра есть, — сказал он князю. — Слабая, едва теплится. Но есть. Дар спит глубоко, почти погас. Разбудить его можно только по доброй воле девицы. Принуждение убьет искру навсегда.
Князь нахмурился:
— Значит, если она не захочет огня не будет?
— Не будет.
Олег дернулся. Кулаки ударили по столу, и свечи качнулись.
— Но проклятие! Мой род.
— Проклятие снимется, только если огонь отдадут добровольно, — оборвал волхв. — Иначе сгорит и она, и огонь.
В зале повисла тишина. Густая, вязкая, как мед на морозе. В этот момент из тени поднялся Ярин. Голос спокойный, ровный:
— Княже, позволь слово.
Князь кивнул и Яр вышел в центр. Половицы скрипнули под его весом. Он шёл, и воздух между нами нагревался.
— Мы на пороге войны. Каждый маг на счету. Здесь у нас последняя Огнеслава, с единственным шансом раздуть огонь Симаргла. Если мы ошибемся, если допустим принуждение. Её огонь погаснет навсегда. Род Явижских прервется. И мы потеряем силу, которая могла бы спасти тысячи жизней на границе.
Олег вскочил:
— Ты смеешь попрекать меня? Мой род имеет право! Это наш огонь по крови!
— По крови. Да, — Яр не повышал голоса. — Но огонь не терпит насилия. Твой отец уже ошибся. Еще одна ошибка. И всё кончено.
Он повернулся к князю:
— Давайте проверим. Дайте мне неделю. Я возьму боярышню под опеку, и мы попробуем разбудить дар по доброй воле. Без давления. Без принуждения. Просто дадим ей время и покой.
Олег сжал кулаки. Костяшки побелели, кожа натянулась.
— А если не разбудится?
— Тогда пригласим Великого Волхва. Пусть он попробует еще неделю. Если и за две недели искра не разгорится, значит, дар мертв. Я верну невесту жениху. И не буду требовать огня для войны.
— Две недели?! Я ждал пятнадцать лет!
— Подождешь еще две, — отрезал воевода. — Если огонь проснётся, тогда соберем новый совет и решим его судьбу. Если нет, то получишь невесту назад. Но если мы сейчас, сгоряча, заставим её. Огонь погаснет. И ты останешься ни с чем.
Олег побелел от ярости. Краска отлила от лица и кожа стала серой, как пепел. Повернулся к волхву:
— Ты можешь разбудить огонь быстро?
Волхв покачал головой:
— Не могу. Только если сама захочет.
— А если она не захочет?
— Тогда огня не будет.
Олег заскрипел зубами. Звук вышел тихий, но в тишине зала его услышали все. Сел. Взгляд его стал тяжелым, задумчивым и опасным. Глаза ушли вглубь, зрачки сузились.
Князь обвел взглядом присутствующих:
— Кто за предложение воеводы?
Волхв поднял руку, и его сухая, коричневая кисть взлетела вверх. Еще два боярина. Ярин Ясень стоял, глядя на князя. Князь помолчал. Потом кивнул:
— Быть по сему. Боярышня Агнесия Явижская переходит под опеку воеводы Ярина Ясеня для пробуждения дара сроком на семь дней. По истечении срока, если дар не проснётся, начнёт будить дар Великий Волхв, на это еще семь дней. После решение об огне Симаргла принимает совет.
Он ударил ладонью по столу:
— Решено.
Олег вскочил:
— Я протестую! Это мое право! Только я должен принять огонь! Только мой род имеет на это право!
Князь поднял руку:
— Протест принят. Но решение остаётся за советом. Заседание окончено.
Он вышел. Сапоги гулко простучали по мрамору. Олег стоял, сжимая кулаки. Потом медленно повернулся ко мне. Улыбнулся. Улыбка показалась страшной, неживой. Губы растянулись, обнажая зубы, а глаза остались мертвыми.
— До встречи, Агнесия. Через две недели ты вернешься ко мне. И мы всё решим.
Он скоро вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Ясень подошел ко мне. Протянул руку:
— Пойдемте. Вы теперь под моей защитой.
Я взяла его руку. Мозолистую, твердую. Его пальцы сомкнулись на моей ладони, как ледяные тиски, но моя ладонь горела. Лёд и жар встретились. Не боролись. Сплелись. И в этот момент дар в груди забился сильнее. Огонь откликался. На него. На Ярина.
Мы вышли из зала. Воевода вел меня по коридору, не отпуская руки. Шаги его были длиннее моих, и мне приходилось почти бежать. Тепло перетекало от меня к нему, через ладони, через запястья, через место, где наши руки соприкасались. Он не отдёргивал.
— Вы в порядке? — спросил коротко.
— Нет.
— Я заметил. Ваши глаза, они красные. Дар просыпается.
Я промолчала. Подняла рукав, показала свежие ожоги на запястьях. Бинт сполз, открывая красные полосы. Яркие, пульсирующие.
— Это тоже.
Он посмотрел. Кивнул. Лицо не изменилось. Только желваки прокатились под скулами. Прокатились и замерли.
— Будет больно. Первое время, всегда больно. Но это значит, что огонь жив.
— Или что я скоро сгорю.
Он остановился. Повернулся ко мне. Свет факела упал на его лицо. Щетина на подбородке и скулах пробивалась тёмной жёсткой щёткой, и вдруг мне захотелось узнать, каково это провести по ней кончиками пальцев, понять колючее тепло живой кожи. Я сжала кулак, пряча руки.
— Не сгорите. Я не дам.
— Почему? — спросила я. — Вы хотите моего огня для войны. Это та же корысть, что у Олега.
— Нет. — Он покачал головой. — Я хочу, чтобы вы жили. Потому что живая Огнеслава может дать силу. Мертвая бесполезна, один только пепел. И потому что, — он запнулся. Кадык дернулся вверх-вниз. — Потому что я видел, как горят. Это страшно.
Я смотрела на него. Холодный. Расчетливый. Но в глазах отражалась живая душа. Он прятал её глубоко, но сейчас она выглянула, всего на секунду, и я увидела его боль. Старую, затянутую, как шрам. Он видел смерть от огня, и боялся. Не за себя. За меня.
— Идемте, — сказал он. — Вам нужно отдохнуть. Завтра начнем.
Мы вышли во двор. Карета Ясеня ждала нас. Чёрная, тяжёлая, со знакомым гербом. Копьё на щите и дерево с корнями.
— Садитесь, — Яр открыл дверцу. Беззвучно смазанные петли не скрипнули.
Я села, а он откинулся на спинку напротив. Наши колени оказались рядом в тесном пространстве. Почти касались, через ткань платья и его штанов. Между нами легло расстояние в ладонь, но воздух заискрил.
Карета тронулась. Я смотрела в окно на уплывающий терем и думала про две недели. У меня есть две недели, чтобы решить, проснется ли огонь. И кому его отдать. За окном мелькали мокрые крыши, темные дома, редкие фонари. Я украдкой смотрела на его профиль, на твёрдую линию скулы, на то, как свет факелов с улицы скользит по его волосам. Он не смотрел на меня. Он смотрел прямо перед собой, но его плечо не отодвинулось ни на миг. И это молчаливое, каменное присутствие пугало меня меньше, чем все пылкие слова Олега. Карета качнулась на ухабе и плечо Яра коснулось моего холодом через ткань кафтана. Я не отодвинулась, как и он. Так мы и сидели. Плечо к плечу, стужа к жару.
Красный след на груди горел жарко и настойчиво, как предупреждение. Или обещание?
Глава 4
Глава 4
Карета выехала со двора, и я, впервые за весь день, перевела дыхание. Руки всё ещё дрожали. Я сжала их в кулаки, чтобы унять дрожь, но пальцы не слушались. Они слушались только дара. Руки горели, дрожали, жили своей жизнью. Ногти впились в ладони, и тупая боль отрезвила.
— Вас отвезти домой? — спросил Ярин, сидя напротив, ровным голосом без эмоций. — Собрать вещи. Две недели, это не шутка.
— Да. Надо.
Карета качнулась, и колено Яра, на секунду, прижалось к моему. По телу пробежала дрожь. Откуда, зачем, я не поняла. Только в груди стало тесно, а щёки обдало жаром. Он наверное заметил и отдёрнул ногу.
Воевода кивнул вознице, и карета свернула в переулки. Колеса часто и дробно застучали по булыжнику. Дорогой мы молчали. Я смотрела в окно на привычные улицы, на людей, которые жили своей жизнью и не знали, что моя сейчас висит на волоске. Красный след под платьем бился ровно. Устал, наверное, от сегодняшнего. Карета остановилась у моей лавки. Лошади встали смирно и мотнули головами.
— Жду здесь, — сказал Яр. — Не задерживайтесь.
Я вышла. Подол зацепился за ступеньку и пришлось рвануть. Я чуяла его взгляд на своей спине, на ногах, на том, как я взбегаю по ступенькам. И не оборачивалась.
Агафья встретила всплеском рук:
— Агнесия! Что случилось? Говорят, тебя в тереме заперли, я уж думала, — голос сорвался, она прижала уголок платка к глазам.
— Все хорошо. Я уезжаю на две недели. Побудешь за хозяйку?
— Куда? Зачем?
— По делам рода. — Я не стала объяснять. Поднялась в свою комнату. Ступени привычно скрипели под ногами, а пятая снизу, как всегда, громче всех. Там, в сундуке, под бабушкиными платками, лежало главное. Подлинные Заручины, а те, что отдала князю, копии. Старый сухой пергамент ломался от любого давления, а пах пылью и её лавандой. Родовые драгоценности, всего лишь, пара серег с алыми камнями, тонкое колечко, которое мать носила, и тяжелая брошь с родовым гербом. Цветок с пятью лепестками, а огонь в середине. Камни тускло блеснули в сером свете из окна. И гребень. Золотой. Мамин. Тот самый, которым волхв проводил по ее волосам перед смертью.
Я взяла его в руки. Холодный металл под пальцами нагревался быстро, как живой. Будто гребень узнавал меня. Я сжала его крепче, и тепло стало явственнее. Слабое, далёкое, как дыхание спящего.
Я сунула гребень в мешочек, туда же, к драгоценностям и документам. Смену белья, пару платьев. Да и все. Мешочек затянула туго, до скрипа шнурка.
Оглядела комнату в последний раз. Прощаясь с родной трещиной на потолке, я знала каждый её изгиб, с мутной слюдой в окне. Бабушкин стул с продавленным сиденьем. Вернусь ли? Я провела ладонью по теплому, дверному косяку. Спустилась вниз, отдала Агафье ключи и деньги на расходы. Тусклые, медные ключи звякнули в ее ладони.
— Если кто спросит — я уехала к родственникам.
— К каким? У тебя ж никого...
— Нашлись.
Я вышла, не слушая ее причитаний. Дверь за мной закрылась с родным, привычным скрипом. Я не обернулась. Карета тронулась.
Город кончился быстро. Дома поредели, потянулись пустыри, потом лес. Деревья стояли голые, чёрные, осень уже обобрала листву. Дорога пошла в гору, карета заскрипела, лошади пошли шагом. Копыта чавкали по грязи, колеса вязли в колеях. Карету трясло, и каждый толчок поднимал пламя к горлу пульсирующей болью.
Ярин молчал, глядя в окно. Я тоже молчала. Тишина была плотная, но не враждебная.
Я украдкой смотрела на его руки, лежащие на коленях, такие широкие, с длинными пальцами, без колец. Они не двигались. Воздух между нами стоял тяжелый. Казалось, если протянуть руку, попадёшь во что-то вязкое, как нагретый мёд. Солнце, пробившееся сквозь тучи, высушило грязь. Дорога стала тверже, запахло разогретой хвоей и землей. Осеннее мягкое тепло казалось последним перед зимой.
— Красиво здесь, — сказала я, не ожидая ответа.
— Да, — коротко отозвался воевода.
«Да». Одно слово. Но его низкий, чуть хрипловатый голос прошелся по коже, как сухая ткань и я вздрогнула. В ушах ещё стоял сладкий, обволакивающий голос Олега. Мёд, который не замечаешь, пока не попробуешь горечь. А этот казался другим. Колючим. Живым. И я не знала, чей придется слушать.
Лес расступился. Впереди, на холме, открылось поместье.
Черный камень, острые шпили, стены без единого окна. Оно стояло одно, без соседей, в окружении пустых полей и леса. Грозное. Чужое. На фоне серого неба оно казалось вырезанной из цельного куска ночи.
Карета въехала в ворота. Створки разошлись без звука. Магия скользнула по коже древним, тяжелым холодом. Она вползла под платье, пробежала по ногам, по животу, по груди. Везде, где под кожей горел дар. След прорыва огня вспыхнул от узнавания. Внутренний двор оказался большим, вымощенным камнем. У стен замерли стражи, но я заметила и других. Челядь сновала по своим делам, женщина несла корзину с бельем, двое мужчин тащили мешок с зерном. Мешок просыпался и за ними тянулась дорожка из желтых зерен.
Лошади остановились у крыльца. Ярин вышел, подал мне руку. На этот раз я взяла. Высоко, неловко спрыгивать в длинном платье. Его ледяные, твердые пальцы сомкнулись на моей ладони. Живой холод проник глубоко, и что-то потянулось к моему жару.
На крыльце уже выстроились слуги. Человек десять. Все в чистой одежде, с опущенными глазами. Впереди стояла пожилая женщина в темном платье и белом платке. Судя по виду ключница. Фартук заколот простой медной булавкой.
— Это боярышня Агнесия Явижская, — сказал Ярин громко. — Моя гостья на ближайшие две недели. Прошу любить и жаловать. Исполнять все просьбы.
Слуги поклонились. Дружно, как по команде. Женщина улыбнулась мне тепло, но коротко. Мы вошли в дом. Дверь отворилась и изнутри пахнуло теплом, воском, сухими травами. Запах трав ударил в ноздри. Полынь, зверобой, мята. Защитные травы. От сглаза, от порчи, от недоброго глаза.
Ярин прошел к столу, взял в руки какие-то бумаги, не глядя на меня.
— Правила, — сказал сухо. — Запоминайте. Выход за пределы усадьбы только с моего разрешения и в сопровождении. По территории можете гулять свободно, но после заката будьте в комнате. Если что-то понадобится, то скажете слугам, передадут мне.
— Дарья, — представил Яр ключницу. — Она покажет дом и поможет устроиться. Я буду через час, к обеду.
— Почему вы это делаете? — спросила я.
Он обернулся.
— Что именно?
— Заботитесь. Правила, еда, цветы — я кивнула на букет на столе. — Для пленницы слишком много внимания.
Яр посмотрел на цветы. На секунду его лицо стало чуть мягче. Или показалось?
— Это не я. Слуги. Они... — Он запнулся. Кадык дернулся. — У них свои представления о гостеприимстве.
— Слуги сами собрали букет? С защитными травами?
Он промолчал. Секунду смотрел на меня, потом вышел. Дверь закрылась. Тихо, плотно, без скрипа. Он ушел. Дарья подошла ко мне:
— Пойдемте, барышня. С дороги надо отдохнуть.
Голос у нее был грудной, спокойный, как у няньки.
Я рассматривала дом. Высокий холл с каменными стенами. Кругом висело оружие с родовым гербом, копьё на щите и дерево с корнями. Горели свечи, и пламя отражалось в металле, дробилось на сотни искр.
Дарья вела меня дальше. Гостиная, столовая, но я остановилась у распахнутой двери в сад. Настоящий сад за высокими стенами. Дорожки, посыпанные песком, осенние астры и хризантемы, пруд с золотыми рыбами.
— Хозяин любит сад, — сказала Дарья. — Сам ухаживает.
Воевода Яр Ясень? Этот сухарь, и вдруг такой роскошный сад? Картинка не складывалась. В гостиной горел камин. Я подошла, протянула руки к пламени. Жар коснулся ладоней, побежал по пальцам, и красный след на груди отозвался.
— Обедать будете с хозяином, — сказала Дарья. — Он велел накрывать на двоих трижды в день. Завтрак, обед, ужин. Если пожелаете одна, то скажите мне.
Я кивнула. Наконец мы дошли до моей комнаты. Дарья распахнула дверь, и я вошла.
Это была не комната. Это были хоромы. Большая светлая спальня. Огромная кровать под балдахином. Сверху перина, судя по виду, лебяжья, пуховая, утонуть можно. Покрывало было расшито серебряными нитями и холодно блестело в свете свечей. Я провела рукой по покрывалу и металл обжёг пальцы стужей. У окна стоял стол для рукоделия, с корзинкой ниток и пяльцами. Резные, темного дерева сундуки подпирали стены. Пахло воском, сухой лавандой и еще чем-то свежим, как ветер с гор.
И зеркало. Настоящее, в полный рост, в тяжелой раме. Магическое. Я видела такие только в усадьбе князя. В нем отражалась я. Бледная, с красными глазами, в дорожном платье. Золотые прожилки в глазах вспыхивали в такт сердцу. Из зеркала на меня глядела чужая женщина. Усталая, испуганная, но живая. Живая и чуть-чуть горящая.
— Разрешите, я вещи разберу? — Дарья взяла мой мешочек, и не дожидаясь ответа, открыла один из сундуков. — А здесь платья. Хозяин велел подготовить. Вашего размера, как я понимаю.
Я подошла. В сундуке лежали наряды. Штук десять, разных цветов, из хорошей ткани. Не золотая парча, но добротные, красивые. Шерсть, лен, даже шёлк. Глубокий синий, теплый зеленый, мягкий серый. Я провела рукой по тканям. Шерсть, мягкая, тёплая. Пальцы утонули в ворсе, и ткань нагрелась под моей рукой быстрее, чем должна была.
— Это мне?
— Вам. Хозяин сказал, гостья не должна нуждаться.
— А это комната для прислуги, — Дарья указала на соседнюю дверь. — Миланка будет при вас, если что понадобится. Можете звать в любое время.
Из-за двери выглянула и поклонилась в пояс, молоденькая девушка. Круглолицая, румяная, с выбившейся из-под платка русой прядью. Улыбнулась и спряталась. Я стояла посреди этой красоты и не знала, что думать.
Он говорит сухо, правилами, запретами. А здесь, в его доме, лебяжьи перины, сад, наряды. Забота? Ловушка? Интересно, каково жить, не считать каждую монету, не бояться, что платье протрётся. И тут же, на границе сознания, шевельнулась мысль, а у Берского, поди, ещё богаче. Мрамор, золото, слуги, которые бегут быстрее, чем успеваешь подумать. И этот холодный, пустой блеск.
Я села на край кровати. Перина действительно была невесомой, мягкой. Она приняла меня обнимая и укутывая, пряча от всего мира. Я легла на спину, раскинув руки. Гладкий, как вода шёлк покрывала студил ладони, как его пальцы на моём запястье. И я опять не знала, чьи прикосновения вспоминаю и чьих хочу бояться меньше.
Встала, подошла к окну. Вид на сад, на стены, на лес за ними. Красиво. Спокойно. Ветер шевелил голые ветки яблонь, гнал по песку сухие листья.
Из одного плена в другой. Только этот плен пахнет воском и лебяжьим пухом. Он такой же, как Олег? Тоже хочет только моей силы? Но Олег давит, требует, угрожает. А этот, этот создает уют. Сажает сад. Дарит наряды.
Что ты за человек, Ярин Ясень?
Перевела взгляд на цветы в саду. Астры, хризантемы. Обвела глазами стены его дома. Полюбовалась цветами вдали, вздымающимся жжением камина. И впервые за много дней мне не хотелось сбежать.
В дверь постучали. Вошла Милана с подносом. Она держала его обеими руками, осторожно, как драгоценность.
— Барышня, водички испейте с дороги. И я тут букетик поставила, чтоб не скучно.
На столике у кровати появился маленький горшочек с полевыми цветочками. Нежные с такими свежими белыми лепестками и желтыми серединками ромашки и полынь серебристая, как иней.
— Ты собирала? — спросила я.
— Ага. — Она улыбнулась. Улыбка была открытая, детская. — У нас тут травница есть, бабка Агата. Она научила. Ромашка, к спокойному сну, полынь, от дурного. Чтоб вам хорошо спалось.
— Спасибо, Милана.
— Не за что, барышня. Отдыхайте. К обеду позову.
Она вышла. Дверь закрылась тихо-тихо. Я смотрела на цветы. Ромашки, полынь. Защита. Покой. Слуги здесь добрые. Или им так велено?
Я легла на пуховую перину, закрыла глаза. Тело ещё помнило его — твёрдую грудь под щекой, холод пальцев на запястье, тепло, разлившееся внизу живота. Я не хотела об этом думать. Но тело не слушалось. Оно гудело, как струна, которую тронули и забыли отпустить. Красный след горел ровно, умиротворенно. Мягкое, спокойное тепло разливалось от рёбер к животу. Пламя притихло. Рядом с ним, с его вещами, с его стенами, с его воздухом мой дар не метался. Он ждал. Доверял. Может, здесь и правда безопасно? Или это самая изощренная клетка из всех? Я не знала. Но уснула почти сразу. Впервые за много дней без кошмаров.
Я проснулась от скрежета. Тихий, но чужой звук. Не скрип половиц, не шорох мышей. Сталь царапала по камню. Где-то рядом. Звук вползал в уши, как змея. Медленно, неотвратимо. Кожу на затылке стянуло. Я замерла, вслушиваясь в мрак. Под лопатками застыло, как если бы туда приложили лёд и держали, не убирали. Собственное дыхание стало громким, как кузнечный мех. Воздух выходил с присвистом, а входил с хрипом.
В комнате горела только одна свеча. Я оставила, боясь темноты после всего. Огонёк дрожал на сквозняке, и тени плясали по белёным стенам. Они дышали и ползли по стенам, удлинялись, тянулись ко мне пальцами, которых не было. Скрежет повторился. Ближе. Окно.
Я повернула голову. Ставни закрыты, я ведь сама проверяла перед сном. Пальцы помнили холод металла, тяжесть засова. Но сейчас одна створка чуть шевельнулась. Кто-то пытался открыть её снаружи.
В животе что-то туго, болезненно сжалось, будто чужая рука схватила внутренности и выкручивала их, не торопясь.
Я села на кровати, вцепилась в одеяло. Кричать? Звать? А если не успеют? Пальцы скрючились на ткани, побелели. Когти впились в шерсть, рвали её.
