Денис Передельский #Инициатор

Уже занималось утро, когда утомленный полковник Хомутов встретил майора Соболеву, прилетевшую на военном вертолете Ми-8. Такие гости редко совершали посадки на вертолетной площадке в Орле. Хомутов дожидался гостей у заднего входа в здание УМВД, от него пахло потом и крепким чаем.

— Товарищ майор, — приветствовал он ее, отдавая честь. Затем поочередно отдал честь и приветствовал рукопожатием троих ее молчаливых спутников. Гости были одеты «по гражданке», но даже неопытный взгляд заметил бы у них военную выправку.

— Мне звонили, предупредили о ваших чрезвычайных полномочиях, — продолжил Хомутов, чувствуя себя не в своей тарелке перед красивой, но на редкость серьезной московской гостьей, прибывшей с такими полномочиями, о которых он раньше и не слышал. — Формальности ради, разрешите взглянуть на ваше удостоверение?

Соболева внимательно посмотрела на полковника, с неодобрением, как ему показалось, пожала плечами, достала из небольшой черной сумочки «корочку» и предъявила ее Хомутову. Тот впился в удостоверение взглядом, несколько разочарованным. На вид — ничего особенного. Подумаешь, майор Минобороны, штатная должность — оператор-аналитик. И это человек, которого он должен слушаться во всем? Невзирая на звание, которое у него двумя рангами выше? Хомутов чувствовал и обиду, и досаду одновременно, из-за чего его охватило раздражение. Отчасти вина лежала на произошедших событиях, на бессонной ночи, но он начал проникаться к столичной гостье неприязнью, когда она не терпящим возражений тоном приказала ему, полковнику полиции, незамедлительно проводить ее к задержанному.

— Может, хотя бы чаю с дорожки выпьете? — гостеприимно предложил Хомутов, предпринимая отчаянный шаг к досрочному примирению.

— Позже, сейчас — дела, — отрезала Соболева. — Ведите. Хотя нет, постойте. Прикажите накормить моих коллег, их подняли среди ночи с постели. Сами понимаете, времени на раскачку у нас не было.

— А вы? — с надеждой взглянул на нее начальник УМВД.

— А я не голодна. Ведите.

Хомутов повиновался, группа вошла в здание. Хомутов провел ее по коридорам, приказал оперативному дежурному разместить и накормить троих приезжих сотрудников. Затем повел Соболеву дальше. Вскоре они уже стояли за односторонним зеркалом, глядя на задержанного прыгуна, который за последние несколько часов так и не пошевелился. Зимин и Волошин к тому моменту уже покинули здание УМВД. Теперь Хомутов за зеркалом находился только в компании Соболевой и двух своих сотрудников.

— Что с ним? — спросила Соболева, кивнув в сторону зеркала. Хомутов удивился — гостья задала абсолютно тот же вопрос, который несколькими часами ранее задал ему здесь же Зимин. И он вновь растерянно почесал затылок и повторил все то, о чем уже докладывал двоим своим предыдущим гостям.

— Пустите меня внутрь, я хочу поговорить с ним, — потребовала Соболева. Она сняла с себя черный плащ и передала его удивленному Хомутову. Полковник успел оценить стройную фигуру гостьи, которую облегал строгий черный костюм. Соболева вошла в комнату для допросов. За ее спиной, оставаясь по ту сторону зеркала, Хомутов и двое оперативников замерли, готовые в любой момент прийти ей на помощь. Правила безопасности никто не отменял, а задержанный внушал опасения даже своей полнейшей невозмутимостью.

Соболева села на стул с подлокотниками, напротив Ветрова. Расстояние между ними не превышало метра. Взгляд ее скользнул по рукам Ветрова, прикованным к столу наручниками. Случись что, успеет ли она защититься, дотянется ли он до нее? Нет, не должен. Она взглянула в его глаза — холодные, непроницаемые, они словно ее не видели. Соболева вынула из сумочки небольшую видеокамеру, установила ее на крошечный штатив, нацелила на Ветрова. Разговор пока еще носил неофициальный характер, но важно было зафиксировать каждое слово.

Она долго молчала, внимательно изучая его. Опытный психолог и боевой офицер, Соболева знала силу тишины, отлично понимала, какое воздействие на виновного может оказать многозначительное молчание. Часто такая простая тактика действовала лучше любых вопросов. Ветров, однако, не проявлял ни малейших признаков беспокойства. Он сидел все так же неподвижно, и только легкое, почти неслышное дыхание, да застывшие, но открытые глаза говорили о том, что он жив.

— Дмитрий, — наконец начала Соболева, стараясь придать своему тону как можно больше мягкости, но и не преступить тот порог мягкости, за которым допрашиваемый перестанет ее бояться. — Меня зовут Елена. Я не из полиции. Я не прокурор. Я психолог. Я хочу понять, что с тобой произошло.

Она намеренно сразу обратилась к нему на «ты», сокращая дистанцию между ними. Замолчала, но со стороны Ветрова не последовало никакой реакции, даже зрачки его не дрогнули.

— Я думаю, ты не хотел никого убивать, наоборот, ты в каком-то смысле даже спасал людей, — продолжила Соболева, надеясь достучаться до спящего сознания странного человека. — Ты понимал, что в кафе при большом количестве посетителей поднялась бы такая паника, что жертв не удалось бы избежать. Поэтому ты поджег кафе в тот момент, когда там было относительно немного посетителей. Значит, ты сознательно выбирал время для своей атаки. Ты знал, что делал.

Это был уже не вопрос, а утверждение, и Соболева внимательно следила за лицом Ветрова. Она не ошиблась — на секунду, нет, всего на долю секунды, его брови чуть заметно дрогнули. Соболева успела это заметить. Не удивление, не страх, а что-то другое двигало Ветровым в тот момент. Соболевой показалось, что она мельком заметила свет свечи, на мгновение мелькнувший в окне старого заброшенного дома.

— Потом ты пошел на мост, разделся, встал на парапет, но прыгнул не сразу. Почему? Ты ждал. Ты хотел, чтобы тебя заметили. Ты хотел прыгнуть на глазах у прохожих. Зачем? Ты хотел, чтобы тебя запомнили, чтобы о тебе говорили? Хотел, как говорит молодежь, хайпануть?

Ветров медленно, очень медленно, приподнял голову, его глаза встретились с глазами Соболевой. Они по-прежнему казались пустыми, но для Соболевой уже сам факт движения стал маленьким, но уверенным шажком к победе.

— Зачем? — повторила она с нажимом, вкладывая в вопрос весь свой профессиональный опыт. — Зачем ты это сделал? Кто тебе приказал это сделать?

Губы Ветрова неожиданно шевельнулись, Соболевой показалось, что он пытается что-то сказать. Или нет? Она подалась вперед, напрягая слух. Но вместо слов услышала лишь сдавленный хрип. И тут вдруг его лицо исказилось, ожило впервые за несколько часов, словно сущность, дремавшая внутри него, пробудилась ото сна и дала выход не страху и не боли, а ярости, глухой, животной ярости.

Он резко дернулся, но наручники, пристегнутые к крепким кольцам на столе, удержали его на месте. Ветров дернулся еще раз, с такой силой, что металлический стол жалобно скрипнул, казалось, даже сдвинувшись на несколько сантиметров. Из его горла вырвался дикий рык, а его глаза, секундой ранее пустые, начали наливаться кровью. Он смотрел на Соболеву так, как на нее мог бы смотреть опасный хищник в диком лесу. Но видел ли он перед собой Соболеву, психолога, пришедшего с ним поговорить, или видел кого-то другого, может, даже что-то другое?

— Я не могу! — вдруг выкрикнул он, и его голос, сорвавшийся на фальцет, эхом ударился о стены. — Я не могу это сделать… Остановите… Остановите меня!

Ветров рванулся в третий раз и разодрал себе запястья, кровь с которых тут же закапала на стол. Соболева не шелохнулась. Она сидела, вцепившись руками в подлокотники стула, и смотрела на своего собеседника, как завороженная.

— Я слышу его! — кричал Ветров, и в его крике громыхнуло столько отчаяния, что у Соболевой даже перехватило дыхание, несмотря на весь ее опыт.

— Он всегда здесь! — Ветров дернул головой, словно показывая, где именно. — Он всегда со мной! Он сказал мне сделать это! Он приказал мне сделать это! Он сказал, что я особенный, а только особенный человек может совершать особенные поступки! Он сказал, что я поступаю правильно! Он сказал, что так нужно!

— Кто — он? — осторожно уточнила Соболева, опасаясь его спугнуть и прервать неожиданный поток откровений.

— Он… Он в моей голове!

Ветров замолчал так же внезапно, как закричал, и столь же неожиданно обмяк. Ярость его мгновенно ушла, и он вновь превратился в подобие овоща, существующего в абсолютной пустоте. Ветров снова уставился в стену, безвольно опустив плечи. Раны его кровоточили, кровь из разодранных запястий капала уже не только на стол, но и со стола на пол. И Соболевой казалось, что она отчетливо слышит, как падают эти капли. Кап… кап… кап…, отдавалось в ее ушах.

За односторонним зеркалом кто-то громко выдохнул. Хомутов, не стесняясь своих оперативников, перекрестился. Соболева медленно встала и вышла из комнаты, попросила принести ей стакан воды. Один из оперативников обернулся мигом, сбегав к кулеру. Соболева вернулась в комнату, подошла к Ветрову и поднесла одноразовый пластиковый стаканчик с водой к его пересохшим губам. Он не сопротивлялся и машинально сделал несколько глотков. Вода потекла по его подбородку и стала капать на стол, смешиваясь с кровью.

— Кто — «он», Дмитрий? — тихо спросила Соболева, глядя ему в глаза. — Это голос, да? Ты слышишь голос?

— Голос…

Ветров на несколько мгновений снова ожил и изучающе, даже с некоторым интересом, посмотрел на нее. В его взгляде на секунду мелькнуло что-то просящее, умоляющее. Он открыл рот, но вместо слов у него вырвался лишь беззвучный шепот. Он пытался еще что-то сказать, но Соболева не расслышала. Она прильнула к нему почти вплотную, приложив свое ухо к его рту, безумно рискуя своей безопасностью, но Ветров не успел ничего произнести. Его глаза внезапно закатились, после чего голова его бессильно упала на грудь. Он потерял сознание.

— Врача! — крикнула Соболева, обернувшись к зеркалу. — Скорее врача!

В комнату вбежал фельдшер с чемоданчиком в руке, за ним — двое санитаров. Хомутов предусмотрительно вызвал их еще до прибытия Соболевой. Они дежурили в комнате по соседству. Хомутов позвал их за зеркало, когда увидел кровь на руках Ветрова. Оперативник ловко расстегнул наручники, после чего медики уложили Ветрова на пол и стали оказывать ему первую помощь.

Соболева не могла на это смотреть. Она вышла в коридор, ее слегка мутило. Странно, думала она, тошнит, но ведь не от вида крови же, к этому она давно привыкла. Значит, мутит от того, как вел себя Ветров, от того, что он ей сказал. «Он в моей голове», — отчетливо прозвучали в сознании Соболевой слова странного задержанного. Да, что-то такое она и ожидала услышать. Боялась услышать, потому что такие слова подтвердили бы самые тревожные опасения. До встречи с Ветровым у нее еще оставалась надежа на то, что события типа «К» представляют собой случайное превышение статистической погрешности. Да, это редкий случай, но он объясним с точки зрения науки. А Ветров все перечеркнул.

Соболева задумалась. Она думала о том, что Ветров, наверное, произнес те же слова, что шептал умирающий Вебер в своей берлинской квартире. Те же слова, которые шептала Мошкина в Краснодаре, перед тем, как в последний раз в своей жизни вышла на балкон. Те же слова, которые «Аркаим» фиксировал в обрывках перехваченных разговоров других «подопытных» — тех, кто ушел добровольно. Никто из них не пытался сопротивляться, даже Ветров, которого спасли случайно. Почему?

— Товарищ майор, — Хомутов подошел к ней, протягивая мобильный спутниковый телефон. — Спецсвязь. Вас. Срочно.

Соболева взяла трубку, звонил Шахов.

— Лена, — генерал был напряжен, хотя и старался говорить ровно. — «Аркаим» зафиксировал новую волну. За последние два часа — еще тридцать два синхронных события. В шестнадцати странах. Россия — эпицентр, половина случаев у нас. Все попытки — успешные. Твой подопечный — единственный выживший.

— Я поняла, товарищ генерал, — ответила Соболева, чувствуя, как неприятный холодок спускается по ее позвоночному столбу.

— Он жив?

— Так точно, но получил травмы. И не только физические. Его госпитализируют.

— В больницу нельзя, его надо изолировать. Он что-нибудь успел сказать?

— Только то, что слышал голос в своей голове.

— Он пытался ему сопротивляться?

— Думаю, он боролся с ним до последнего.

На другом конце виртуального провода повисла пауза. Шахов, видимо, переваривал информацию.

— Это многое меняет, — наконец, произнес он. — Надо сделать все, чтобы он выжил и заговорил. Он приведет нас к источнику. Организуй круглосуточную охрану. Никого к нему не подпускай. Добудь информацию. Ты остаешься в Орле. Если возникнут трудности, немедленно звони.

— И еще, Лена… — помолчав, уже мягче, человечнее добавил Шахов. — Будь осторожна. Если тот, кто это делает, узнает, что кто-то выжил и может говорить… Он может попытаться исправить допущенную ошибку, понимаешь? Твой отец мне этого не простит.

— Я буду осторожна, — пообещала Соболева, сомневаясь, что выполнит данное обещание.

Связь прервалась. Соболева вернулась в комнату за односторонним зеркалом, где Ветрова уже уложили на носилки и накрыли сверху одеялом. Фельдшер шепнул, что пульс у пациента слабый, но ровный. Он был жив, и это главное. Соболева подошла к Хомутову и что-то долго шептала ему на ухо. По его встревоженному взгляду стало понятно, что Соболева поставила перед ним непростую задачу. Он нахмурился, задумался, но согласно кивнул. Все сделаем, без слов говорил он.

Соболева посмотрела на свои часы — ранее утро. С момента ее прибытия прошло меньше двух часов, но как изменился для нее мир за это время. И она боялась, что он только начал меняться. На ее плечо легла чья-то рука. Соболева вздрогнула и обернулась. Это был Хомутов, он протягивал к ней раскрытую ладонь, на которой лежал маленький предмет.

С виду это был обычный, дешевый, скорее всего, китайского производства лазерный указатель — указка. Такие продаются в любом канцелярском магазине, цена им сто рублей.

— Что это? — спросила она.

— Нашли одежду нашего прыгуна, ниже по реке, к берегу прибило. Это было в его кармане.

— Документы, телефон нашли?

— Еще нет, продолжаем искать.

— Ясно, — кивнула Соболева. — Вы думаете, это что?

— Не могу знать, я не специалист в технике. Отдадим криминалистам. Но я решил, что сначала надо показать вам.

Соболева очень аккуратно взяла небольшой предмет двумя пальцами, по его ребрам, не касаясь поверхности, чтобы не стереть и не оставить отпечатки, подняла его и взглянула не него на свет. Фабричная деталь? Или что-то другое?

— Товарищ полковник, этот предмет надо срочно отправить в Москву, в лабораторию. Лично на имя генерала Емельянова, — она протянула ему «указку», предварительно упаковав ее в небольшой прозрачный пластиковый пакетик, который ей предусмотрительно протянул появившийся рядом хмурый оперативник. — И подготовьте для меня ментальную карту передвижений Ветрова за последние две недели. Где он был, с кем встречался, что покупал. Отследите каждую минуту его жизни.

— Будет сделано, — несколько саркастично ответил Хомутов, козырнул и исчез за дверью.

Соболева осталась одна. Она подошла к зеркалу и уставилась на пустую комнату, которая отражалась в нем. Она с трудом верила в то, что именно здесь еще несколько минут назад сидел человек, который готовился умереть по чужой воле. Где-то там, в глубинах подсознания Дмитрия Ветрова, таился ответ на мучившие ее вопросы. Или там таились не ответы, а новые, еще более страшные вопрос?

За пределами подвала, там, наверху, в том городе Орле, который знали большинство горожан, стремительно светало. Пожар в кафе давно потушили, но Соболева вдруг ощутила запах гари. Она закрыла глаза и представила себя на месте происшествия. Гарь еще висит в воздухе, но огонь уже потушен. Утомленные пожарные сворачивают рукава, напряжение отпустило их, они даже обмениваются шутками. Очевидцы расходятся по домам, обсуждая увиденное. Никто из них не знает, что стал свидетелем не просто хулиганства или попытки уйти из жизни.

«Они стали свидетелями первого боевого применения оружия, против которого у человечества пока нет защиты. Оружия, которое убивает не тело, но подчиняет себе душу. Или, по крайней мере, пытается это сделать», — подумала Соболева, ужаснулась своей мысли, распахнула глаза и несколько минут стояла неподвижно, глядя на свое отражение в зеркале.

Затем Соболева выключила свет в комнате и вышла в коридор. Впереди были долгие дни. Возможно, ее ожидала самая важная битва в жизни. Не на поле боя, где врага можно видеть и уничтожить. Эта битва ждала ее внутри чужого, сломленного, но все еще живого сознания.

Голос в голове

Санкт-Петербург

Санкт-Петербург в июне — город белых ночей и странного, будто неестественного света, который каким-то образом просачивается даже сквозь самые плотные шторы. Небо над Невой в это время приобретает цвет выгоревшего пергамента, а тени становятся длинными и призрачными, словно живут своей собственной жизнью. В такую пору, периодически, внезапно накатывает хандра и начинаешь особенно остро чувствовать будто бы свое одиночество, даже если вокруг тебя миллионы людей.

Город федерального значения, второй по численности населения в России, расположен на северо-западе страны, на побережье Финского залива, в устье реки Невы. Он потрясающе красив, многие его памятники входят в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО. Например, внимание стоит обратить на Петропавловскую крепость с Петропавловским собором, усыпальницей русских императоров. Город был заложен в мае 1703 года царем Петром I на Заячьем острове, но название свое получил не в честь государя, как думают многие, а в честь апостола Петра.

Санкт-Петербург считается второй, Северной столицей России. Но два века служил он и главной столицей. Таковой он стал в 1712 году, и только весной 1918 года столичный статус вернули Москве. К тому моменту на фоне схватки Российской империи с немцами в Первой мировой войне город переименовали в Петроград, а в 1924 году — в Ленинград, отдавая дань уважения вождю пролетариата Владимиру Ленину, основавшему первое в мире советское государство, где власть принадлежала народу. В 1991 году историческое название городу вернули. Однако он навечно останется и Петроградом, так как именно в Петрограде произошла Революция, изменившая ход мировой истории, и Ленинградом, так как именно Ленинград в годы Великой Отечественной войны пережил страшную 872-дневную блокаду, потеряв умершими и погибшими около миллиона своих жителей и защитников.

Подобно многим другим коренным горожанам, Алексей Горелов, программист 29 лет от роду, непризнанный гений, в свое время самостоятельно выучивший язык Python и сделавший это гораздо быстрее, чем некоторые его сверстники осваивали английский язык, особо не замечал ни белых ночей, ни красоты родных мест. Да и мало когда вообще об этом задумывался. Город был для него просто домом, а дом — это привычная среда обитания, где перемен почти не замечаешь. Нужно, чтобы у тебя дома произошло действительно нечто неординарное, чтобы выйти за рутинный круг. К тому же несколько лет назад мир Алексея Горелова сузился до размеров тридцатидюймового монитора, беспроводной клавиатуры с подсветкой и бесконечных строк кода, непонятного большинству землян. И строки эти сутками текли перед его глазами подобно неторопливой реке.

Первое время Горелов трудился в различных компаниях. Начинал со скромной должности системного администратора. Но работа системщиком была скучной. Да и с каждым годом за нее платили все меньше и меньше. Перспектив карьерного роста на таком посту маловато. В душе Горелов был не столько прагматичным создателем кодов, сколько виртуальным романтиком. Ему хотелось не ремесленничать, а творить в виртуальном мире, создавать новые приложения и, в конце концов, подарить миру такой программный продукт, который улучшит жизнь миллионов, нет, даже миллиардов людей. Мечтал Горелов и о собственном материальном благополучии и независимости. В глубине души он хотел походить на Илона Маска и, как знаменитый миллиардер, заработать столько денег, чтобы навсегда приобрести на них для себя свободу. Свободное время — вот чего желал для себя Горелов. Столько свободного времени, чтобы его не надо было тратить на бытовые заботы, поиски жилья или пропитания.

Годы шли, но мечты так и оставались мечтами. Стычки с начальством Горелову надоели, и он ушел во фриланс. Штука эта удобная, но коварная. Ты вроде бы сам себе хозяин, сам планируешь свое время, сам отвечаешь за результат. Но когда «дедлайн горит», а заказчик нервничает и каждые полчаса шлет тебе сообщения в мессенджер, мир меняется. Ты снова попадаешь в аврал и головоломку, тратишь время, то и дело нервно повторяешь себе под нос: «Зачем я только в это ввязался?». Мир вокруг перестает существовать. Остается только локальная задача, которую надо срочно решить.

Так было до тех пор, пока не появился Голос. Горелов точно помнил тот момент, ведь он разделил его жизнь на «до» и «после». Жил он в съемной однокомнатной квартире, на окраине города, в спальном районе. Под его окнами располагалась пекарня. Каждое утро Горелова будил аромат свежей выпечки. По вечерам его скромную, съемную квартиру наполняла сырость залива, откуда тянул ее легкий бриз. Горелов вел замкнутый образ жизни. Как и многие люди его профессии, почти все свое время он проводил за компьютером. Друзей у него насчитывалось много, но подавляющее большинство из них он никогда не видел вживую. Он знакомился и общался с ними по сети. Горелов не знал настоящих имен большинства своих друзей, идентифицируя их только по «никам» и «аватаркам». Не имелось у него ни девушки, ни кота, ни даже аквариумных рыбок. Живым другом его являлся разве что маленький кактус, горшочек с которым почти всегда стоял у монитора. Лишь изредка программист, случайно вспомнив о том, что кактусу нужен солнечный свет, выставлял бедное растение на подоконник.

Жизнь Горелова протекала в сети, для чего он обзавелся необходимой техникой. В его распоряжении имелось два ноутбука, один из которых предназначался для сетевых игр (время от времени Горелов принимал участие в турнирах), пара мониторов и стационарный компьютер. Из остальной обстановки — компьютерное кресло и кресло-мешок для релаксации. Телевизором Горелов не обзавелся, поскольку не нуждался в нем. Посмотреть фильмы и узнать новости он мог по сети через компьютер, а спортивными состязаниями не интересовался, как и различными ток-шоу. Холодильник его чаще был пуст, чем полон. Разве что в нем всегда нашлась бы пара йогуртов, засохший сыр и остатки пиццы, заказанной накануне. Да кое-какие прохладительные напитки, как правило, зеленый чай в заводской упаковке.

Тот день, Горелов отчетливо это запомнил, не задался с самого утра. Он повздорил с очередным клиентом. Заказ выглядел простеньким: владелец сети кофеен из Новосибирска попросил создать для него с нуля интернет-магазин с функционалом доставки, разработать бренд и фирменный дизайн этикеток. За работу Горелов взялся неохотно. Такой труд он не уважал, так как интереса тот не вызывал, а денег приносил немного. Особенно с тех пор, как труд дизайнеров из-за активного развития нейросетей начал повсеместно дешеветь. О графических дизайнерах вообще начали говорить, как о «вымирающем виде». А такие клиенты, как новосибирский, обычно были самыми нетерпеливыми и придирчивыми. Горелов временами отдавал подобные заказы субподрядчику, за меньшую цену, а разницу клал себе в карман. Однако в тот раз постоянный помощник Горелова оказался занят, а сроки поджимали. Программист нашел незнакомого фронтенда-разработчика на портале фрилансеров, томящихся в поисках работы. Связался с ним по сети, обговорил условия и перевел ему предоплату. Затем фронтенд-разработчик просто-напросто исчез, махнув позолоченной ручкой и растворившись в безграничной сети.

«Фрилансеры, блин», — злобно подумал тогда Горелов и сам о себе, и о пропавшем вместе с предоплатой субподрядчике. Вышел на балкон и забросил в рот леденец. На леденцы он перешел несколько лет назад, когда усилием воли избавился от вредной привычки курить, приобретенной во время учебы в институте. Горелов относился к тому поколению, для которого здоровый образ жизни — не пустой звук. И хотя сам он редко питался тем, что принято называть полезной пищей, других вредных привычек не имел. Он вышел на балкон и некоторое время смотрел во двор, на сновавших внизу людей. В минуты стресса Горелов всегда так поступал. Глядя на то, как течет жизнь за пределами его мира, он успокаивался и расслаблялся, что помогало ему найти верное решение.