Дин Фадин Место, где погиб зубр

– Я выступил свидетелем, – вставил я. – Мы говорили с полицией, и они сказали нам, что Казбек, скорее всего, не выключил тепловую пушку. У него вчера стояла дизельная. Но он сам это отрицал.

– А еще он сказал, – тихо добавил Тим, – что ему присылали такую же записку, как тебе. Более того, Паша видел какую-то двоицу, что околачивалась рядом и ничего не сделала.

Прошло несколько секунд перед тем, как мы осознали, что призвали демона.

– И что вы теперь от меня хотите? – вышел из себя Хаджи-Мурат, встал и стал ходить по комнате, размахивая руками. – Да я облился холодным потом, как только сюда приехал. Заворачиваю за угол, а тут… Еще и никому не расскажешь почему – потому что никто ничего не знает об этих чертовых угрозах! Если вы, двое из ларца, знаете, что делать со всем вот этим, то так и скажите прямо!

Я никогда не видел его в таком настроении. Разве что один раз… Когда мы с Тимой в возрасте, наверное, лет тринадцати-четырнадцати решили покататься по “пухляку” в метель, когда снег еще не “улегся”, а видимость была ужасной. Нам до смерти хотелось в этот рыхлый мягкий снег – и невдомек было, насколько он был опасен. Тиму тогда Хаджи-Мурат отлупил, а меня отлупили уже дома мои родители. Мало того, что к дверям проката мы пришли в тот день уже задолго после наступления темноты, пытаясь найти дорогу, так и чудом не попали, под сошедшую сбоку от нас лавину. Теперь я уже с ужасом вспоминал о той нашей отчаянной и безрассудной смелости, которая, на самом деле, была лишь глупостью. И до смерти боялся лавин. В тот день я и видел единственный раз, как выходил из себя отец Тимура. Что ж. К счастью, сейчас он все-таки был не так зол, как тогда.

Я и не подумал злиться на него в ответ, несмотря на то что мы ничем это не заслужили. Так в этом суровом горячем кавказце проявлялся страх, и, когда я это понял, что-то в груди моей сжалось.

Хаджи-Мурат остановился к нам спиной. Я наблюдал, как разжимались постепенно его кулаки, опускалась голова и поникали плечи.

– Слишком большое это было б совпадение, – добавил он наконец. – Я не верю в такие. Простите вашего старика. Просто, боюсь, что скоро то же самое может случиться и с нашим прокатом, малышня…

– Не смей так говорить! – резко перебил его Тим. – Наш прокат цел, процветает и простоит еще столько же, сколько уже стоит. А я, если будет нужно, буду ночевать здесь, чтобы с ним ничего не случилось! – И с этими словами он вскочил и вышел за дверь, громко звякнув входным колокольчиком.

Я неожиданно для себя вспомнил, что и мой друг тоже полон горячей крови. Я последовал за ним, хоть и не так резко, сказав несколько ошеломленному Хаджи-Мурату у двери:

– Не сводите глаз сегодня ни с проката, ни со скамейки. Никому не рассказывайте пока того, что мы вам рассказали. И… знайте, что все будет хорошо.

И снова звякнул колокольчик – только теперь за моей спиной.

На улице Тима стоял без шапки и глубоко втягивал носом холодный воздух, остужаясь. Почему-то он напомнил мне Казбека, который выходил вчера “подышать”.

– Мы должны узнать, что здесь творится, Паш, – негромко сказал он, не привлекая лишнего внимания "мамкиных” репортеров, как их величала госпожа современность. – Должны узнать, если это, – он мотнул подбородком влево, – дело чьих-то рук и узнать чьих. Если с прокатом что-то случится… Он же принадлежал моему деду… Моему отцу нельзя волноваться. Я говорил?

Я покачал головой, хмурясь.

– Летом у него обнаружили какие-то проблемы с сердцем. Я не очень разбираюсь во всех этих врачебных нюансах и терминах, если честно, как и врачи не знают, как правильно подбирать лыжи. Но, короче, нам лучше побыстрее решить эту проблему.

И мы пошли старательно ее решать.

Мы начали с того, что прикинули, откуда могли бы быть хорошо видны наши прокаты, рядком жавшиеся друг к дружке, и решили начать с наших дальних соседей, поскольку ни Замира, ни Марата сегодня ночью на месте точно не было. Конечно, нам было, о чем спросить и их, однако, пока вчерашние следы еще не все запорошило снегом, нужно было сначала посмотреть, куда приведут именно они.

До обеда мы методично обходили все гостиницы и кафе, находившиеся на той же улице (во всяком случае, пока та не сворачивала куда-нибудь, подчиняясь непостоянному горному рельефу и ограничивая обзор). И в каждой гостинице нам отвечали примерно одно и то же, положив руку на сердце: ну что вы, у нас все спали, мы никого не видели. Камеры? Одни говорили: ну, так они только крыльцо записывают, вряд ли это то, что вам нужно. А другие: ну, так это муляжи, чтоб воры боялись. Некоторых, а, точнее, двоих, весьма миловидных администраторов нам даже удалось уговорить показать обзор камеры. Действительно, тротуара был видел лишь маленький кусочек. Даже, если пересмотреть все за прошлую ночь, то можно было б найти разве что кусок ноги в не самом лучшем разрешении. И как узнать, чьи это ноги?

Разумеется, на вопрос о том, не доводилось ли им видеть кого-то, кто забывал файлики на скамейках, нам едва не покрутили пальцем у виска. Нам также рассказали, где мы можем найти некоторых других представителей персонала. Но никто ничего не видел, будто область наших прокатов находилась в вакууме. Что ж.

В обед я почувствовал, что мне просто необходима чашка горячего черного кофе – гораздо больше, чем даже сам обед. Я тщетно пытался прикинуть, сколько же сегодня спал. По моим подсчетам вышло немного.

– Итак, – начал я, когда мы сели за столик маленького и не очень-то популярного кафе ждать заказ. Здесь нас не могли подслушать – было просто некому. – Мы имеем две записки, один пожар, двоих неизвестных, что и ухом не повели на огонь, и бесчисленное множество отелей, где никто ничего не видел. Какие выводы?

– М-м, – Тима прокатился на стуле, держась за столешницу. Совсем как в колледже. – Что эти ребята действовали очень быстро и бесшумно. – Я отметил, что про версию самовозгорания он даже не думает, равно, как и его отец. Он поставил стул нормально и нагнулся ко мне через стол. – Но, знаешь, что не дает мне покоя? Если бы ты хотел что-то поджечь, не важно, что и зачем, ты бы стал предупреждать об этом? Просто зачем эти нелепые записки? Не понимаю.

– Согласен с тобой, с этой точки зрения смысла нет.

Миловидная официантка принесла нам две порции хинкалей с бараниной, а также по чашке горного чая и американо, и удалилась восвояси.

– Однако, я думаю, что тут дело в том, – продолжал я, – что они хотели не предупредить каждого по отдельности, а хотели запугать. Наверное, заставить выставить прокаты на продажу по-хорошему. И подожгли один для пущей убедительности. Ну, или, когда поняли, что никто не купился на их провокацию.

– Думаешь, Замиру с Маратом тоже приходили эти записки? – сделал он вывод. – Если человеку нужна земля наших с Казбеком прокатов, то, быть может, их предприятия тоже для него бельмо в глазу.

Я кивнул.

– Да, и именно, чтобы удостовериться в этом, мы пойдем сейчас к ним.

– Но почему тогда, – не унимался Тима, – не поджечь было все четыре проката? Вряд ли бы кто-то в этом случае стал сопротивляться нагрянувшим богатеньким покупателям.

– Не знаю, – честно ответил я. – Может, это было бы сложнее организовать? Мы ведь еще не отметили с тобой, как хорошо все было организовано. Вчерашние стражи порядка и слушать не хотели о поджоге. Им и так все было ясно. Результаты экспертизы, конечно, покажут больше, наверное. Может, в других прокатах было бы сложнее организовать нечто подобное? – Я доел хинкали, пока Тим раздумывал над моими словами. – Ну, а, может, после проката Казбека в этих негодяях проснулась совесть, кто знает?

– Пока никто ничего не видел, у меня ощущение, что мы ищем иголку в стоге сена.

– Может, мы просто неправильно рассуждаем?

– А как надо?

Я удрученно поджал губы, а потом отхлебнул от американо и сразу почувствовал себя лучше.

– Знаешь, о чем я думал? – прокатил я на языке горячий напиток. – Зачем кому-то нужна такая маленькая земля?

Тим пожал плечами.

– Кому-то нужна. Нам же тоже “зачем-то” нужна.

– Настолько, что вы с отцом пошли бы на преступление, чтобы сохранить ее?

Черные глаза внимательно меня разглядывали.

– Ты сам сказал вчера, что люди бывают разные.

– Может, и так. Может, кому-то нужны только ваши с Казбеком прокаты вообще. Но что можно устроить такого на этом месте, чтобы это стоило всех потраченных нервов и проблем с законом? – Я сделал паузу. – Вот я и подумал, что, возможно, территория, интересующая нашего поджигателя, гораздо больше.

– Та-а-ак, – Тим подался вперед и нахмурился.

– Ты знаешь, кому теперь принадлежит парковка?

Он покачал головой, хотя я явно затронул нужные шестеренки в его мозгу.

– Думаешь, это он и есть? В смысле, поджигатель ее купил?

– Это было бы действительно очень просто, однако все может оказаться по-другому. И в таком случае хозяину тоже могли угрожать. Конечно, тогда это мало, чем нам поможет. Но вместе бороться всегда проще. К тому же мы точнее узнаем, что ему нужно.

– Я спрошу у отца, – кивнул Тим.

Какое-то время мы молча ели, обдумывая сказанное. Я до сих пор и понятия не имел, насколько был голоден.

– Наверное, стоит показать полиции записку, – сказал я наконец. – Вдруг на ней, скажем, отпечатки есть.

– А если нет? Уверен, тогда мы только привлечем к себе лишнее внимание – и полиции, и тех двоих, – а добиться ничего не добьемся. Я уже сказал: что касается проката, действовали они аккуратно. Скорее всего, с запиской они вели себя так же. Да и Казбек, вероятно, уже отдал им свою, так что наша погоды не сделает. – Тима пожевал, прищурился и ткнул в меня вилкой. – К тому же, я сам хочу попробовать найти этих ублюдков.

И заговорщицки мне ухмыльнулся, обнажив длинный ряд белых зубов. Я сделал в ответ тоже самое, хоть и не так харизматично. Это было гораздо больше похоже на моего лучшего друга.

Замира нам посчастливилось встретить прямо на улице – он спешил нырнуть под низко висящую вывеску, на которой значилось большими буквами его имя, но мы успели перехватить его раньше, чем он ее достиг.

С Замиром, несмотря на ближайшее соседство, семья Тимура не была особенно дружна.

Это был человек маленького роста лет пятидесяти, чуть упитанный, – но виной тому были лишь бравшие свое годы, – с бледно-зелено-карими глазами и невероятно быстрыми ногами для их длины. Он был достаточно замкнут и тих, всегда дружелюбно и с улыбкой здоровался с соседями, включая нас с Тимом, которых он знал с нашего детства, но никогда не заводил разговора длиннее двух предложений. Если кто-либо хотел узнать его мнение (пусть даже на совершенно нейтральную тему, например, о состоянии трасс), он всегда долго думал прежде, чем дать ответ, даже когда намеривался ответить что-то вроде “поживем, увидим” или “кто его знает”, что бывало довольно-таки часто. Дошло до того, что и Хаджи-Мурат, и Казбек, и Марат, который пару лет назад появлялся здесь гораздо чаще, нежели теперь, когда женился, негласно решили, что диалог с Замиром проще не заводить и вовсе.

Причиной такой его необщительности можно было бы назвать другую его весьма характерную черту: Замир был суетливый, тревожный и рассеянный человек. Он всегда куда-то торопился, где-то что-то забывал и всегда первым открывал прокат во всем Домбае по утру только потому, что выезжал намного раньше, боясь опоздать к открытию (на самом деле, он никогда не опаздывал). Я предполагал, что Замир либо был настолько обеспокоен своими проблемами, что ему было не до окружающих, либо боялся сказать что-нибудь не то.

Многие удивлялись, как такой человек мог столько лет неизменно вести более или менее успешный бизнес – ведь для этого зачастую нужна была твердая и уверенная рука. Однако персонал “Домбай-Ульген” прекрасно знал, что этот бизнес плывет, в основном, на трех китах: особо ранних посетителях, довольно низких ценах и мастерстве прокатчика, искренне старавшимся, – и весьма преуспевающим в этом, – угодить своим клиентам. Хотя многие, в том числе и я, считали, что по последнему пункту Хаджи-Мурат и Казбек преуспевали гораздо лучше, притом не стараясь так сильно.

Замир наполовину бежал, опустив голову, и точно пробежал бы мимо нас, не встань мы прямо у него на дороге. Тимур выдал лучезарный оскал, на какой был способен только он.

– Замир, привет! Как нам повезло, что мы встретили тебя так быстро.

– Здравствуй, Тима, – негромким голосом ответил Замир и вопросительно оглядел нас по очереди снизу вверх. Было видно, что ему очень хотелось смыться отсюда в тот же час, когда его заставили остановиться.

– Замир, не уделишь ли ты нам буквально пять минут? – И, не дожидаясь ответа, мой друг добавил: – Отойдем с прохода.

Вопреки обычной дружелюбной необщительности, на этот раз Замир казался настороженным и слишком нервным даже для себя.

– Ну, и что ты думаешь насчет всего этого? – спросил Тима совершенно по-соседски, уставив руки в бока, и мотнул подбородком в сторону пепелища. Я улыбнулся уголком рта: у меня сложилось впечатление, будто он хотел узнать, кто из соседей теперь должен взяться за веник и прибрать все это, а вовсе не то, что мы собирались выведать на самом деле.

После некоторого раздумья прокатчик хмыкнул:

– Ну, а что тут думать-то…

– Знаешь, – сказал Тим, сильно понизив голос, – я думаю, что это поджег. Только моему отцу не говори. (Как будто Замир мог взболтнуть что-либо лишнее). Мне Казбек по секрету говорил, что ему, – и голос Тимы упал почти до шепота, – накануне письмо прислали. Без адресов, без подписей. Просто написали: “Зря вы не продали свой прокат” – и все! А, самое главное, знаешь, что? В файлик с этой вшивой запиской эти уроды бросили спичку.

Я считывал глазами, как лицо Замира оттенок за оттенком белеет в считанные секунды. Как ни было бы тяжело себе это представить, но даже короткая щетина на его лице, мне показалось, встала дыбом. Глаза его бегали по нам с Тимуром.

– Да ну, – выдавил он красноречиво.

– Да-да, – покачался Тима с носков на пятки, как часто делал в лыжных ботинках, и прищурился. – Знаешь, а я ведь заметил, что ты даже не поинтересовался, кто и когда хотел его купить.

Замир остолбенел и долго на нас смотрел. Мне даже стало интересно, дышит ли он.

– Замир, скажи, по-соседски, кто-нибудь хотел в последние полгода купить у тебя прокат? Мы же в одной лодке.

Следующая пауза показалась мне вечностью.

– Да-а, – наконец протянул он, и только слепой не прочитал бы на наших с Тимом лицах облегчение, что нам удалось его разговорить. – Но это было давно. Летом аж. И никаких записок мне не слали!

Что ж. Он нас удивил.

– Точно не слали?

Прокатчик кивнул по-прежнему белый.

– А ты, разумеется, отказался? Ну, в смысле, летом.

– Ну, конечно!

– А не помнишь ли ты, как выглядели те двое, что хотели выкупить прокат?

Замир почесал голову под шапкой. Вид у него был раздавленный.

– Да нет, обычные какие-то мужики. Ничего примечательного, что бы запомнилось на целых полгода.

Он посмотрел на нас вызывающе. Он явно хотел уходить, и Тима не стал его задерживать:

– Спасибо большое, что уделил нам время Замир.

Если б прокатчик вложил все свое облегчение во вздох, который последовал, нас бы, наверное, сбило ударной волной, как лавиной. Но часть этого облегчения хлынула по его телу, вернув лицу его нормальный цвет, заставив немного расправить плечи и даже позволив быстрой уверенной походкой скрыться из виду.

– Он не спорил, когда ты сказал, что договариваться о покупке приходили двое, – констатировал я. Я бы улыбнулся этой тяжело давшейся нам победе, если бы не сочувствовал Замиру, которого нам пришлось для этого как следует выбить из колеи.

– Да, – кивнул Тима, озадаченно смотря в небо, где светло-серые облака окутывали вершины до самой середины гор, и откуда в нежном вальсе медленно спускались снежные хлопья. – Как понять, врет ли он про записку?

– М-м, – отмечал я, что мысль у меня-таки имеется, но ее придется подождать, и пытался нарисовать взглядом на бело-сером холсте облаков те же вершины, что за ними прятались. – Я не уверен, но мне кажется, что он был так запуган нашими предположениями, что не осмелился бы соврать.

– Тогда, выходит, они спросили у нас у всех “а можно ли купить” и на наши с Казбеком отказы отреагировали вот так, – он махнул рукой в предсказуемом направлении, – а Замира просто оставили в покое? Так получается?

– Давай спросим еще у Марата, если он на месте.

Но Марата на месте не было. Все тот же паренек, что стряпал нам хычины и два дня назад, открыл нам окошечко и натянул некое подобие заспанной улыбки.

– Что сделать для вас?

– Как тебя зовут?

– Саша.

– Я Паша. А это Тимур. Саш, скажи, пожалуйста, как часто здесь появляется Марат? Или как мы можем его найти?

Найти Марата всегда было тяжеловато. Этот человек так часто менял номера телефонов “просто потому что”, что у Тима и Хаджи-Мурата никогда не оказывалось актуального. Это раздражало всех, но Марат никогда не видел в этом большой проблемы.

– Что? – захлопал глазами паренек. – Какой Марат?

– Ну, – настал мой черед удивляться, – начальник твой.

– Но я не знаю никакого Марата.

Мы с Тимой переглянулись.

– Как? – тупо спросил я.

– Хозяина зовут Азизом, – сказал паренек. – Я могу дать его номер.

– Подскажи, пожалуйста, а как долго ты тут работаешь?

– А это важно?

– Очень.

Паренек посмотрел в потолок и начал загибать пальцы.

– С сентября, наверное. А, может, с августа. Я не помню, когда именно я начал работать. И посмотреть негде…

– Ты работаешь неофициально?

– Ой, – губы паренька сложились буквой “о”. – Надеюсь, вы не из налоговой.

– Не волнуйся, – поспешил я его успокоить, – только ответь еще на пару вопросов. Выходит, за эти почти полгода Марата ты ни разу не видел и не слышал?

Саша кивнул.

– Азиз брал меня на работу. Он выдает мне и сменщику зарплату наличными.

– И никак не контролирует работу?

– Контролирует. Вон там камера стоит. – Саша мотнул головой куда-то в потолок своей хычинной. – Если я что-то делаю не так, он звонит. А приезжает только кассу забрать или выдать зарплату.

Я покивал.

– Спасибо тебе большое, Саш. Дашь номер Азиза?

Он продиктовал номер, и Тима его записал. Мы еще раз поблагодарили его и отошли в сторонку.

– Странно как-то, что Марат продал хычинную и даже не рассказал никому. Не находишь?

– Он редко здесь появлялся в последние пару лет, – пожал плечами Тим. – Наверное, она не сильно была ему нужна.

– Возможно, – согласился я. – Позвони Азизу.

– Что ему сказать? Не угрожали ли вам ненароком?

– М-да. Предложи ему встретиться. Настаивай.

– Окей.

Пока Тим держал под шапкой телефон, напряженно выслушивая гудки, я все еще смотрел на его курку, плечи которой запорошил снег. Ярко-красный. Акцентный, агрессивный цвет. И отличный цвет, чтобы тебя все видели на склоне даже в самую лютую метель. Яркие куртки были на горе, скорее, вопросом безопасности, чем данью моде. Вот Настя была одета плохо. Она слишком сливалась с окружением.

А Тим всегда из него выделялся – чего стоила одна только его улыбка, не говоря уж о куртке… Но, когда я смотрел на подобные цветовые акценты, мой мозг сам из любой проблемы, о которой я думал в этот момент, выделял такие же. Тим звал это “штучками художника”.

– Не отвечает, – сообщил мне Тимур. – Три раза звонил. Одни гудки.

И тут на меня снизошло озарение – да такое, что я даже выругался на себя за то, что не подумал об этом раньше. Что ж, мне, наверное, было не до того.

На самом деле, я мог бы ничего не найти сейчас. Однако, если б нашел, то это была бы самая настоящая улика.

Я уже на бегу бросил Тиму через плечо, чтоб догонял, и завернул за угол “У Замира”. Непосредственно у самой стены лежал сваленный в кучу почерневший от сажи снег. Расчищенный обход проката вел к его задней эвакуационной двери, которые были в каждом из четырех домиков, но никто никогда ими не пользовался и никто, кроме Замира, не расчищал к ним проход.

Я оглядел место, где вчера ругались двое. Следов здесь была тьма – люди часто заходили за этот неприметный угол покурить, – но и они все были чуть припорошены свежим снегом. Я не знал, что ищу, но явно не следы. Наверное, хоть какие-то зацепки. Хоть что-нибудь.

Я осторожно начал стряхивать слой за слоем с кучи снега, что украшала стену. Я все обшарил, как мог, там, где Замир не убирал снег, то есть, в совсем свежих сугробах, находившихся чуть дальше от стены, за очищенной дорожкой.

Все это время Тима поглядывал на меня недоуменно, затем с ухмылкой, и бродил по дорожке, тоже высматривая что-нибудь под ногами. Он был уверен, что я ничего не найду. Если честно, я тоже.

Когда мои поиски-таки увенчались успехом, а случилось это не скоро, Тима разинул рот. Я же с победоносным видом выудил из кучи снега небольшую связку ключей с потрепанной оранжевой кисточкой.