Дарья Дорошенко Но ты

— Мисс Беркут, — повторил он, и мое имя в его исполнении прозвучало как-то по-особенному весомо, почти интимно. — Рад знакомству. После пары жду вас у себя в кабинете с журналами посещаемости и ведомостями за прошлый месяц. Нам нужно обсудить новый план работы.

Сзади снова послышался едва слышный, завистливый выдох Ханны Коул, но мистер Вэнс даже не повернулся. Он раскрыл свою кожаную папку и взял в руки маркер.

— А теперь запишите тему лекции, — сухо скомандовал он, повернувшись к доске.

Я со стуком опустилась обратно на скамью. Сердце бешено колотилось в груди. Мысль о том, что после пары мне придется идти к этому пугающему человеку в кабинет один на один, заставила внутренности сжаться от нехорошего предчувствия.

Всю оставшуюся пару я провела как в тумане. Микроэкономика, которую мистер Вэнс читал своим глубоким, ровным голосом, пролетала мимо сознания. Едва прозвенел звонок, аудитория взорвалась шумом собирающихся студентов. Хантер и Ким пошли к выходу, пообещав подождать меня в коридоре, а я медленно складывала тетради в рюкзак, собирая силы для похода к новому преподавателю.

У самой лестницы я столкнулась нос к носу с Ханной. Она стояла в окружении своих подружек и, заметив меня, картинно надула губы, собираясь выдать очередную гадость.

Но терпение у меня закончилось еще дома.

Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и мертвой хваткой вцепилась пальцами в её запястье. Ханна дернулась, но я сжала сильнее.

— Послушай меня очень внимательно, Ханна, — мой голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине отчетливо звенел тяжелый металл. — Если ты наивно думаешь, что раз я обычно молчу, то я всё проглочу — ты крупно ошибаешься. В один прекрасный момент я просто вырву твои ебаные нарощенные патлы вместе с корнями. Ты меня поняла?

Ханна медленно выпрямилась, побелевшими пальцами вцепившись в край ближайшего стола. Её идеальный загар мгновенно поблек.

— Да что ты говоришь? — выдавила она, пытаясь вернуть лицу высокомерное выражение. — Серьезно думаешь, что ты мне что-то сделаешь? У тебя смелости не хватит, нищенка.

— Всему свое время, — я не ответила взаимностью на её попытку вырваться и не отвела взгляд ни на секунду, буквально выжигая остатки её уверенности. — А рот свой поганый открывай, только когда сосешь. Потому что ничего лучше твой рот делать всё равно не может.

Я резко оттолкнула её руку. Ханна осталась стоять, тяжело дыша и растерянно хлопая наращенными ресницами, а я, не оборачиваясь, направилась к выходу и пошла по длинному коридору к кафедре.

Кабинет мистера Вэнса встретил меня идеальным порядком и тонким ароматом дорогого кофе. Сам он сидел за массивным дубовым столом, просматривая бумаги. Стоило мне постучать и войти, как он поднял голову и мягко улыбнулся. Эта улыбка располагала к себе, полностью стирая то хищное, давящее впечатление, которое он произвел на паре.

— А, мисс Беркут, проходите, — вежливо произнес он, указывая на кожаное кресло напротив. — Присаживайтесь. Не нужно стоять, у нас много работы.

Я на неслушающихся ногах подошла к столу и положила перед ним тяжелые папки с отчетами. Голова кружилась, но я изо всех сил держала спину ровно.

— Здесь ведомости за прошлый месяц, сэр, и списки посещаемости, — мой голос все еще сипел, но я старалась говорить четко. — Также здесь планы по внеучебной деятельности потока.

Мистер Вэнс раскрыл первую папку, его длинные ухоженные пальцы быстро перелистали страницы. Он читал невероятно внимательно, подмечая каждую деталь.

— Хорошо, Амалия, — произнес он, не поднимая глаз от бумаг. — Я вижу, что посещаемость на лекциях профессора Уайта стремительно падала к концу семестра. Но меня больше интересует другое. Скоро намечается благотворительный осенний вечер университета и театральная постановка. В документах указано, что организация черной работы и подготовка сцены лежат на вас. Кто еще из вашей группы задействован в организации мероприятий?

— Официально — никто, сэр, — я тихо сглотнула, чувствуя, как песок в горле мешает говорить. — Наш поток неохотно вызывается на волонтерские работы. Большинство студентов предпочитают просто сдавать взносы. Бюджетники помогают с бумагами, но всю физическую подготовку в актовом зале, реквизит и координацию со старшекурсниками веду я сама.

Мистер Вэнс на секунду замер. Он медленно закрыл папку, откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня.

— Вы ведете всё это в одиночку? — тихо спросил он, и в его бархатном баритоне послышалось искреннее удивление. — Староста, координатор, да еще и работа с театральным кружком? Это колоссальная нагрузка для одной девчонки.

Он замолчал, продолжая всматриваться в мое лицо, и нахмурился. Видимо, только сейчас, вблизи, он окончательно разглядел мою мертвенную бледность и лихорадочный блеск глаз. Из моего горла, как назло, вырвался тихий, надрывный кашель.

— Вы больны, Амалия, — его голос стал еще мягче, в нем появилось неподдельное участие. — Почему вы не в медпункте?

— Всё в порядке, мистер Вэнс... Я просто немного простудилась под дождем, — прохрипела я, пытаясь спрятать дрожащие руки под стол.

— Это не «просто простудилась», у вас сильный жар, — он решительно покачал головой, поднялся со своего места, подошел к шкафчику и достал оттуда бутылку чистой воды и маленький блистер. — Вот, выпейте. Это сильное швейцарское жаропонижающее, оно быстро ставит на ноги. Мне самому часто приходится переносить простуду на работе.

Он протянул мне белую капсулу и открыл воду. Горло горело так невыносимо, что я без лишних мыслей взяла таблетку. Прохладная влага на секунду притушила пожар в гортани, а в груди разлилось странное тепло от того, что кто-то в этом элитном аду впервые проявил ко мне элементарную человеческую заботу.

— Спасибо, мистер Вэнс, — искренне выдохнула я, возвращая ему бутылку.

— Не за за что. Нам нужен дееспособный староста, так что берегите себя, — он тепло улыбнулся и пододвинул папки обратно ко мне. — С мероприятиями мы разберемся позже, я сам поговорю с деканатом, чтобы вам выделили помощников из числа тех, кто любит прогуливать. А сейчас идите на остальные пары. Но если станет хуже — сразу домой. Договорились?

Я кивнула, забирая документы. Выходя из кабинета, я чувствовала странное облегчение. Новый профессор казался понимающим, добрым и благородным человеком. Настоящим спасением.

Следующие пары прошли для меня как в густом, вязком тумане. Ханна больше не подавала голоса, словно подавилась собственным ядом, но я буквально кожей чувствовала её тяжелый, мстительный взгляд. Когда наконец прозвенел долгожданный финальный звонок, я начала стремительно собирать вещи.

— Лия, ты точно в норме? — Ким вовремя преградила мне путь между партами, обеспокоенно заглядывая в лицо.

— Всё хорошо, ребят. Просто дико устала, — я выдавила подобие блеклой, фальшивой улыбки. — Мне пора, сегодня подработка, смена в другом корпусе. Не ждите меня.

Актовый зал «Брайт-Мура» встретил меня привычным, удушливым хаосом. В воздухе стояла плотная, тяжелая смесь из запахов залежалой многолетней пыли, едкого лака для волос и чужого пота. На сцене уже выставили громоздкие декорации, и группа парней в черных футболках возилась с огромным, неуклюжим фанерным макетом дерева, тщетно пытаясь сдвинуть его с места. Я старалась держаться как можно ближе к стене, почти сливаясь с ней, и лихорадочно выискивала глазами координатора волонтеров. Мне нужно было всего лишь поставить дурацкую подпись и узнать свой график работы, но в этом орущем, суетливом муравейнике на меня никто не обращал ни малейшего внимания.

— Эй, ты! Да, ты! — резкий, пронзительный голос заставил меня болезненно вздрогнуть.

Ко мне со всех ног подлетел парень с всклокоченными волосами и зажатым в руке планшетом. Вид у него был такой, будто он не спал как минимум неделю.

— Помоги им с этим дубом, — он нетерпеливо махнул рукой в сторону застрявших рабочих. — Один из парней подвернул ногу, а нам нужно перетащить это на сцену прямо сейчас. Живее, время поджимает!

Я застыла. В воспаленном горле мгновенно пересохло, а в раскалывающейся голове панически пронеслось: «Сказать "нет" или просто развернуться и уйти?». Но здравый смысл быстро отрезвил: если я уйду, координатор из принципа может не засчитать мне драгоценные часы. А они были жизненно необходимы для сохранения стипендии. Я коротко, едва заметно кивнула и через силу поплелась к сцене.

В зале стоял такой истошный, оглушительный ор, что его отчетливо было слышно еще в дальнем конце коридора. Постановщик театра — мужчина средних лет с вечно дергающимся от нервного тика правым глазом и буйной копной седых волос — безумно метался между зрительскими рядами, яростно размахивая скомканным сценарием.

— Это не любовь! Это несварение желудка! — вопил он на очередную бледную претендентку. — Вы не поете, вы стонете, будто у вас нещадно болят зубы! Мне нужна глубина, драма, а не это дешевое нытье! Уйдите со сцены, не тратьте мое время!

Изо всех сил стараясь не привлекать к себе внимания, я согнулась в три погибели, помогая парню-технику тащить тяжеленный, впивающийся в ладони фанерный задник — то самое злосчастное дерево, которое должно было стоять в углу декораций. Тело ломило от жара, мышцы сводило, и я невольно поморщилась, когда со сцены очередная девица попыталась взять высокую ноту, но предсказуемо сорвалась на плоский, режущий слух писк. Фальшь ударила по воспаленным ушам так больно, что голова закружилась, и я едва не выпустила острый край фанеры из ослабевших рук.

Мы только-только вывалились на самую середину подмостков, тяжело пыхтя от непосильной нагрузки, как режиссер внезапно замер, оборвав крик на полуслове. Его безумный, цепкий взгляд намертво впился в меня.

Блэквуд всегда был ко мне добр — по-своему, конечно. Он напоминал вечно ворчащего многодетного отца, который раздает подзатыльники направо и налево, но втайне глубоко переживает за каждого. Вот и сейчас он замер, тяжело потирая указательными пальцами виски. Его взгляд, полный отчаянной надежды и глухого раздражения одновременно, заставил меня внутренне напрячься.

— Слушай, Амалия, — вдруг выдал он, и его голос разнесся под высокими сводами. — Ты ведь поешь, я точно знаю. Вставай на маркер, раз уж оказалась здесь. Время нещадно поджимает, а эти куклы только воздух зря переводят и последние нервы мне тратят.

По залу мгновенно пронесся ядовитый, шуршащий шепот. Девушки, пришедшие на пробы — все как на подбор в идеальных дизайнерских платьях и с безупречными салонными укладками — уставились на меня с нескрываемым пренебрежением. Они оглядывали мой застиранный, висящий из-за недоедания пиджак и растрепанные, влажные шоколадные волосы с таким видом, будто я была грязной половой тряпкой, которую по ошибке забыли прямо посреди подмостков. Кто-то из них прыснул в кулак, кто-то демонстративно закатил глаза, безмолвно транслируя: «Эту-то нищенку куда несет?».

Я застыла, все еще судорожно вцепившись пальцами в шершавый, царапающий край фанеры.

— Чего? — я растерянно моргнула, глядя на него сверху вниз. — Я вообще-то декорации таскаю, мистер Блэквуд. И я серьезно заболела, у меня горло дерет так, что говорить больно. Меня просто попросили подсобить техникам.

Блэквуд медленно, с тяжелым вздохом опустил очки на переносицу, глядя на меня поверх линз своим фирменным, пронизывающим взором.

— Послушай меня, Беркут, — он веско выделил каждое слово, — мне абсолютно плевать на твое горло. Я не заставляю тебя орать на весь зал и брать верхнее «до». Просто спой вполсилы, дай мне услышать твою глубину. Если пойму, что голоса нет — вернешься к своему дереву, и я больше тебя пальцем не трону.

Его жесткий тон не предполагал даже попытки возражения. Внутри всё сжалось. Я отчетливо поняла: либо я сейчас пою, либо он в ярости вышвырнет меня из зала и аннулирует гребаные часы волонтерства. А глупо лишиться стипендии и вылететь из университета только из-за упрямства я не могла себе позволить.

Коротко вытерев вспотевшие от лихорадки ладони о клетчатую юбку, я сделала неуверенный шаг к стойке микрофона под перекрёстным огнём ядовитых взглядов претенденток. Пианист за роялем замер, вопросительно и напряженно глядя на режиссера.

— Лана Дель Рей. «Young and Beautiful». На полтора тона ниже оригинала, — хрипло бросила я в сторону музыканта, стараясь вообще не смотреть в притихший зал.

Пространство замерло, затаив дыхание. Пианист взял первые аккорды — густые, низкие, минорные, мгновенно заполнившие мрачную пустоту помещения. Я медленно закрыла глаза. Горло действительно нещадно болело, изнутри его словно резало ножами, но именно эта вынужденная, надрывная хрипотца неожиданно придала голосу ту самую нужную, бархатную текстуру. Я расслабилась и позволила ему течь — низкому, глубокому, тягучему, с той естественной, болезненной драмой, которую другие девчонки безуспешно пытались вымучить годами. Каждое слово отдавалось во мне физической болью, но я продолжала петь, вкладывая в чужие стихи всю свою ярость, голод и усталость от этого бесконечного ада.

Когда я допела последний, затихающий куплет, под сводами повисла такая гробовая, звенящая тишина, что было отчетливо слышно, как мерно гудит старая вентиляция под потолком. Высокомерные девицы в первом ряду больше не хихикали — они сидели с открытыми ртами, бледные, глядя на меня так, будто я только что на их глазах совершила смертельно опасный фокус. Блэквуд замер в кресле, не сводя с меня ошарашенного взгляда, и я с удивлением увидела, как его вечно дергающееся от нервного тика веко наконец-то полностью успокоилось.

— Твою мать, Беркут, — выдохнул он, быстро направляясь к подмосткам. — Знал же, на что ты способна. Помню ведь, как слышал тебя когда-то И почему я, старый дурак, до сих пор позволял тебе гробить такой талант на этом чертовом волонтерстве?Он подошел вплотную и, вопреки своей обычной резкости, почти по-отечески приобнял меня за плечи. Я почувствовала запах его крепкого табака и старой бумаги. Заметив, как я вздрогнула от озноба, режиссер нахмурился, быстро снял свой тяжелый шерстяной шарф и в несколько оборотов обмотал им мое воспаленное горло.

— Ну вот, — сухо произнес Блэквуд, поправляя узлы на моей шее. — Оказывается, в «Брайт-Муре» еще остались те, кто умеет петь, а не просто визжать. Где ты пряталась, Беркут?

— В библиотеке, — криво улыбнулась я, поглядывая на часы, висящие на стене.

Отстраняясь от него, я спрыгнула в зал, чувствуя, как адреналин мелко бьет по нервам. Горло под колючей шерстью начало саднить еще сильнее.

— У меня смена через десять минут.

Я почти бегом бросилась за кулисы. В углу, среди пыльных мотков кабеля, сиротливо лежал мой рюкзак. Рядом валялся темно-синий пиджак. Схватив его, я на ходу всунула руки в рукава, едва не запутавшись в подкладке. Ткань, пахнущая сценой и старой фанерой, была слабой защитой от того, что ждало снаружи. Я выбежала в проход, быстро пробираясь между зрительскими рядами к выходу.

— Амалия! — крикнул Блэквуд мне вслед. — Главная роль твоя. График репетиций скину на почту. Попробуй только не прийти — сам притащу!

Я не обернулась. Лишь сильнее толкнула тяжелую створку двери, вырываясь из душного помещения в прохладу коридора. Сердце колотилось где-то в горле. Главная роль? У меня? Когда мне учить текст, если я считаю часы до конца смены, чтобы просто не упасть? Мысли крутились в голове, как сухие, пожухлые листья в сточном водостоке.

Я шлачерез центральную парковку в сторону соседнего корпуса. Это место всегда казалось мне глянцевой выставкой чужих достижений, к которым я не имела и никогда не буду иметь ровным счетом никакого отношения. Здесь ровными рядами стояли крутые, запредельно дорогие тачки: матовые внедорожники, приземистые спорткары с хищными, прищуренными фарами и новенькие «Мерседесы», чьи лакированные бока блестели под каплями дождя, словно покрытые слоем жидкого стекла. Каждая из этих машин стоила больше, чем весь мой нищий, полуразрушенный район. В их идеально полированных поверхностях смутно отражалась я — нескладная, размытая тень в промокшей форме, понуро бредущая на вторую смену в библиотеку.

Холодный, пронизывающий ветер с Атлантики окончательно превратил воздух в колючую взвесь из ледяной водяной пыли. Я инстинктивно втянула голову в плечи и подняла жесткий воротничок, хотя это помогало не больше, чем картонный щит в самый разгар шторма. Ткань рубашки и пиджака намокла, потяжелела и неприятно облепила шею. Острый голод грыз изнутри, постепенно превращаясь в тупую, изнуряющую боль где-то глубоко под ребрами.

«Сэндвич. Мне нужен этот чертов кусок хлеба с тунцом, иначе я просто рухну где-нибудь в коридоре или между стеллажами», — подумала я, запускания онемевшую руку в карман.Я выгребла всю имеющуюся мелочь на ладонь прямо под ледяные струи. Пальцы совершенно одеревенели от холода и плохо слушались, с трудом перебирая металл. Один четвертак, пара даймов, липкие медные центы Я шла, намертво уткнувшись взглядом в руку, и лениво маневрировала между бамперами сверкающих «Бентли» и «Порше».

— Семьдесят пять... — едва слышно прошептала я, судорожно сжимая в кулаке мокрые монеты. — Ну и черт с вами. Обойдусь.

На фоне лакированных капотов и хромированных дисков мои тяжелые, забрызганные грязью лоферы и рюкзак с оторванной нашивкой смотрелись как нелепая, злая насмешка над всей этой эстетикой успеха. Я была здесь абсолютно чужеродным телом, грязной деталью, которая никак не вписывалась в общую безупречную картину.

Я шла прямо по белой дорожной разметке, стараясь не вымокнуть окончательно, когда привычную тишину парковки внезапно разорвал хищный, вибрирующий рев мощного мотора. Этот звук не был похож на обычный шум проезжающего транспорта. Это был низкий, утробный, пугающий рык зверя, который на полной скорости шел на разгон.

Я только успела резко повернуть голову в сторону звука. Черная матовая тень на бешеной скорости вылетела из молочного марева тумана, внезапно возникнув между рядами припаркованных массивных джипов. Машина неслась прямо на меня, разрезая дождевую завесу.

Визг резины ударил по ушам. Удар в левое бедро был резким и тяжелым. Мир перевернулся в одно мгновение: меня откинуло в сторону, я несколько раз перевернулась на жестком покрытии, обдирая колени и локти сквозь тонкую ткань университетской формы. В следующую секунду я с глухим стуком приложилась затылком об асфальт. В глазах на мгновение полыхнуло слепящее белое пламя, а затем всё поплыло, как в неисправном старом телевизоре.

Все звуки разом стали ватными, далекими, словно я внезапно оказалась глубоко под водой. Я чувствовала, как горят ладони, сдираясь о мокрый камень, но самой страшной стала судорога в районе лодыжки. В момент падения мой левый лофер намертво зацепился за выбоину в асфальте, и стопа неестественно подвернулась внутрь под тяжестью тела. Я отчетливо услышала глухой хруст, и острая боль, будто в кость вогнали раскаленный штырь, прошила ногу до самого бедра, мгновенно выбивая из легких остатки воздуха.

Сознание начало медленно соскальзывать в ледяную пустоту. Шарф Блэквуда, намокший и тяжелый, съехал, наполовину закрыв мне лицо и мешая дышать. Я беспомощно лежала в грязной луже, чувствуя, как дождевая вода заливается под воротник намокшего пиджака, смешиваясь с жаром, который всё еще тлел внутри. Вдруг послышался тяжелый, лязгающий звук открывающейся автомобильной двери и быстрые, резкие шаги, с силой бьющие по лужам в мою сторону.