Дин Фадин Место, где погиб зубр

– Да, – без задней мысли кивнул я. – Что ж, если этому Азизу действительно совсем не нужна эта хычинная, если он хочет только застроить территорию, то зачем он продолжает этот бизнес? В его планах было, во что бы то ни стало, получить всю нашу землю, причем он уже придумал действенный способ, – как видите, – чтобы подтолкнуть нас к быстрой продаже.

– Зато прикрытие было отличное, – промолвил Тима. – Мы же и не подозревали ни о чем, пока не пришло то письмо. Знали бы мы, что Марат продал свое предприятие тем же людям, мы бы часто вспоминали, что они все еще ошиваются где-то у нас под боком.

– Так, – прервал нас Хаджи-Мурат. – Скоро вечер, малышня. Пора закругляться с рассуждениями. И это все, что вы хотели нам сказать?

– Пока да.

– Одни предположения, – задумчиво хмыкнул Рашид.

– К сожалению, вы правы, – вынужден был согласиться я. – Но мы только начали.

– Да, это немного, – потер подбородок Хаджи-Мурат и встал. – Но все же известием про Марата вы меня удивили. Я попробую с ним связаться… Может, выйдет что. Насчет парковки – тоже интересная мысль. – Он ткнул пальцем в ключи, все еще сверкавшие на стойке. – Заберите кто-нибудь это. Может, кто и придет за ними, да только, наверное, к Замиру. Возле него потеряли ж. Ему и отдайте. Кстати, они могли бы принадлежать ему самому. Вы спрашивали у него?

Мы с Тимом переглянулись. Мы совершенно не подумали об этом.

Я потянулся за ключами и успел взять их до того, как это сделал протянувший руку Рашид. Он задумчиво посмотрел на меня, пожал плечами и пошел вслед за братом заниматься делами. Звякнул за спиной колокольчик – это возвращались с горы первые из клиентов.

Я любил вечернюю суету ничуть не меньше утренней. Люди, спустившись с вершины, приезжали с замерзшими волосами, потные, мокрые, раскрасневшиеся, но чаще всего неизменно счастливые. Эта энергия заряжала меня, а сегодня еще и заставила им позавидовать.

Я с удовольствием помогал перетаскивать снятые лыжные и сноубордические ботинки в комнату, где они хранились, распределяя их по стеллажам и стендам для сушки. Война войной, а жизнь продолжалась.

Однако одному моменту я был особенно рад.

– Ну, привет, как ты сегодня справилась?

Настя улыбнулась, заметив меня.

– Привет! Делала все, что ты говорил. На третьей ничего не видно, еще и очень холодно. Однако, мне кажется, что я справилась хорошо. Но, боюсь, мне нужен ты, чтобы сказать наверняка.

– Ты воспользовалась старой канатной дорогой, как я рекомендовал?

– Да, – девушка энергично закивала головой. – Те сноубордисты, кто поднимался на новой, все жаловались, что в конце им приходится нести доску на себе. И в конце трассы, и через рынок.

– А ты что? – улыбнулся я.

– А я жаловалась, что подниматься холодно, – хихикнула она. – Шучу. Холодно, конечно, но зато пологих участков я почти не видала. И, о боже, Паш, как там красиво! Все эти заснеженные ели вокруг…

Я улыбался шире, видя ее восторг. Я был рад, что ей понравилось. А холод действительно был одним из минусов любой кресельной канатной дороги в такую-то погоду.

– Молодой человек, пожалуйста, помогите и мне! – раздался голос, сидящей рядом дамы. Совсем не такой симпатичной и молоденькой, как та, которой я уже помогал. – Так пальцы замерзли, не могу развязать, не слушаются совсем!

Я знал, как это бывает.

– Я на секундочку… – сказал было я Насте, но она быстро сказала:

– Давай я лучше напишу вечером, если ты сейчас занят. Да и меня уже ждут, если честно.

Я снова улыбнулся ей и кивнул, скрывая свое легкое разочарование. Она выскользнула за дверь, сказав всем остальным снующим по прокату ребятам просто “до завтра”, а я обернулся к ожидавшей меня даме.

Когда через пару часов, судя по спискам, все оборудование уже вернулось к нам, их арендаторы уже ушли вкусно ужинать, а многие инструктора этих арендаторов укатили, как они обычно и делали, втроем на черной “хонде” Леши, Хаджи-Мурат сказал Тиму:

– И ты собирайся, сегодня поедешь со мной домой.

– Зачем? – опешил Тим, а потом вспомнил еще: – Нет, я обещал сегодня остаться здесь, в прокате. И я останусь!

– Ну, значит, не останешься.

– А если что-то случится?

– Будем надеяться, что сегодня ничего! Ты нужен мне сегодня дома. Твоя мать…

– Что с ней?

– Ничего особенного. Просто кто-то нашептал ей, что тут у нас случилось. Интернет этот ваш или подружки, уж не знаю. Ну, и она связала это с письмом, разумеется…

– Ты рассказал ей про письмо?!

Большие глаза Тима, казалось, выкатятся сейчас из орбит. Он искренне не понимал поступка отца.

– Да, рассказал! Что сделано – то сделано. Женишься – поймешь сам. А теперь поехали. Нам с тобой надо успокоить ее, один я с этим не справлюсь, ты же знаешь. Она всегда успокаивается, когда ты рядом.

Маму Тимура я знал лишь немного хуже, чем его отца. Раньше она много времени проводила в прокате рядом с мужем или у матери в той квартире, где сейчас временно проживал я. Она была доброй и улыбчивой женщиной с большим бюстом и горбинкой на носу, которая не работала ни дня в своей жизни на официальной работе и никогда не делила детей на своих и чужих, хотя сама имела всего двух. Она плохо говорила по-русски, гораздо хуже, чем ее муж или сын, но от этого не менее радовалась, когда я приезжал в эти края. Последние годы я всегда заезжал к ней в Теберду в последний день своего присутствия – уже по дороге в Ростов.

Раньше меня привозили сюда родители, которые и сами с удовольствием катались на лыжах, пока у мамы не развился преждевременный артрит – и тогда я стал приезжать сюда сам. И до того времени, несмотря на то, что родители всегда останавливались в гостинице, я, учтиво и весело прозванный своим отцом “блудным сыном”, был постоянным гостем либо у бабушки Тима здесь, в самом Домбае, либо в Теберде у его родителей. При этом никто из взрослых, ни с одной, ни с другой стороны, не имел ничего против этого.

В общем, я хорошо знал эту женщину, чудесную мать моего друга, и, да, к сожалению, она действительно была очень пуглива, как и многие женщины их семьи.

Все это время мы с Рашидом нехотя слушали этот диалог из разных концов проката. Он, как и все остальные, собирался уже уезжать на своей “Ниве”, туда же, куда и все остальные – в Теберду, к жене, – но сейчас все еще лениво копался в оборудовании.

– Нет, я останусь здесь, я же уже говорил! – запротестовал Тим.

– Не занимайся ерундой, – отрезал Хаджи-Мурат. – Ты все равно не сможешь находиться здесь безвылазно. Сейчас ты больше нужен мне и матери.

– Тима, – вклинился я, – я могу остаться сегодня. А ты останешься завтра, окей?

– У тебя что, нет никаких дел? – хмыкнул Хаджи-Мурат.

– Если не считать третьесортных сериалов на тех единственных двух каналах, что подключены у вас в квартире… Нет, других планов не было.

Хаджи-Мурат закатил глаза и пошел заниматься более важными делами. Нет, он ничуть на меня не обиделся, я знал это.

– Спасибо большое, брат, – хлопнул Тим меня по плечу. – Тебе правда не сложно?

– Чушь, – отмахнулся я. – Езжай и не беспокойся.

Он улыбнулся мне, отдал свои ключи, прочитал несколько наставлений, как хороший хозяин, а также дал несколько разрешений, и вскоре они уехали, оставив меня в одиночестве бродить среди кучи дорогостоящего снаряжения и, не всегда приятно пахнущих, сохнущих ботинок. Я запер за ними “парадную” дверь и проверил, заперта ли задняя. Все было в порядке.

Обычно этот прокат ощущался для меня, как родной дом, не меньше. Здесь всегда царила атмосфера дружелюбия и взаимовыручки, а любой вошедший мог сполна насладиться кипевшим здесь ритмом жизни, от которого “Домбай-Ульген” едва не свистел, как чайник.

Так было, пока мне ни разу не приходилось здесь ночевать.

Сейчас, в тусклом свете единственной лампочки, в полной тишине, он показался мне настолько угрюмым и пустынным, что наваленные у стен лыжи и палки стали больше похожи на кости, безразлично оставленные на поле после жестокого сражения. Я все еще видел перед собой почти родные мне стены, но в них было одиноко и холодно без их обыкновенных обитателей.

Я тряхнул головой, выкидывая из нее эти мысли.

Я прохаживался по периметру основного помещения, осматривая ассортимент инвентаря.

Лыжи. Короткие, длинные, широкие, узкие. Я точно знал, чем они отличаются, и даже, как выставить на них нужный вес, хотя никогда в жизни не ездил на них за исключением тех трех дней.

А вот сноуборды. О них я знал куда больше. Знал об их конструкции; знал, как располагать на них правильно крепления, в зависимости от уровня катания и его стиля, ведущей ноги и роста райдера; с первого взгляда определял подходят ли те или иные крепления к той или иной доске или нет. Я знал, как определить жесткость доски, зачем это нужно, знал, чем дорогая доска отличается от более дешевой. Я знал все о видах прогибов и форм.

Например, мой “либтех”, скромно подпиравший стену в самом углу, имел целых семь контактных точек со склоном, что позволяло ему безукоризненно держаться на льду, на котором многие проскальзывали и падали – даже среди бывалых райдеров. Однако это ее свойство работало только на скорости – если сноубордист ехал медленно, то, цепляясь за лед, доска останавливалась едва ли не с рывком, а потому шанс упасть был даже выше. Прогиб этой доски в профиль напоминал фигурную скобку, какую каждый школьник знает по урокам математики. Такой прогиб назывался гибридом и представлял собой нечто среднее между кембером и рокером – небольшой обратный прогиб между закладными, плавно переходящий в умеренный кембер ближе к краям. Такая форма позволяла одновременно легко маневрировать и всплывать в рыхлом снегу.

А все-таки жаль, что в этом году у выхода с подъемников каждый день пестреют таблички “лавиноопасно”. Впрочем, некоторых и подобные предупреждения ничуть не останавливали.

Я бы, пожалуй, не прочь был бы покататься где-нибудь вне трассы. Но, если я и видел по ночам страшные сны, то связаны они были со стремительно несущимися на меня лавинами.

У Хаджи-Мурата также была выделена полочка под защитную экипировку. Когда я встал возле нее, меня вдруг осенило. Я выбрал несколько предметов с этой полки и отложил в сторонку, чтобы завтра никто без моего ведома их не забрал.

Я почувствовал, как заурчало в животе, взвесил все “за” и “против”, и, в конце концов, решился сходить за горячим хычином к… Азизу. Чая у Хаджи-Мурата в комнате для персонала (она же была раздевалкой) хватило бы на целое войско, там же на небольшом столике, стоящем в углу, располагался электрический чайник, старенькая микроволновка и помпа, прикрученная к наполовину опустевшей бутыли с водой. В моем полном распоряжении в той же раздевалке находились старенький небольшой диван, бочком пристроившийся к столу, а спинкой к окошку, и скромный посудный набор. Там же, в раздевалке, стоял маленький сейф, встроенный в узкий стеллаж, и шкаф для одежды и сумок персонала, который, однако, почти всегда был пуст.

За время моего отсутствия – порядка пятнадцати минут, сопровождавшихся моей непрерывной слежкой за входом в прокат снаружи, – с прокатом ничего не случилось. Его не ограбили, не подожгли, и он даже стоял на месте, будто здесь я его и оставил.

Но кое-что все-таки случилось. Когда я поставил чайник, чтобы насладиться своим скромным ужином под горячий горный чай, я решил проверить телефон, который оставил на зарядке, когда выходил. На экране блокировки всплыло сообщение от Насти: “Не спишь?”

Я сразу расправил плечи.

“Нет.”

Припоминая, что она сказала мне, когда я помогал ей разуться, я немного подумал и написал Тиму:

“На завтра какой план?”

Через десять минут, тянувшихся очень долго, пришел ответ от него:

“Работать.” А потом еще: “Иначе наш бизнес развалится совершенно по причине, не связанной с Азизом.”

Я быстро написал Насте, надеясь, что она не отошла далеко, хотя она все еще мне не ответила.

“Если ты не против, я мог бы составить тебе компанию завтра на склоне.”

Еще через десять минут мне пришел от нее ответ:

“Да, я была бы тебе очень благодарна.”

Почти сразу же пришло второе сообщение:

“Совсем забыла сказать. Я видела прокат напротив вас сегодня. Какой ужас! Не знаешь, что с ним случилось?”

Я посидел в размышлениях с минуту, доедая свой ужин. Для меня даже соседний прокат значил куда больше, чем для нее, не говоря уже о том, что значила его преждевременная кончина для “Домбай-Ульген”. Поэтому, в отличие от Насти, я не мог выкинуть произошедшее из головы, как бы ни старался. Но это не значило, что ей тоже следовало переживать.

“Говорят, хозяин забыл выключить тепловую пушку. Действительно, страшная история.”

Как бы мне ни хотелось, поделиться с ней, это была не моя тайна. Мне также очень хотелось предложить ей прийти ко мне прямо сейчас и составить мне компанию, в которой я очень нуждался. Я знал, что ни Тима, ни его отец против бы не были. Однако я не сделал этого по нескольким другим причинам.

Во-первых, тогда мне пришлось бы рассказать ей, почему я вынужден здесь ночевать, а, как я уже упомянул, я не чувствовал, что имею на это право. Да и ее пугать не хотел. Во-вторых… а вдруг я сижу здесь не зря? Это больше всего пугало меня. Я не считал себя слишком мужественным, чтобы врать себе на этот счет. Исходя из этих опасений, Настю стоило держать отсюда подальше. По крайней мере, ночью. Я очень не хотел, чтобы с ней что-то случилось, тем более, по моей вине. Ну, а в-третьих, в довесок, я искренне считал такое приглашение на свидание не очень-то приличным.

Мне пришлось сжать все бурлящие во мне, – которому предстояло коротать время в гордом одиночестве в холодную зимнюю ночь до самого утра, – гормоны в кулачок и вышвырнуть их за дверь.

“У вас же такая же стоит?” – написала она. Точно, мы говорили о пушке. У нас… Как будто это был и мой прокат…

“Почти такая, только газовая. Но на ночь и ее надо отключать.”

Я с грустью написал последнее сообщение. Ее надо отключать на ночь, несмотря на то, есть кто-то в прокате или нет. Что ж, Тима лишний раз перед уходом показал мне, где можно найти то, чем можно утеплиться на ночь.

“Конечно. Это же вопрос безопасности. Прости, меня зовут друзья. Тогда до завтра?”

“До завтра,” – ответил я и долго еще смотрел на экран телефона прежде, чем взять себя в руки, помыть колотую чашку Тимура, из которой я пил чай, проверить еще раз все двери (и окна на всякий случай), выключить везде свет и тепловую пушку, набрать себе охапку курток, что хозяин сдавал в прокат вместе с прочим снаряжением, и завалиться спать на старенький диван в раздевалке, обложившись теми же куртками.