Дин Фадин Место, где погиб зубр

Глава 9.

Я проводил Настю до самого подъезда, но не стал подниматься, зная, что наверху ее ждут друзья, а, значит, мне там места нет.

Глубоко вдыхая густой и спокойный морозный воздух, я нехотя побрел в сторону дома и Тимы. Вечер был чудесный, и мне не хотелось, чтобы он заканчивался.

Я снова подумал о том письме. Почему-то оно так или иначе тревожило меня. Нехорошее предчувствие, как маленькая лужица разлитого яда, обжигало душу где-то на самом ее дне. Ущерб был небольшой, но достаточный, чтобы ноги сами понесли меня через “Домбай-Ульген”, что заставило меня несколько удлинить дорогу до дома. Я даже не знал точно, что именно я хотел там найти. Возможно, я раздувал из мухи слона, если то действительно кто-то решил несмешно пошутить.

Во-первых, я хотел посмотреть, кому еще, кроме Замира, Казбека и Марата, было хорошо видно нашу лавочку у проката. Конечно, я мало надеялся, что кто-то вспомнит такую малость, как остановившегося присесть человека, да и времени уже прошло много с тех пор, как оставили письмо. Однако, как говорится, за спрос денег не берут.

Во-вторых, мне казалось, что, если я посмотрю на этот прокат в каком-либо необычном ракурсе, соответствующем необычной ситуации, то что-то наконец пойму. Однако, так как я отлично знал этот прокат со всевозможных ракурсов и мог бы нарисовать его с закрытыми глазами, я и подумал, что вместо ракурса я мог бы посмотреть на него в необычное время. Например, ночью. И, хотя ситуация требовала от меня менее буквальных выводов, я предположил, что подобное упражнение все равно могло натолкнуть меня на определенные мысли.

Я настолько погрузился в свои рассуждения, что, когда дошел почти до самого проката, даже не сразу понял, что происходит.

Виляла по горному ландшафту улица, где должны были вырасти передо мной четыре деревянных домика, – три проката и хычинная, – когда нос уловил жгучий запах дыма. Я не придал этому значения. Здесь где угодно можно было встретить похожий запах.

Однако, как только в моем поле зрения оказались сами деревянные домики, мне потребовалось не меньше нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию.

Я юркнул за ближайший отель и, переведя дыхание, осторожно и с нарастающим ужасом выглянул из-за угла.

Верхнюю часть оконной рамы проката “Вершина” жадно облизывали изнутри гигантские языки пламени. Неподалеку, чуть ближе ко мне, завернув за угол “У Замира” и вжавшись в его тень, спорили о чем-то двое мужчин, одетые полностью в черное так, что я не заметил бы их, если бы не подошел с той же стороны. Ну, и, если бы не был так внимателен к деталям, как и любой уважающий себя художник.

Я надеялся, что они были не так внимательны. Я и сам был весь в черном, как подметила Настя, и тоже вполне мог остаться незамеченным среди ночи.

Треск огня, хоть и был негромким, но отлично различался на улице на таком расстоянии. А эти двое даже не думали попытаться его потушить, что заставило меня сложить некоторое мнение о том, почему мне не стоит высовываться из-за угла раньше времени.

Один из них внезапно толкнул другого, но в драку это не переросло.

Часы, между тем, показывали довольно много: больше одиннадцати вечера. Почти весь поселок уже крепко спал измотанный за день многочасовыми физическими нагрузками на свежем воздухе. Немудрено, что никто больше тоже пока не торопился на помощь.

Наконец, те двое, видимо, что-то решили. Они прошмыгнули мимо меня так, что я едва успел спрятать свой любопытный нос в тень, пока мне его не разбили. Сердце в груди трепетало, заставляя меня усомниться в собственной мужественности. Я дождался, когда двоица быстро и бесшумно скроется за ближайшим поворотом, еще пару секунд смотрел им в след, а потом выскочил из-за угла и побежал к “Вершине”.

До часу ночи я истаптывал свежий снег вокруг проката.

Сначала я набирал номера МЧС и Тимы; колотил кулаками в двери ближайших гостиниц, будя несчастных заторможенных администраторов и требуя их огнетушители; я раз за разом кричал кому-то, что нужно делать; я почти отморозил пальцы, пытаясь закидывать снегом ту сторону проката, что была ближе к хычинной – благо стояли они не вплотную. Сам прокат спасти мне было уже не под силу, а “Домбай-Ульген” все-таки защищал четырехметровый проезд. Длилось это совсем недолго, хотя показалось вечностью, а потом приехали пожарные.

Приехали они на удивление быстро. Следом приехала полиция. Незадолго до них прибежал без шапки и в расстегнутой куртке ошарашенный Тима. А, может, он приобрел такой вид, глядя на мою раскрасневшуюся физиономию и валявшиеся вокруг пустые баллоны огнетушителей, уже утопшие в сугробах?

Последним прибыл на место Казбек.

Я давал показания, как свидетель, и присутствовал при осмотре пепелища, как понятой, когда пожар был уже потушен. Вместе со мной показания давали: какая-то пара, проходящая мимо и помогавшая мне тушить огонь еще до прихода Тимы, и администратор одной из ближайших гостиниц. Я перед представителем закона и порядка держал слово последним.

К тому времени попросыпались зеваки, видимо, разбуженные пожарной сиреной и криками этих смелых и шустрых людей, и теперь ходили вокруг да около у пепелища, кто в чем был. Они не осмелились подходить к полиции и спрашивать, что случилось у них. А потому я все это время, напротив, держался ближе к полиции – и Тима со мной.

Все было, как во сне – страшном сне.

Лейтенант полиции, фамилию которого я благополучно позабыл почти сразу же, отчасти потому, что она мне казалась просто непроизносимой, задавал мне самые обыкновенные (но не для меня) вопросы, мол, как я здесь оказался и что делал. Я честно отвечал на все вопросы. Шел домой, пытался тушить пожар.

– Товарищ лейтенант, – сказал я недоуменно. – Когда я обнаружил возгорание, я видел здесь двух мужчин. Я не видел их лиц, не знаю, сколько им было лет… И не знаю, что они здесь делали. Но они и виду не подали, что видят пожар.

– Где видели?

Я указал.

– Ну, так оттуда его действительно не видно, – почесал затылок лейтенант, но прежде, чем я успел возмутиться, он добавил: – Тем не менее, интересно. Откуда вы их видели?

Я снова указал. Поняв, что это выглядит неправдоподобно, я добавил, почему прятался за крыльцом. И все-таки лейтенант смотрел на меня с подозрением.

– Вообще никаких примет не помните?

Я подумал. Было темно. А меня переполняли не лучшие эмоции и мысли. Я лишь раз выглянул посмотреть на них, а потом смотрел им в спину, пока они не скрылись.

– Кроме того, что один был примерно моего роста, а второй чуть пониже, и оба были не толстые, но и не худощавые, с таким, средним телосложением для мужчины, если можно так сказать… нет, кроме этого, ничего.

Мы проследовали до места, куда я указал. Лейтенант задумчиво осмотрел темный угол, посмотрел на запорошенную снегом дорожку по периметру “У Замира”, кивнул сам себе, и мы вернулись на крыльцо.

– Ваши показания нам очень помогли, – только и сказал он.

Когда он разрешил мне идти, предварительно записав себе мои контакты, Тима, все это время стоявший рядом с нами, наконец подал отстраненный голос:

– Вы не считаете, что это был поджог?

Лейтенант, крепкий невысокий кавказский мужчина лет сорока, посмотрел на него из-под козырька своей фуражки, но, видимо, отбросил свои подозрения насчет него, когда сказал:

– До заключения, выданного лабораторией, точную причину назвать нельзя. Однако, судя по всему, хозяин просто не выключил тепловую пушку на ночь.

По спине моей пробежал холодок. У Хаджи-Мурата в прокате тепловая пушка стояла много лет… Мы с Тимом переглянулись, прочитав мысли друг друга.

Мы все вместе покосились на того самого неосторожного хозяина, показания которого записывал в сторонке другой полицейский. Все мы находились на просторном крыльце гостиницы, администратора которой, я разбудил первым, и которого опрашивали вместе со мной, и прятались от летящих с неба на протокол и прочие бумаги снежных хлопьев.

На Казбеке не было лица. А, если и было, то бледное и безжизненное. Ему можно было только посочувствовать. Его рассеянный взгляд блуждал где-то под ногами, а пальцы нервно комкали сдернутую с головы серую шапку.

– Я уверен, – продолжал товарищ лейтенант, – что то же самое нам скажет и экспертиза, я не первый раз вижу подобное пепелище в нашем регионе. И, если это так, то состава преступления здесь нет. А ваша двоица, скорее всего, просто испугалась ответственности. Они ведь стали бы свидетелями, как вы сейчас, а это накладывает определенную ответственность. Люди сейчас такие, понимаете? Может, они, скажем, были под чем-нибудь. В общем, мне жаль…

Ему не было жаль. Я всем нутром чувствовал, как много усилий ему стоили одни только более-менее мягкий тон и сочувственно склоненная голова. На подобной работе люди черствеют. Для него это было обычное дело – пожар там, где многие здания всю жизнь отапливались частным образом. Для Казбека – несколько лет потерянной жизни.

Лейтенанта перебил громкий голос, раздавшийся из-за спины.

– …Нет, я уверен, что я ее выключил, – уверенно заявлял Казбек, но взгляд его метался по крыльцу, пальцы судорожно стискивали сдернутую шапку.

– Кто-нибудь мог ее включить после вас?

– Нет, я всегда ухожу последний. Я замыкаю дверь в одно и то же время каждый день, а утром снова открываю. Вы не понимаете, вся эта процедура у меня отточена до автоматизма, включая выключение пушки…

– Во сколько вы закрываете дверь?

– Где-то с семи до семи пятнадцати вечера. Каждый день.

– И сегодня тоже? – полицейский глянул на часы и поправился: – Точнее, уже вчера.

– Конечно! – отвечал Казбек, которого уже начал немного раздражать этот разговор.

– У кого еще мог быть ключ от проката?

– У моего помощника. Его зовут Магомет. Но всю эту неделю он не появлялся здесь, у него умерла тетка и он поехал домой в Пятигорск поддержать семью.

Я даже вспомнил Магомета в лицо. Это был отзывчивый и улыбчивый мужичок, не без успехов стремящийся к форме шара. Они с Казбеком часто могли перекинуться парой слов с Хаджи-Муратом или Рашидом, потому что работали здесь бок о бок много лет, и все вместе были по возрасту друг другу куда ближе, чем нам с Тимой. Конечно, слово “конкуренция” здесь тоже было всем знакомо, однако, если бы она была чуть острее, какой-нибудь из этих прокатов сгорел бы куда раньше, и причиной тому стала б отнюдь не забытая тепловая пушка… Поэтому отношения здесь поддерживались исключительно товарищеские, а, конкуренция, была, скорее, спортивной.

– Еще мог быть у кого-нибудь ключ?

– Нет.

Полицейский записал продиктованные ему имена и контакты всех сотрудников проката “Вершина”.

– Что ж, – сказал он. – Тогда мы свяжемся с вами, как только получим новую информацию. Или когда она нам потребуется от вас.

Доблестные сотрудники полиции скрылись внутри своей “Нивы”, оставив нас мерзнуть на крыльце. Прокат “Вершина” был замотан в полосатую красно-белую ленту, точно подарок. Тима подошел к Казбеку и встал рядом, не придумав, что сказать. А ведь он был не из тех, кто лезет за словом в карман…

– Вот так и получается, – сказал Казбек, ни к кому особенно не обращаясь. Он был разбит. Он был подавлен.

Он вытащил из кармана нераспечатанную пачку сигарет, распечатал ее и закурил одну, предварительно предложив нам с Тимой. Мы отказались. Здесь многие старались не курить или не курили совсем. Там, на горе, эта привычка всегда только мешала, если говорить о ее вреде “здесь и сейчас”. А, если оценивать ее влияние в долгосрочной перспективе, то любителям и, тем более, профессионалам горнолыжного спорта следовало беречь, как свои легкие, так и устойчивость артериального давления.

– Если тебе что-то понадобится… – серьезно сказал Тима.

– Да что мне может теперь понадобиться! – хмыкнул прокатчик, с наслаждением затягиваясь. – Приглядите только, пожалуйста, чтоб не лазил тут никто. Я на днях вернусь, посмотрю, что тут осталось. Может, даже завтра, если найду в себе силы. Гребаная пушка…

– Так она же у тебя электрическая была вроде? – неожиданно вспомнил Тим. – Я что-то совсем было забыл об этом. Они тоже горят?

– Кхэ, не знаю, она сломалась еще в начале сезона. Я и принес из гаража дизельную, старую, пока новую не куплю. Вот, как видишь, затянул я с этим делом.

У меня на языке крутился один вопрос, и я думал, насколько бестактно будет сейчас задать его. Но в конце концов я решил, что лучше сейчас, чем потом.

– Вы полагаете, что это была пушка? – задал я не его.

– А черт его разберет, – хмыкнул хозяин сгоревшего проката.

– А летом вам не предлагали выкупить прокат?

Он изменился в лице и на какое-то время перестал курить, оценивающе меня оглядывая, будто увидел впервые.

– Это ту причем?

Я глянул на Тима, который сразу же понял, к чему я клоню. Лишь секунду раздумывая, стоит ли рассказывать столь неприятные подробности, он сказал:

– Отцу на днях записку оставили у двери. Вон там, на лавочке. Написали: “Зря вы не продали свой прокат”. А в файлик вложили знаете что?

– Спичку, – еле слышно ответил Казбек.

Мы с Тимой уставились на него.

– Вам тоже это прислали, – констатировал я.

– Да, парень. Тоже своеобразный билет на поезд. Отсюда – и как можно дальше.

– Что? – захлопал глазами Тима, но Казбек ему не ответил.

– Но вон те, в форме, заподозрили бы поджег, – сказал он, почти спокойно качая головой и потянулся за второй сигаретой. – А они, похоже, уверены в своих заключениях. Они все-таки профессионалы… Не, ребят, вы в своем уме-то? Вы, что же, реально думаете, что кто-то пойдет на такое ради того, чтоб купить маленький клочок земли?

– Люди бывают разные, – методично парировал я.

– Так они, что же, взломали дверь, чтоб зажечь пушку? А если она б не загорелась, что тогда? Обычно ж она нормально работает, хоть и, да, под присмотром. Зачем тогда такой риск – идти на преступление? Ерунда это все.

Я ничего не ответил. Мне стоило подумать над тем, как именно и для чего это было сделано. И, вообще, подождать результатов из лаборатории. Но что-то зловещее нашептывало мне на ухо, что я прав. И от этого по спине ползли мурашки.

– Передавай привет отцу и дяде, малец.

И с этими словами, адресованными Тиму через плечо, Казбек спустился по скользким ступенькам, как до него полицейские, сел в свою “тойоту” и укатил, даже не взглянув на останки дела большей части его жизни.

– А как… ты здесь оказался? – вдруг раздался вопрос за моим плечом.

– Я проводил Настю и шел домой, – с таким же недоумением ответил я.

– Просто ты всегда ходишь через Поцелуев мост, – озадаченно почесал подбородок Тим.

Я уставился на него. Что он хотел этим сказать?

Я попытался объяснить ему реальную причину – ту, которую я и сам едва осознавал, выбирая именно эту дорогу.

– Понятно, – чуть расслабился Тим и, засунув руки в карманы штанов, спустился с первой ступеньки, ожидая, пока я последую за ним. Он ежился на ночном морозце, но все еще не спешил застегивать куртку. – Похоже, твоя интуиция не знает равных, Паш. Напомни мне в следующий раз об этом, когда ты предложишь какую-нибудь ерунду.

Глава 10.

Мы с Тимом почти не разговаривали всю дорогу до дома. Да и что можно было сказать? Мы просто пытались переварить – каждый по отдельности – события прошедшего вечера. Дома мы все-таки перекинулись парой слов, обсуждая грядущий день, и единогласно пришли к общему мнению.

Я отправил Насте “смс-ку” в половине второго ночи, что не смогу завтра снова ее тренировать. Я посоветовал ей самостоятельно отработать до автоматизма то, что она уже неплохо знала. При этом я не мог отделаться от ощущения, что ее друг не так давно поступил точно так же. Но ведь я был нужен не только ей – Тим был мне гораздо ближе и нужен я ему был куда больше.

Несмотря на страшную усталость, я долго не мог заснуть той ночью.

Тима разбудил меня, как обычно, скинув с кровати. Все мышцы дали о себе знать поистине адской болью – гораздо хуже, чем вчера. И это будило гораздо эффективней холодного паркетного пола, на котором я вдруг оказался. Пресс, руки, ягодицы, бедра и даже шея – на мне, казалось, не было живого места. Но я привык к этой боли и даже радовался ей, как старому другу. Правда, радости на это утро вообще пришлось очень мало.

В этот раз мой друг не смеялся, как вчера, лишь криво усмехнулся, смотря, как я барахтаюсь между кроватью и стенкой, пытаясь выползти, и сразу вышел из комнаты. Казалось, что он вообще был где-то не здесь, не в своей квартире, а очень далеко. Я понимал почему, но без его улыбки, мне показалось, что солнце в Домбае сегодня не взойдет – настолько она была неотъемлемой частью каждого моего дня, проведенного здесь.

Хаджи-Мурата мы застали в похожем настроении. Что именно он знал о произошедшем и откуда – следовало только гадать. Мы сами не сказали ему ни слова о произошедшем ночью, хотя результат, черневший посреди узкой улицы, и впрямь было тяжело не заметить. Он сообщил, что моя подруга уже ушла и грустно просила передать мне привет. Он даже не спросил, почему я не ушел с ней. Я вспомнил, как вчера радовался, что грозное письмо никак не омрачило настроя матерого старого прокатчика. Сегодня все было наоборот.

Мы с Тимом помогли ему справиться с утренним наплывом клиентов, перетаскав на примерку капризным барышням по меньшей мере половину имевшихся в прокате ботинок. Какой-то мужчина упорно не хотел брать доску только из-за того, что та была розовой, хотя она идеальней всего подходила под его рост, нужды и умения, требуя найти ему, по сути, то, чего у нас не было – то есть, доску, как та розовая, только не розовую. У меня разболелась голова.

Каждый второй интересовался, что произошло у соседей. Зеваки толпились у соседнего проката (или того, что от него осталось, все еще обмотанное красно-белыми лентами), снимали на телефоны. Кто-то даже вел любительские репортажи, утаптывая до состояния льда почерневший от сажи снег. Народ галдел, рассуждал, развозил сплетни, но по делу никто ничего особенного не сказал. Во всяком случае, такого, чего бы не знал я сам.

На самом деле, сгореть успело далеко не все. Крыша была на месте и даже нигде не обвалилась, хоть и не годилась больше в эксплуатацию. Стены все тоже надежно ее поддерживали. Стекло в трех окнах разбилось от перепада температур. На том, что осталось от снаряжения, вряд ли можно было откатать еще хоть спуск. Я видел это вчера, эта картина надежно засела в моей памяти, но я изо всех сил гнал ее прочь.

Эльбрус ушел последним из ребят, кроме нас с Тимой, которые никуда сегодня не собирались – мы решили об этом еще ночью. Рашида я не видел со вчерашнего дня. Хотя он часто катался по окрестным поселкам по делам Хаджи-Мурата и не только.

Все еще шел снег, пятую очередь сегодня закрыли из-за ветра. Бедная Настя.

Со второго по первый уровень начинающим сноубордистам кататься почти невозможно. Поэтому мы с ней всегда катались с пятого до третьего. Мне редко случалось падать, но, когда случалось упасть там, уже почти внизу, потеряв всю наработанную скорость, даже я снимал доску и просто шел пешком до следующего более или менее нормального склона. Некоторые предпочитали толкаться одной ногой, некоторые прыгать, но и то, и другое было не по мне. Лыжникам было проще – у них были палки. Так как там без меня будет Настя?

Однако, здесь я был нужнее.

Как только дверь за Эльбрусом закрылась, Тима сказал отцу без обиняков:

– Я должен тебе кое-что рассказать.

– Что же ты мне можешь нового сказать?

– Вот зря ты так, – хмыкнул Тимур. – Ну, например, что мы вчера были здесь и помогали тушить пожар. Именно Паша первым заметил огонь и позвонил мне и в МЧС. Я позвонил Казбеку, а тебя решил не будить среди ночи. Он приезжал сюда сам, давал показания.

Взгляд Хаджи-Мурата изменился, но я не решил в лучшую или худшую сторону.