Д. О. С. Призрак: Отряд

Глава 11 K-Pop как белый флаг

Шелест бумаги был самым громким звуком в штабе. Мы сидели за столом, уставленным картами и мониторами, и выводили на чистых листах аккуратные, лживые строчки. От руки. Век информационных войн, взломов ядерных систем, и нас заставили переписывать двадцатистраничный отчет чернильной пастой.

— Это архаизм, — проворчал я, стирая с тыльной стороны ладони размазавшуюся синюю кляксу. — Средневековая пытка. Для этого существуют текстовые редакторы, шаблоны и копипаста.

Гром, словно тень инквизитора, возникал в дверях с пугающей периодичностью. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользил сначала по Соколу, склонившемуся над листом с выражением глубокого физического страдания, а затем останавливался на мне.

— Не отвлекайся, — его голос звучал ровно, но в нем читался тот самый, вечно натянутый нерв. — И не думай, что твой ранг дает тебе право филонить.

— Я не филоню, я эффективно распределяю ресурсы, — пробормотал я, но перо снова заскрипело по бумаге. Позор. Абсолютный. Меня, того, кто стирал с цифровых карт целые дивизии, заставили вручную сочинять басню о несчастном случае на учебном спарринге. Если об этом узнают мои коллеги по рангу, ржать будут.

Молот сидел рядом, его плечо почти касалось моего. Он не писал. Он был нашим живым справочником по уставу, тактическим обозначениям и правилам составления рапортов. Иногда его палец, грубый и покрытый старыми шрамами, указывал на строчку: «Здесь нужно указать пункт семь-бэ по технике безопасности обращения со стрелковым оружием в необорудованных помещениях». И мы покорно вписывали.

Гром и Айсберг заходили часто. Молча. Просто смотрели. Их присутствие было не проверкой, а чем-то иным — тяжелым, немым наблюдением за процессом склеивания осколков. Воздух гудел от невысказанного.

Когда последняя точка была поставлена, и мы вытянули затекшие спины, в комнате повисла тишина облегчения. Я собрал стопку исписанных листов, ощущая под пальцами шероховатость бумаги и легкую влажность чернил.

Уже на пороге, повернувшись к Соколу, я задал вопрос. Не о рапорте, не о тактике. О том, что висело в воздухе с того самого разговора про пижамки и единорогов.

— Кстати, — сказал я, и мой голос прозвучал непривычно обыденно в этой комнате, пахнущей пылью и старым напряжением. — А какая у тебя была любимая группа? И биас?

Сокол, уже поднимавшийся со стула, замер. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, будто я спросил о схеме минирования правительственного бункера. Его щёки чуть порозовели под смуглой кожей. Он откашлялся, отведя взгляд в сторону, и ответил, почти шёпотом:

— Stray Kids... Бан Чан, — сказал он и покраснел.

Молот, который все это время сохранял каменное выражение лица, не выдержал. Низкий, хриплый смешок вырвался у него, быстро перерастая в сдавленный, но от этого только более искренний смех. Он тряхнул головой, и ядовито-зелёные пряди в его чёрных волосах колыхнулись.

— Ну раз уж пошла такая откровенность, — сказал он, и в его голосе, сквозь смех, слышалось что-то вроде усталого вызова, — то… ATEEZ. Сонхва.

Я кивнул, как будто получил сверхсекретные коды доступа. А потом, уже разворачиваясь к выходу, бросил через плечо, стараясь, чтобы голос звучал максимально естественно и безразлично:

— Ну, если вас это как-то успокоит… то мне BTS нравится. И Чонгук.

Эффект был мгновенным. Сокол аж подпрыгнул, забыв про больное плечо. Молот замер, его смех оборвался, сменившись немым, шокированным изумлением. Даже Айсберг, молча наблюдавший из своего угла, медленно поднял бровь.

— И нечего ржать, — добавил я, уже скрываясь в темноте коридора, но нарочито громко, чтобы они точно услышали. — Я все их песни знаю. Наизусть.

И ушёл, оставляя за собой в штабе только тишину, в которой, как последний разорвавшийся снаряд, медленно оседало это новое, немыслимое знание. Потом, уже издалека, донесся сдавленный, истеричный хохот Сокола и смех Молота.

Вечером в их комнате повисла непривычная тишина. Не тяжёлая, не враждебная, а какая-то... ошарашенная. Воздух всё ещё звенел от эха того нелепого, исступлённого смеха в штабе.

Сокол сидел на краю своей койки, бездумно теребя край бинта на плече. Его лицо, обычно такое выразительное — то яростное, то насмешливое, — сейчас было просто растерянным. Он смотрел в одну точку на бетонном полу, будто пытался там разглядеть ответ на какой-то невероятно сложный вопрос.

— Stray Kids, Бан Чан, — внезапно, громко и с неподдельным ужасом произнёс он, как будто только сейчас осознал, что сказал это вслух. — Блядь. Я сказал это. Ему. Призраку.

Молот, разбирая на столе очередной затвор, лишь хмыкнул. Звук был низким, спокойным и, что было совершенно ново, окрашенным лёгкой, почти дружеской иронией.

— А он тебе в ответ — BTS, Чонгук. С таким серьезным видом. Я, честно говоря, ждал чего угодно. Признания в любви к классической опере. Или тому, как пахнет озон после грозы. Но не этого. Совсем не этого.

— Он знает все их песни! Наизусть! — Сокол провёл руками по лицу. — О чём это вообще?! Кто он?! Какой, нафиг, SSS-ранг, который падает с окон, принимает пули как конфеты и цитирует наизусть «Dynamite»? У него там что, в голове, отдельный раздел под K-Pop, рядом с ядерными кодами и тактикой городского боя?

— Видимо, да, — невозмутимо ответил Молот, щёлкая пружиной. — Система, наверное, считала это полезным для маскировки. Или для психической разгрузки. Хотя, глядя на него, сложно представить его... разгружающимся под «Butter».

Сокол фыркнул, но это уже был не смех, а звук капитуляции перед абсурдом.

— И он... он погладил меня по голове, — выдохнул Сокол уже тише, почти шёпотом. Его пальцы невольно потянулись к волосам, к тем самым розовым прядям. — Как маленького. После того, как я в него выстрелил. Кто так делает? Кто?

— Сломанный человек, который помнит, как это делала его мама, — тихо сказал Молот. Он отложил деталь и повернулся к Соколу. Его взгляд был сложным. — Не монстр. Не бездушная машина. Сломанный. Как мы. Только по-другому.

В комнате снова наступила тишина, но теперь она была наполнена тяжёлым осознанием. Они избегали этого слова, предпочитая «чудовище», «символ», «ошибку». «Сломанный» было ближе к цели.

— И теперь Гром знает, — сменил тему Сокол, и в его голосе зазвучала новая, ещё не освоенная нота — не страх, а какое-то щемящее беспокойство. — И Айсберг.

Молот кивнул, медленно. Его собственное беспокойство было глубже и тише.

— Да. Видел их лица. Это не просто знание. Это... — он искал слово, — груз. Для них. Они теперь смотрят на нас и видят не Сокола и Молота. Они видят... тех, кого потеряли. И тех, в кого мы превратились. Им придётся это переварить.

— А как нам-то быть? — Сокол поднял на него взгляд, и в его глазах читалась та самая, детская растерянность, которую он так яростно скрывал за бравадой. — Что, теперь Гром будет меня... по голове гладить и супчик приносить, когда я ранен? Или Айсберг станет спрашивать, не нужно ли мне... не знаю, платочек вышить?

Молот, к удивлению Сокола, усмехнулся. Коротко, сухо, но без злобы.

— Гром, скорее всего, будет орать на тебя в два раза громче, чтобы никто не заподозрил, что он тебя... опекает. А Айсберг завалит тебя тактическими схемами и анализом слабых точек, притворяясь, что это просто работа. Они не знают, как. Мы не знаем, как. Все идиоты.

— Взаимно, — автоматически бросил Сокол, и оба на миг замерли, вспомнив, как это же слово прозвучало днём из уст Призрака.

Оно висело в воздухе теперь между ними тремя — странным, кривым треугольником, состоящим из бывших сестёр, их братьев и того, кто был и палачом, и спасителем, и теперь ещё и фанатом BTS.

— Ладно, — Сокол шлёпнулся на спину, уставившись в потолок. — Завтра, наверное, будет неловко. Со всеми.

— А сегодня уже было нормально? — парировал Молот, возвращаясь к своему затвору. Но его движения были уже не такими автоматическими, а более вдумчивыми. — Привыкай. Наша новая нормальность — это перманентная неловкость, приправленная абсурдом и звуками выстрелов. И, кажется, K-Pop.

Сокол закрыл глаза. В голове, вопреки воле, заиграла навязчивая мелодия. Чёрт. Чёртов Призрак.

— Знаешь что самое обидное? — пробормотал он уже почти в полудрёме. — А то, что у него, у сволочи, вкус-то неплохой. Чонгук — это сильно.

Из темноты донёсся ещё один сдавленный смешок Молота.

Разговор Грома и Айсберга.

Дверь в кабинет Грома закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Комната, обычно служившая центром управления, сейчас была похожа на бокс для реанимации после неудачной операции.

Гром не сел в кресло. Он уперся руками в край стола, стоя к Айсбергу спиной, и долго, очень долго просто смотрел на стену, не видя ее. Его плечи были неестественно напряжены.

— Включи, — наконец выдохнул он, и голос его был хриплым от сдержанной ярости, усталости и чего-то еще, более страшного — от осознания собственного провала. — Все углы. Всю запись. С начала.

Айсберг молча кивнул. Его лицо было бледным, но пальцы на клавиатуре не дрожали — они двигались с автоматической точностью. Несколько щелчков — и на мониторе ноутбука появились изображения, показывая под разными углами один и тот же кошмар в высоком разрешении.

Они смотрели. Сначала молча.

Вот Призрак выходит из штаба. Вот из тени вырывается Сокол. Его лицо, искаженное паникой и болью, крупным планом. Камера фиксирует каждую мышцу, каждую слезу, навернувшуюся на ресницы еще до выстрела.

— Он не хотел его убивать, — тихо, словно читая данные с экрана, произнес Айсберг. — Смотри на мимику. Это паника, атака отчаяния, а не холодная месть.

Гром не ответил. Он видел, как его собственная рука, на мониторе, резко вскидывает пистолет. Он выстрелил в своего снайпера. В свою...

На экране Призрак дергается от попадания, прислоняется к стене. Его лицо не выражает ничего, кроме легкого удивления и сосредоточенности. А потом он встает. Идет к Соколу. Его губы шевелятся.

— Увеличь звук, — приказал Гром. Голос сорвался.

Айсберг выполнил. И они услышали. Тихий, ровный голос Призрака: «Что мне сделать... чтобы ты успокоился?»

— Он предлагал... помощь, — прошептал Айсберг, и в его голосе прозвучало нечто вроде шока от этого абсурда. — После того, как в него выстрелили.

Дальше — кульминация. Пистолет у виска. Сокол, кричащий «Не делай!». И... рука Призрака на его голове. Неловкий, детский жест. Слова о матери.

Гром отвернулся от монитора. Ему стало физически плохо. Он сглотнул ком, подступивший к горлу.

— Выключи, — хрипло сказал он.

Мониторы погасли. Тишина снова наполнила комнату.

— Он контролировал ситуацию лучше нас, — констатировал Айсберг, все еще глядя на темный экран. — На всех этапах. Не сопротивлялся выстрелу, потому что рассчитал регенерацию. Подставился под второй, чтобы Сокол одумался. Его попытка суицида — это был ход. Шоковая терапия. Рационально. Безжалостно по отношению к себе. И... эффективно.

— Ты это говоришь, как будто он робот, — прошипел Гром, наконец оборачиваясь. Его глаза горели. — А он гладил его по голове, Айсберг! Как ребенка! После всего!

— Да, — холодно согласился Айсберг. — И это был самый иррациональный, самый человеческий поступок во всей этой истории. Именно он и сломал Сокола. Не пистолет у виска. А это. В этом противоречии и есть вся его суть. Он — оружие, запрограммированное на выживание любой ценой, у которого в прошивке остались обрывки детства. И эти обрывки... они опаснее любого другого его оружия. Потому что мы не знаем, когда и как они сработают.

Гром тяжело опустился в кресло, проводя ладонями по лицу.

— Что теперь с камерами?

— Петля уже стоит, — Айсберг откинулся на спинку своего стула. Его профиль в свете настольной лампы был резким, как у хищной птицы. — Для всех, кроме нас, этих записей не существует. Феникс и Клинок купились на историю про спарринг. У них нет доступа к исходникам. Но...

— Но?

— Но сам факт, что мы это видели... что я это видел... — Айсберг впервые за весь разговор посмотрел прямо на Грома. Его взгляд был тяжелым и беспощадным — прежде всего, к самому себе. — Мы допустили это. Мы знали взрывной характер Сокола и могли понять к чему это может привести. Знали, что Призрак — триггер для них. И оставили всё на самотёк. Надеялись, что «испытательный срок» как-то всё расставит по местам. Это был просчёт. Тактический и... человеческий.

Гром молчал. Соглашаясь.

— Теперь информация — наша общая уязвимость, — продолжил Айсберг. — Они не знают, что мы всё видели и слышали. Мы видели Сокола плачущим. Видели, как Молот его держит. Видели признание Призрака о матери. Это... интимные вещи. Если они узнают, что мы это видели, это будет новым предательством. С их точки зрения.

— Так что делать? Притворяться, что мы верим в их дурацкую легенду о спарринге?

— Да, — без колебаний ответил Айсберг. — Это единственный вариант. Мы даём им их ложь. Мы её поддерживаем. Мы наказываем их за «нарушение техники безопасности» этими двадцатью страницами. Мы играем по их правилам, потому что их правила сейчас — единственное, что держит эту ситуацию от полного коллапса.

— А что с... с тем, что они... — Гром не мог выговорить.

— С тем, что они наши сёстры? — Айсберг закончил за него, и его голос стал совсем безжизненным. — Ничего. Абсолютно ничего. Мы не можем с ними об этом говорить. Не сейчас. Может быть, никогда. Потому что это — их территория боли. Их крепость. И если мы попробуем в нее войти без приглашения... мы всё разрушим. Призрак, каким бы чудовищным ни был его метод, дал им шанс выпустить пар. Теперь у них есть... странный мост между собой и им. И, как это ни парадоксально, этот мост стал и нашим буфером.

Гром закрыл глаза. В голове снова всплыл кадр: его палец на спуске. Он выстрелил в Сокола.

— Я стрелял в него, Айсберг.

— Чтобы защитить Призрака, — констатировал аналитик. — Инстинкт командира. Актив под угрозой — устраняешь угрозу. Даже если угроза — твой... свой человек. Это тоже расчет. Холодный. Как у него.

— Но я не рассчитывал! Я просто... выстрелил!

— Именно потому это и страшно, — тихо сказал Айсберг. — Потому что в следующий раз, когда придется выбирать... между миссией, между Призраком, между Соколом... какой инстинкт сработает? Командира? Брата? Человека, который хочет всех спасти и всех теряет?

Ответа не было. Только тихий гул серверов за стеной и далекий, приглушенный смех из столовой — Клинок и Берсерк что-то делили, не подозревая, что сегодня в этих стенах чуть не случилось непоправимое.

— Ладно, — Гром открыл глаза. В них не было прежней твердости, но была решимость. Решимость нести этот груз. — Играем по их правилам. Наблюдаем. Камеры — на постоянный мониторинг за всеми коридорами и общими зонами. Тихий режим. Если снова начнется... я должен знать раньше, чем мой палец снова окажется на спуске.

— Уже делаю, — Айсберг снова повернулся к клавиатуре, его пальцы заскользили по кнопкам, возводя цифровую стену молчания и наблюдения вокруг их страшной тайны. — И, командир?

— Что?

— K-Pop. ATEEZ, Stray Kids, BTS. — Айсберг произнес это абсолютно серьезно, как кодовые названия операций. — Это их новая нейтральная территория. Их «белый флаг». Было бы идиотизмом не использовать это. Я внесу данные об увлечениях в психологические профили. Мало ли.

Гром только хрипло фыркнул. Это был звук, в котором смешались отчаяние, абсурд и крошечная, слабая надежда.

Глава 12 Право на память

На следующий день.

Я отыскал Грома в ангаре, где он проверял снаряжение. Звук моих шагов по бетону заглушал лязг железа, но он почувствовал присутствие, не оборачиваясь.

— Командир.

— Что, Призрак?0-

— Деньги. Надо кое-что купить. Я же немного заработал отряду. Когда в город за припасами? Присоединюсь.

Он медленно обернулся, вытирая масляные руки ветошью. Взгляд его был привычно тяжёлым, уставшим.

— Штурман едет после обеда. Узнай у него. И… — он сделал паузу, будто оценивая риски. — Не привлекай внимания. Ты и так сливаешься с фоном как белая ворона на асфальте.

— Цель — слиться с толпой, — парировал я. — Ворона — не моё амплуа. Скорее… экзотическая сорока.

Он фыркнул, и в уголке его глаза дрогнула та самая усталая складка, которая появлялась, когда абсурд брал верх над здравым смыслом. Кивнул. Разрешил.

В городе.

Штурман высадил меня у торгового центра с многозначительным взглядом: «Три часа. Опоздаешь — уеду. Или, того хуже, пойду искать. Не хочу объяснять Грому, как потерял наше стратегическое недоразумение».

Проблем не возникло. Ну, подумаешь. Белые волосы в хвосте, сиреневые глаза за затемнёнными очками, косуха. Почти подросток. Слишком худой для гопника, слишком уверенный для жертвы. Просто парень. Один из тысяч. Затерялся в потоке, растворился в липком воздухе, пахнущем фастфудом и асфальтом после недавнего дождя. Искал нужный магазин, ориентируясь по смутным воспоминаниям с чужих мониторов — фан-зоны, мерч, «лицензия». Мир, живущий по другим законам.

Купил. Всё, что смог найти, на что хватило денег с того самого, первого «аванса». Лицензионные диски в целлофане, блестящие. Конверты с фотографиями — улыбки, гримасы, искусственный задор, который стоил дороже, чем искренняя ярость. Карточки. Плакаты, свёрнутые в тугие трубки — полные составы, и два отдельных лица. Сонхва. Бан Чан. Специальный плеер, простой и надёжный, чтобы не зависеть от сетей. Газировка, сладкая и шипучая, как детство, которого не было. И пончики. Две коробки. В одной — с розовой глазурью, посыпанные блёстками. В другой — с тёмно-зелёной, матовой, как камуфляж в джунглях.

Вечер. Их комната.

Дверь была приоткрыта. Я не постучал. Просто вошёл.

Они оба были на месте. Сокол, растянувшись на койке, щурился в потолок. Молот у стола пил чай.

Они обернулись на скрип двери. Не испуганно — настороженно.

Я не стал ничего говорить. Слова были лишними, опасными. Они могли всё испортить. Просто перешагнул порог, подошёл к их общему столу и аккуратно поставил на него черный пакет.

Не стал ждать реакции. Они сами разберутся. Развернулся, чтобы уйти, дать им пространство, время на осознание этого странного, немого акта перемирия. На пороге обернулся, глядя уже не на них, а в коридорную темноту, и бросил на ходу, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно, почти безразлично:

— Пижамки розовой с единорогами твоего размера не нашёл. Это только на заказ шить надо, а времени не было. Но если надо, то достану.

— Эй, Призрак, — вдруг спросил меня Молот, — а какая у тебя любимая песня BTS?

— Spring Day и IDOL, — ответил я и вышел.

Закрыл за собой дверь. Стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Слушал. Из-за двери не доносилось ничего. Ни смеха, ни сдавленных всхлипов. Только тихий, осторожный шелест целлофана. Потом — щелчок вставляемого диска. И ещё через мгновение — первые, тихие, но узнаваемые аккорды. Чужая, яркая, жизнеутверждающая музыка, заполнившая комнату, где жили двое сломанных солдат в телах, которые им не принадлежали.

Я медленно выдохнул. В груди было странно. Не больно. Пусто. И теперь оставалось только ждать. И слушать, как из-за двери доносится музыка.

Комната Сокола и Молота

Музыка смолкла. В комнате остался лишь тихий гул плеера в режиме паузы. Плакаты всё ещё лежали свёрнутыми, как неразорвавшиеся снаряды, но уже не казались чужеродными. Взгляд Сокола блуждал по потолку, но был сосредоточен где-то внутри. — Он купил лицензию, — тихо сказал Сокол, словно констатируя факт чрезвычайной важности. — Не пиратку с рынка. Не скачанное с торрентов. Официальные диски. И... карточки Сан-а. Даже позу ту, из клипа «Wonderland», узнал, наверное.

Молот сидел напротив, медленно перебирая фотокарточки Бан Чана. Его пальцы, привыкшие к взрывчатке и железу, касались глянцевых поверхностей с неожиданной осторожностью, как бы боясь оставить отпечаток, след своего нового, чужого тела на этом хрупком осколке прошлого.