Дарья Дорошенко Но ты

Он бесцеремонно разжал пальцы, просто лишая меня опоры, и опустил меня на асфальт. Ноги мгновенно подкосились, как тряпичные. Ослепнув от новой вспышки боли, я рефлекторно вытянула руку вбок и мертвой хваткой вцепилась в холодное боковое зеркало его машины, чудом удерживая равновесие на одной здоровой ноге.

Не дожидаясь моего ответа или хоть какого-то знака, он хладнокровно вытащил дорогой кожаный кошелек из заднего кармана брюк и, быстро порывшись внутри длинными пальцами, достал плотную, увесистую пачку новеньких купюр. Пока Кайден с абсолютно непроницаемым лицом отсчитывал банкноты, я попыталась остановить этот бред. Подавшись вперед всем телом, рискуя сорваться с зеркала, я со всей силы схватила его за запястье.

— Мне не нужны... — сипло выдохнула я.

Он даже не удосужился дослушать меня. С тихим, свистящим раздражением Кайден силой отодрал мою ладонь от своей руки, легко перехватил мои пальцы и бесцеремонно, с силой засунул плотную пачку купюр прямо мне в содранные, горящие ладони. Шершавая бумага коснулась свежих, кровоточащих ран, и я резко зашипела — по обнаженной, содранной коже будто с размаху прошлись крупной наждачкой. Новые, хрустящие банкноты мгновенно впитали сочившуюся кровь, пропитываясь багровыми пятнами, становясь липкими и мерзкими.

— Сходи к врачу, купи новую одежду взамен испорченной. Еще раз прости, — бросил он, уже разворачиваясь к своей машине.

Его голос оставался ровным, бездушным, пугающе равнодушным, как запись на автоматическом автоответчике. Он явно считал этот инцидент полностью исчерпанным, а свою вину перед какой-то девчонкой с окраины — официально выкупленной и закрытой.

Я опустила взгляд на пачку денег в своих испачканных, окровавленных руках. Внутри всё перевернулось от дикого, обжигающего отвращения, перерастающего в настоящую тошноту. Этот парень серьезно думал, что может просто взять и откупиться? Что можно сбить человека на пешеходной зоне, швырнуть ему бумажную подачку и спокойно уехать по своим невероятно важным делам ?

Меня прошибло такой оглушительной, ослепляющей яростью, что я на какое-то мгновение вообще перестала чувствовать пульсирующую боль в лодыжке. Перед глазами поплыло багровое марево от чистой, незамутненной ненависти. Злость за всё сразу — на мать, которая опять устроила ад, на этот бесконечный, проклятый ливень, на мерзкого Марка, который сейчас наверняка дрыхнет в нашей крошечной съемной квартире, и на эту холеную, надменную, суку передо мной — окончательно сорвала все мои внутренние тормоза.

Ярость заставила меня замахнуться, вкладывая в это движение всю свою злость, и со всего маху швырнуть эту окровавленную пачку денег прямо ему в спину. Купюры веером, с тихим шелестом разлетелись под брызгами тяжелого дождя. Пара из них влажно, с мерзким звуком шлепнулась на матовое, безупречно чистое крыло его спорткара, а остальные тяжелым слоем упали в грязную, маслянистую лужу прямо у его дорогих замшевых лоферов.

— Стоять, индюк ты напыщенный! — мой голос окончательно сорвался на хриплый, надрывный крик, от которого засаднило в груди.

Кайден мгновенно замер. На секунду показалось, что даже ливень вокруг нас стал тише. Он медленно, почти лениво, с явной неохотой повернулся назад. В его глазах теперь читалось искреннее, глубокое недоумение: он явно впервые в своей благополучной жизни столкнулся с тем, что кто-то в этом чертовом университете не пытается перед ним лебезить, заглядывать в рот и ловить каждый вздох.

— Повтори, — он опасно прищурился, и в его льдисто-голубых глазах вспыхнул тот самый хищный, первобытный огонь, который соперники видят на льду перед жестким столкновением.

Я облизала пересохшие, губы, упрямо, из последних сил глядя на него снизу вверх и продолжая мертвой хваткой цепляться побелевшими пальцами за зеркало авто.

— У тебя проблемы со слухом или тормоза в башке работают так же хреново, как на твоем корыте? — я буквально выплюнула эти слова ему в лицо, вообще не заботясь о последствиях, о его статусе и о том, что меня могут вышвырнуть из университета до конца дня. — Здесь ограничение двадцать, Грэм! Ты читать не умеешь?! Это пешеходная зона корпуса! Какого хрена ты так несешься, урод?!

Кайден сузил свои льдистые глаза, и в них заиграл опасный, темный, почти осязаемый гнев. Его чертовы глаза потемнели на глазах, стремительно превращаясь из арктической лазури в тяжелое, грозовое небо. Но меня уже несло на полной скорости, адреналин ударил в голову, и остановиться я физически не могла.

— Думаешь, вывалил пачку своего вонючего бабла и стал неприкасаемым? Да ты просто урод! — последнее слово я выкрикнула по-русски, вкладывая в него всю свою накопленную за адские сутки ненависть, зная, что мажор не поймет ни слова, но точно считает интонацию.

Я рванула руку, скомкала оставшиеся в кулаке чертовы сотни в плотный, грязный комок и со всей силы швырнула их прямо в его идеально выбритое лицо. Купюры с глухим шлепком ударились о его высокую скулу и веером разлетелись по лужам под нашими ногами.

Он сжал челюсти так сильно, что на его скулах заиграли жесткие, отчетливые, ходящие ходуном желваки. Кайден резко нагнулся, судорожно, почти с физической брезгливостью собирая мокрые, испачканные купюры из грязи. На некоторых банкнотах остались четкие, смазанные дождем следы моей крови, но ему сейчас было наплевать — его трясло от уязвленного эго. Не проронив больше ни единого слова, не удостоив меня даже взглядом, он круто развернулся на пятках.

Его шаги были быстрыми и тяжелыми,. С металлическим щелчком хлопнула тяжелая дверь его «Ламборгини». Мотор взревел с такой мощью, что мокрый асфальт подо мной ощутимо завибрировал. Машина сорвалась с места в яростный, безумный разгон, с визгом мокрых шин пролетела десяток метров вперед и резко, с заносом затормозила на его персональном именном месте у самого входа в главный корпус.

Я смотрела на матовую, хищную корму суперкара, чувствуя, как ярость буквально душит меня изнутри, не давая сделать нормальный вдох. Гребаный красавчик университета. Гребаный капитан хоккейной команды, привыкший, что весь этот мир послушно расступается перед его громкой фамилией. Живая икона «Брайт-Мура», по которой сохнет каждая девчонка на потоке, выстраиваясь в очереди. А те немногие, кто не сохнет — просто до умопомрачения, до дрожи боятся переходить ему дорогу или смотреть в глаза.

— Козел! — из последних сил, окончательно срывая и без того воспаленные связки, хрипло выкрикнула я вдогонку его припарковавшейся тачке.

Превозмогая наваливающуюся дикую слабость, я высоко вскинула дрожащую руку и показала средний палец наглухо тонированному заднему стеклу, надеясь, что он смотрит в зеркало заднего вида.

Нужно было уходить, шевелиться, время моей смены безжалостно поджимало, а штрафы за опоздание окончательно добили бы мой бюджет. Внутри всё ходило ходуном, злость брала верх над остатками здравого смысла. Я попыталась развернуться, чтобы сделать шаг в сторону тротуара, но стоило мне перенести вес тела на левую ногу, как мир вокруг резко, тошнотворно и быстро поплыл по кругу. Лодыжку прошило такой острой, режущей болью, словно туда вогнали раскаленный штырь, что перед глазами мгновенно потемнело. Нога просто подогнулась в суставе, наотрез отказавшись держать мое измученное тело.

Я рефлекторно попыталась за что-то ухватиться, чтобы сохранить равновесие и не опозориться окончательно. Пальцы лишь беспомощно скользнули по мокрой, скользкой ткани собственного дешевого пиджака, не найдя никакой опоры. Перед глазами вспыхнули и тут же погасли крупные белые искры, а гулкие звуки парковки, шум дождя разом стали ватными, далекими и глухими, будто я внезапно провалилась под толщу ледяной воды.

Я плашмя рухнула обратно на холодный асфальт, даже не успев выставить процарапанные ладони, чтобы хоть как-то смягчить этот удар. Голова тяжело мотнулась.

— Да твою мать! — донесся откуда-то со стороны именной стоянки панический, сорванный мужской голос, а вслед за ним раздались быстрые шаги.

***

Пробуждение напоминало попытку всплыть со дна океана с чугунными гирями на лодыжках.Первое, что я почувствовала — иссушающую, яростную жажду. В горле пересохло так, словно я наглоталась песка.

— Воды — прохрипела я, едва узнавая собственный голос.

С трудом разомкнув тяжелые веки, я поняла, что в палате не одна. Людей для этой тесной комнаты было слишком много. Я попыталась пошевелиться, чтобы осмотреться, и тут же поморщилась от тупой боли в затылке. Левая нога ниже колена была намертво закована в пластиковую конструкцию.

У окна, заложив руки за спину, стоял мужчина, от одного вида которого воздух вокруг начинал искрить озоном. Артур Грэм. «Железный Грэм». Тот самый легендарный хоккеист, чьи скулы на спортивных плакатах казались высеченными из гранита. В жизни он выглядел еще массивнее и опаснее. Его лицо знал каждый, кто хоть раз включал новости.

Рядом с кроватью на стуле сидел незнакомый парень. Он был едва уловимо похож на Кайдена — те же фамильные черты, — но линии его лица были мягче, а в карих глазах вместо арктического льда светилось искреннее сочувствие. Заметив, что я очнулась, он тут же потянулся к стакану на тумбочке и аккуратно помог мне приподняться.

— Тише, не дергайся, — мягко проговорил он, придерживая меня за плечи. — Пей медленно.

Прохладная вода обожгла пересохшую гортань, смывая липкий жар. Но стоило мне сделать пару жадных глотков, как взгляд наткнулся на третью фигуру. Кайден. Он замер в дверном проеме, прислонившись к косяку, и наблюдал за мной со своим привычным, нечитаемым выражением лица. На нем была простая темная толстовка, но вся его поза по-прежнему источала ледяное превосходство.

Артур Грэм медленно обернулся к кровати. Его взгляд был тяжелым и изучающим.

Вот этот фрагмент, начиная с реплики старшего Грэма. Теперь Амалия отвечает ему с холодной, взрослой вежливостью, защищая свою гордость после слов о матери:

Артур Грэм медленно обернулся к кровати. Его взгляд был спокойным, тяжелым и изучающим.

— Ну что, Амалия, — голос старшего Грэма прозвучал низко и веско. — Внутренние ушибы некритичны, жизненно важные органы целы. Но удар затылком об асфальт спровоцировал сотрясение мозга средней тяжести. Отсюда обморок, тошнота и головная боль. Вдобавок врачи диагностировали у тебя сильное истощение на фоне запущенной анемии и острую простуду. Иммунитет на нуле.

Он сделал короткую паузу, давая мне время осмыслить услышанное, и продолжил:

— Ну и левая нога... прелом лодыжки, к счастью, без смещения. Тебе уже наложили жесткий ортез. Ближайшие полтора-два месяца наступать на ногу категорически нельзя, только костыли и полный покой. Мой сын совершил непростительную глупость, поэтому наша семья полностью возьмет на себя все расходы. Лечение, лучшие медикаменты, реабилитация и компенсация — ни о чем не беспокойся.

Артур подошел чуть ближе к кровати, но остановился на уважительном расстоянии.

— Я звонил твоей матери, — уже тише произнес он, и в его тоне проскользнуло тяжелое недоумение. — Хотел лично обсудить компенсацию и то, как организовать уход после выписки. Но, Амалия... она заявила, что ты вечно влипаешь в неприятности, и она не собирается со всем этим возиться. Сказала, чтобы ты разбиралась сама и в её дом больше не возвращалась.

Внутри меня что-то с тихим звоном лопнуло. Я и раньше знала, что не нужна ей, но получить такой обух по голове на глазах у Грэмов... Меня будто прилюдно ударили по лицу. Щеки обожгло от унижения, а к горлу подкатил тяжелый, удушливый ком.

— Мило, спасибо вам большое за помощь, — выдавила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я заставила себя посмотреть прямо на старшего Грэма. — С остальным я справлюсь сама.

— Сама? — Кайден наконец подал голос, нехотя отлипая от косяка и делая шаг в палату. Он коротко, издевательски усмехнулся. — Ты сейчас даже одеяло с себя скинуть не сможешь, Беркут, чтобы тебя не стошнило от сотрясения. Так что побереги свой гонор для кого-нибудь другого.

Артур Грэм перевел строгий взгляд на старшего сына, без слов давая понять, что тот обязан исправить то, что натворил на парковке.

— Займись её переездом, — веско бросил глава семейства. — Леон, идем. Дадим Амалии отдохнуть.

Парень, который поил меня водой, послушно поднялся со стула. Перед тем как пойти за отцом, он задержал на мне взгляд, и на его губах появилась теплая, подбадривающая улыбка.

— Ну что ж, выздоравливай. Еще увидимся, — тихо сказал он.

Только когда за ними закрылась дверь, пазл в моей голове окончательно сложился. Взглянув на опустевший стул, я сопоставила его внешность со слухами из Брайт-Мура о «втором Грэме» и наконец поняла, кем был этот заботливый парень. Леон. Родной младший брат Кайдена. Полная его противоположность.

В палате стало нечем дышать. Кайден сделал еще несколько медленных шагов и навис над кроватью, бесцеремонно нарушая мои личные границы. Вместе с его приближением меня накрыл густой шлейф горького шоколада, который мгновенно вытеснил больничную антисептику.

— Ну что, Беркут? Слышала отца? — он засунул руки в карманы и опустил на меня свой ледяной взгляд. — План такой: ты не едешь в тот притон, который зовешь домом. Я забираю тебя к себе.

Я нервно хохотнула, чуть не подавившись остатками воды.

— К себе? — я вытолкнула это слово вместе со свистящим выдохом. — Ты, Грэм, походу, сам головой приложился, когда свои вонючие баксы из лужи выковыривал. Я скорее обратно под колеса твоего корыта лягу, чем добровольно переступлю порог твоего дома.

Кайден даже не шелохнулся. В его глазах не было и капли злости — только ленивое раздражение человека, которому подкинули лишнюю работу.

— Мнение пострадавших в этой палате никого не волнует, — ровно протянул он. — Мой отец приказы не повторяет. Если я не притащу тебя к себе, он решит, что я не умею отвечать за свои косяки.

— Мне плевать на твои проблемы! — я попыталась дернуться, но ортез намертво пригвоздил ногу к матрасу. Из-за резкого движения в затылок выстрелила вспышка боли. Я зажмурилась, тяжело дыша. — Ты сбил меня, Грэм. Ты ублюдок.

Кайден лениво вскинул бровь, на его губах заиграла привычная насмешливая усмешка. Он наклонился к кровати чуть ближе.

— Ну, во-первых, неправда. Мое свидетельство о рождении в полном порядке, я законнорожденный, так что с терминологией полегче, Беркут, — протянул он, заглядывая мне прямо в глаза. — А во-вторых... Моя семья обеспечила тебе эту клинику. И сейчас я — единственный человек, который вообще согласился возиться с тобой, пока ты не начнешь нормально ходить.

Он выпрямился, вернув руки в карманы толстовки, и окинул взглядом мою неподвижную ногу в пластиковом каркасе.

— Поубиваем ли мы друг друга? Возможно. Но завтра утром выписка. Так что советую не тратить силы на обдумывание планов побега. Смирись, Беркут. Ближайшие пару месяцев мы делим одну территорию.

Я хмыкнула, а потом с глухим бессилием тихо произнесла:

— Но ты же понимаешь, что если бы не ты, то я бы здесь вообще не оказалась? Спасибо, конечно, что «возишься» со мной... Но если ты переживаешь за свою репутацию, то можешь расслабиться. Я не собиралась катать на тебя заяву или кому-то рассказывать об аварии.

Договорив, я из последних сил отвернулась от него, уставившись в темное окно ночного Бостона. В палате повисла тяжелая, звенящая тишина.

Я отчаянно пыталась сдержать подступающие слезы, но одна все-таки предательски скатилась по щеке. Кайден замолчал. Его издевательский настрой вдруг куда-то испарился. Прошло всего пара секунд, как я почувствовала на своем лице прикосновение чужих пальцев.

Кайден бережно, но настойчиво обхватил мой подбородок, разворачивая обратно к себе, и пристально заглянул мне в глаза.

— Послушай меня, Беркут, — негромко сказал он, и из его голоса полностью исчезла недавняя спесь. — Я поступил как ублюдок, признаю. Сбил тебя, не удостоверился, в порядке ли ты, и просто уехал. Но прямо сейчас я реально хочу помочь. Это по моей вине ты ближайшие месяцы не сможешь впахивать на своих трех работах.

Он чуть придвинулся, не позволяя мне снова отвернуться:

— И можешь не переживать из-за денег. Я найду для тебя работу. Будешь помогать мне с домашкой, а я буду платить. Как я понял, ты у нас умненькая. Так что не смей плакать только потому, что чувствуешь себя беспомощной.

С этими словами он аккуратно провел большими пальцами по моим щекам, стирая влажные дорожки. Сама того не желая, я просто разрыдалась от скопившейся обиды и усталости, а Кайден продолжал молча вытирать мое лицо.

— Ты можете злиться на меня сколько хочешь, — тихо добавил он, заставляя меня смотреть на себя. — Имеешь полное право. И прости за то, что я сейчас скажу... Но твоя мать — полное дерьмо.

Его пальцы в последний раз скользнули по моей скуле, смахивая последнюю каплю, и тепло в его глазах мгновенно исчезло. Будто кто-то щелкнул выключателем. Кайден резко отстранился, засунул руки обратно в карманы толстовки, и на его лицо тут же вернулась привычная маска безразличия.

— Ладно, хорош сопли разводить, — усмехнулся он, окинув меня ленивым взглядом. — А то я уже начал переживать, что ты мне тут всю палату затопишь. Набирайся сил, Беркут.

Он развернулся и не спеша пошел к выходу. Уже у самой двери Кайден обернулся и бросил через плечо:

— Спи. Завтра в девять утра я за тобой приеду. Не вздумай чудить.

Дверь за ним тихо закрылась, и в палате наконец воцарилась полная тишина.

Я осторожно опустила голову обратно на подушку, уставившись в потолок. Внутри всё переворачивалось от странного, дикого осознания. Родная мать, которая должна была защищать, просто назвала меня «проблемой» чужому мужчине и вычеркнула из жизни. А человек, из-за которого я вообще оказалась на этой койке, не стал прятаться за адвокатов. Он безоговорочно взял за меня ответственность и теперь везет к себе в дом, чтобы обеспечить уход.

От этого контраста в груди странно щемило. Тот, кто был виноват в моих сломанных костях, оказался готов разгребать последствия, пока самый близкий человек просто вычеркнул меня из своей жизни.

Голова невыносимо раскалывалась, а силы после этой истерики окончательно иссякли. Я повернулась набок, стараясь не тревожить больную ногу, и закрыла глаза. Сон накрыл меня почти мгновенно, утягивая в тяжелую темноту без мыслей.