Д. О. С. Призрак: Отряд

Глава 13 Личное дело

Я вошёл в штаб без стука, поймав их на очередном молчаливом разборе карт или, скорее, разборе меня. Я пришел все прояснить до конца. Почти.

— Все в порядке, — начал я, останавливаясь посреди комнаты. — Опять меня обсуждали. Ладно. Чтоб не было вопросов. Я знаю про все камеры здесь. И это я выводил Сокола и Молота из Системы.

Айсберг замер, его пальцы зависли над клавиатурой. Гром медленно поднял на меня взгляд. В нём не было шока, только та самая, леденящая концентрация перед разгадкой.

— Вначале правда пришлось их изменить, это тоже я сделал, — продолжал я, глядя в пространство между ними. — Но там другая ситуация была: или смерть, или это. Процесс уже начался и был необратим. Риск суицида стал слишком высоким, до легализации бы просто не дожили. Они были на грани. И я дал им цель: защитить вас.

Гром резко вдохнул. Его пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели.

— В тот раз вы взяли задание не по зубам. Год назад. И внезапно появились они, Сокол и Молот. Прям такая случайность, — я усмехнулся. — Они переломили бой. И остались у вас, просто чтобы быть рядом. Тогда я вёл их через смартфон, сообщениями, они моего голоса не слышали. Просто попросил Сокола, когда встретимся, чтобы в голову не стрелял. С остальным регенерация справится.

Я рискнул взглянуть на Грома. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала настоящая буря. Ужас, осознание, ярость, благодарность — всё смешалось.

— В общем, он выполнил просьбу, — закончил я, опуская взгляд. — Запомнил. Или просто не хотел убивать. Ну, и жест с пистолетом у виска... я знал, что он меня остановит. По факту, он не злой. Просто обормот психованный.

Я сделал паузу, давая им переварить. Потом добавил, и в моём голосе прозвучала усталая, почти горькая ирония:

— Я вас успокоил? Или ещё больше напугал?

Гром с силой выдохнул, и его голос прозвучал хрипло:

— Ты... Ты всё это время... Ты управлял?

Я покачал головой, устало потирая переносицу:

— Не управлял. Страховал. Вы — единственные, кто... кто тогда в приюте не стал ломать того, что сломать было проще всего. Да, методы были жёсткие. Но были границы. И я... запомнил. Я вам помог сбежать, кстати. Айсберг, прости, но твои расчёты тогда были не совсем точны. Данных по охране у тебя не хватало. Мне пришлось все править, чтоб вы могли уйти спокойно. Жаль, что вы меня не взяли тогда. Слишком мелкий, да, Гром?

Гром закрыл глаза, его лицо исказила гримаса боли. Он вспоминал тот побег. И странную лёгкость на некоторых участках, словно кто-то заранее отключил систему...

Айсберг заговорил первым, его голос был ледяным, но в нём дрожала тончайшая, сдерживаемая нить чего-то, похожего на ярость от собственной слепоты:

— SSS-ранг. Ты работал под другим позывным, когда мы бежали? Поэтому в базах ты значился как B. Ты не скрывался. Ты прикрывал.

Я кивнул, усталый вздох вырвался сам собой:

— Да. И не придумывайте лишнего. Это была... благодарность. За то, что не дали мне сломаться окончательно тогда, в казарме. — Я перевёл взгляд на Айсберга. — Ты же сам знаешь, Айсберг. Отсутствие эмоций у нас — только в боевом режиме. В остальное время... мы обычные люди. Со своими мыслями. И эмоциями. Иногда слишком живыми.

Я замолчал. Самое страшное, самое личное, оставив напоследок. Но раз уж пошла такая откровенность...

— И ещё... — мои слова прозвучали тише, почти шёпотом, и я снова уставился в пол, чувствуя, как горят уши. — Я тогда... влюбился, парни. Ещё на учениях, за год до того, как забрал проект с вашими сёстрами. И забыть не могу. В твою сестру, Гром. Маленькую. Вредную. И глазастую.

В комнате воцарилась абсолютная тишина. Даже гул серверов, казалось, затих.

Гром остолбенел. Его глаза стали огромными. Он смотрел на меня, будто впервые видел. Его губы дрогнули, но звука не последовало. Казалось, он пытается наложить образ Призрака — холодного, ироничного, смертоносного — на образ мальчишки, который мог... влюбиться. В его сестру.

Айсберг первым нарушил тишину. Он медленно, очень медленно откинулся на спинку стула. Его мозг, видимо, с перегрузкой обрабатывал этот новый, совершенно невозможный набор данных.

— Объясни, — выдохнул Гром. Одно-единственное слово, полное хриплой, невероятной боли и требовательности. — Объясни всё. С начала.

Гром молчал. Казалось, он переживает всё заново: побег, появление Сокола и Молота, тот странный бой год назад, где всё вдруг пошло не по плану, а потом... пошло как-то слишком хорошо. Его сестра. Маленькая, вредная, глазастая. Она была именно такой. И она была где-то там, в лаборатории, когда...

Он поднял на меня взгляд. В его глазах уже не было бури. Там была какая-то новая, страшная ясность и усталость, глубже, чем все усталости мира.

— Значит, — его голос был низким, ровным, почти спокойным, и от этого — ещё страшнее, — когда я вчера стрелял в Сокола... он стрелял в того, кто их спас. И в того, кто... — он запнулся, не в силах выговорить, — кто был в неё влюблён.

Он не спрашивал. Он констатировал. И в этой констатации был весь ужас его положения.

Айсберг не смотрел ни на кого. Он смотрел на свои руки, сложенные на столе. Его мозг, видимо, уже построил новую модель. И она его не радовала.

— Абсурд, — повторил он моё слово, и в его голосе звучала холодная, безжалостная логика. — Система создала оружие, способное на месть, на расчёт, на холодную ярость. И дала ему в комплекте привязанность, чувство долга и... нелепую, подростковую влюблённость. Это не абсурд, Призрак. Это бомба с несколькими разнородными взрывными механизмами. Один из них — твой «пока что» — уже частично обезврежен Соколом. Другой... — он наконец поднял взгляд на меня, — твоё решение уйти при максимальной угрозе отряду. Это что, ещё один пункт в твоём внутреннем кодексе? «Не быть обузой»?

Я пожал плечами, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным.

— Это логика активов. Если актив угрожает безопасности группы больше, чем помогает, его ликвидируют. Я просто предпочитаю сделать это сам. Чище. И без лишних потерь для вас.

Гром резко ударил кулаком по столу. Звонко, но не яростно. Словно давал выход давлению, которое вот-вот разорвало бы его изнутри.

— Хватит! — его голос сорвался. — Хватит про активы и ликвидацию! Ты сейчас рассказал мне, что... что мой снайпер, который на моих глазах рос из дерзкого сопляка в чёртового волка... что он моя сестра. Что ты, SSS-ранг, которого я считал бракованным пасынком Системы, оказался её ангелом-хранителем. Что ты влюблён в её призрак, которого я даже не могу как следует вспомнить! И после этого ты говоришь мне об «активах»?!

Он тяжело дышал, уставившись на меня.

— Ты что, совсем? Или это тоже часть твоего «режима»? Отключить всё, что мешает миссии? Даже... даже это?

Я отвёл взгляд. Сказать, что это не больно, было бы ложью. Но боль была знакомая, почти успокаивающая в своей предсказуемости.

— Это то, что есть, Гром. Я — продукт Системы. Со всеми... улучшениями и косяками. SSS-ранг мог планировать побеги и влюбляться. «Призрак» может падать с окон и покупать K-Pop. Но когда наступает «боевой режим»... там нет места ни для чего лишнего. Только задача. И если задача — исчезнуть, чтобы вы выжили... то я исчезну. Это не героизм. Это... эффективность.

Айсберг медленно покачал головой.

— Неэффективно, — отрезал он. Его взгляд снова стал острым, аналитическим. — Ты — наш самый ценный тактический актив. SSS-ранг. Ты только что признался, что годами страховал нас, даже когда не был с нами. Твоя внезапная «ликвидация» в момент кризиса будет не просто плохим решением, а катастрофической потерей ресурса, которая с высокой вероятностью приведёт к гибели отряда. Проще говоря, своим уходом ты не спасешь нас. Ты нас убьешь.

Он сделал паузу, давая словам врезаться.

— Твой внутренний кодекс ошибочен. Он основан на парадигме Системы, где каждый — расходный материал. Здесь — другая парадигма. Здесь мы пытаемся, — он чуть запнулся, — пытаемся не терять своих. Даже сломанных. Даже неудобных. Особенно тех, кто уже не раз спасал нас, сам того не афишируя.

Гром смотрел то на меня, то на Айсберга. Казалось, его раздирали на части. Старая боль, новая ответственность, ярость, растерянность. И под всем этим — та самая, командирская решимость, что всегда тянула его вперёд.

— Ладно, — выдохнул он, и в его голосе появилась привычная, хоть и надтреснутая, твердость. — Вот что. Во-первых, забудь про этот... план самоустранения. Если придёт такая хрень, мы будем разбираться все. Понял?

Он ткнул пальцем в мою сторону.

— Во-вторых... насчёт... того, что ты сказал в конце. Это... — он снова запнулся, лицо исказила мучительная гримаса. — Это надо... переварить. Отдельно. Потом. Я не знаю, что с этим делать. И, честно, не хочу сейчас знать.

— В-третьих, — подхватил Айсберг, его голос снова стал деловым, но теперь в нём чувствовалась какая-то новая, странная нота, — ты говоришь об обучении. Я принимаю. Но не как милость. Как... стратегическую необходимость. Если ты собираешься страховать отряд, мне требуется более полное понимание твоих методов и, что важнее, твоих ограничений. Чтобы не мешать. И чтобы вовремя заметить, если твоя слабость станет проблемой для всех.

Я слушал их, и внутри что-то сжималось и разжималось. Это было не то, чего я ожидал. Ни ярости, ни шока, ни отторжения. Было... принятие. Страшное, неловкое, вынужденное, но принятие. С условиями. С правилами. Как в их казарме когда-то, только теперь правила были другими.

— Ладно, — сказал я тихо, и слово прозвучало как капитуляция. — Пока... пока не станет невозможно. И обучение... начнём после разбора полётов по прошлому рейду. У тебя там, Айсберг, в пятом пункте была ошибка, которая могла стоить Штурману колёс.

Айсберг лишь кивнул, но в его глазах мелькнул острый, профессиональный интерес.

Гром тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, словно стирая с него остатки прошлого разговора.

— Выходите. Мне надо... подумать. В одиночестве. И, Призрак...

— Да?

— Спасибо. За Сокола. И за... тогда. За побег. — Он сказал это, не глядя на меня, уставившись в стену. Словно слова давались ему невероятной ценой. — Но если ты снова полезешь в петлю, не предупредив... я тебя сам пристрелю. Не в живот. Понял?

Я усмехнулся. На этот раз искренне, уголком губ.

— Договорились, командир.

И вышел, оставляя их в комнате, наполненной гулом невысказанного, страшного, но уже как-то по-новому общего прошлого. И осознавая, что мой план «чистого ухода» только что был забракован. Оказалось, я кому-то был нужен не только как актив. А это меняло всё. И в тоже время ничего не меняло.

Я шёл по коридору и думал. Придёт момент — и мне придётся уйти. А там как повезёт, может, и выживу. Мысли эти были спокойными, как всегда. Просто констатация будущей тактической необходимости. Но сегодня они почему-то оставили в груди не привычную пустоту, а лёгкое, едкое жжение. Как будто кто-то капнул кислотой на рану.

Глава 14 Подъём, охламоны!

Через несколько дней сидел у себя в каморке утром. Взгляд упал на две мягкие диванные подушки, купленные во время той самой вылазки в город. Я тогда долго выбирал — не из практичности, а из чего-то другого. Они были тёмно-синие, с едва заметным геометрическим узором, приятные на ощупь. «Красивые», — подумал я тогда. Бесполезные, но приятные. Как и многое из того, что я стал для себя позволять.

И тут в голове щёлкнула идея. Я взял их, по одной в каждую руку. Они были лёгкими, пушистыми.

Подошёл к их двери. Не стал стучать. Просто вошёл.

Сокол и Молот спали. Сокол лежал на спине, раскинувшись, Молот — свернувшись калачиком на боку, лицом к стене.

Прицелился, рассчитал траекторию, силу броска. Чтобы попасть, но не причинить вреда. Чтобы разбудить, но не напугать.

Две мягкие синие молнии просвистели по воздуху. Одна шлёпнулась прямо в лицо Соколу, накрыв его с носа до подбородка. Вторая угодила Молоту в затылок, мягко отскочив на кровать.

— Подъем, охламоны! — сказал я с максимально невинным лицом.

В комнате наступила секунда полной тишины. Потом из-под подушки на лице Сокола донёсся заглушённый, невнятный вопль. Он скинул её, сел на кровати, смотря на меня воспалёнными от сна глазами, полными чистого, неконтролируемого: «ЧТО. БЛЯДЬ. ЗА...».

Молот просто перевернулся, поймал отскочившую подушку и уставился на меня тяжёлым, немым взглядом, в котором читался вопрос: «Ты в своём уме? Сейчас шесть утра».

— Спаринг через час, — объявил я и, увидев их ошеломлённые физиономии, не сдержался и рассмеялся. Это было смешно. Их реакция. Вся эта ситуация. Абсурдная, живая.

И, не дожидаясь ответа (который, скорее всего, был бы не самым литературным), я развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

В коридоре я прислонился к стене, чувствуя странную, лёгкую дрожь в плечах от смеха. Это было... весело. Бесполезно, неэффективно, нарушало все правила тишины и режима, но... весело. И они проснулись. Быстро.

«Может, и правда, стоит иногда вносить в уравнения неучтённые переменные, — подумал я, направляясь на кухню за кофе. — Вроде синих подушек в шесть утра. Результат, кажется, хороший».

А в комнате за его спиной воцарился хаос.

— Он... он в нас... ПОДУШКАМИ?! — выдавил наконец Сокол, всё ещё держа в руках злополучный синий снаряд.

— Кажется, да, — философски заметил Молот, разглядывая свою подушку. — Качественные, кстати.

— Да пошёл он со своими качественными... Спаринг через час, он сказал? — Сокол вскочил с кровати, уже полностью проснувшийся и заряженный яростью, которая, впрочем, была больше театральной, чем настоящей. — Я ему устрою спаринг! Я его этим... этой подушкой задушу!

Молот просто покачал головой, ложась обратно, но уже не спать. Улыбка медленно расползалась по его лицу. Их личный катализатор сумасшествия только что запустил новый, совершенно идиотский эксперимент. И, что самое странное, от этого на душе стало как-то... светло. Даже в шесть утра. Даже после всех тяжёлых откровений. Потому что мир, в котором тебя будят мягкой подушкой, всё-таки чуть лучше мира, в котором тебя будят пинком или сиреной тревоги. И тот, кто это устроил, явно начинал это понимать. Пусть и своим странным путём.

Спаринг.

Ринг — это громко сказано. Просто расчищенный квадрат в углу ангара, отмеченный потрёпанным матом. Воздух пахнет машинным маслом, пылью и потом. Я стою в центре, в простых спортивных штанах и чёрной футболке, босиком. Босиком лучше чувствуешь опору. Они напротив — Сокол и Молот, оба в похожей экипировке, но выглядящие как две горы из мяса и костей рядом со мной. Идиллии нет. В глазах Сокола — азартный огонь, в глазах Молота — холодная, оценивающая концентрация. Я их разбудил. Теперь они хотят получить ответ.

Гром стоит у стены, скрестив руки. Айсберг чуть поодаль, с планшетом. Наблюдают. Все наблюдают.

— Правила простые, — сказал я, не повышая голоса. — Без добивания. Без травм, которые Феникс не залатает за час. Цель — заставить сдаться, выйти за круг или удержать больше десяти секунд. Начинаем.

Они не стали координироваться словами. Обменялись взглядом и пошли. Не побежали — пошли, как начинается буря: медленно, неотвратимо, сжимая пространство. Сокол слева, Молот справа. Классика. Один отвлекает, другой бьёт. Только я знаю, что Сокол не будет просто отвлекать. Он взрывной. Он нападёт первым.

Так и есть. Он делает ложный выпад вправо, потом резко бьёт левой, быстрой, как кобра. Удар рассчитан на челюсть. Я не уклоняюсь. Вместо этого делаю полшага навстречу, внутрь его дистанции, и бью открытой ладонью ему в грудь, прямо по центру тяжести. Удар не сильный. Толчковый. Эффект как от мощной волны. Сокол ахает, теряет равновесие и отлетает на два шага назад, спотыкаясь. Его глаза округляются от шока. Он не ожидал, что я буду контратаковать так близко и так… физически.

В этот момент Молот, видя открывшуюся спину, бросается ко мне. Его тактика — мощность, масса, захват. Он пытается обхватить меня сзади, чтобы сковать. Я даю ему это сделать. Его руки, толстые и сильные, как стальные тросы, смыкаются вокруг моей груди. Он начинает сжимать, чтобы выжать воздух.

Я не сопротивляюсь напрямую. Вместо этого резко бью головой назад. Затылком ему в нос. Не со всей силы — ровно настолько, чтобы вызвать рефлекторное ослабление хватки от боли и неожиданности. В тот миг, когда его руки дрогнули, я делаю то, чего он не ждёт от человека моих габаритов: упираюсь ногами в пол, наклоняюсь вперёд и делаю резкий рывок, используя его же инерцию и массу против него.

Молот, привыкший давить весом, вдруг чувствует, что его отрывают от земли. На секунду его огромное тело зависает у меня на спине, а затем по инерции перелетает через моё плечо. Я не бросаю его со всей силы. Аккуратно направляю падение, и он грузно, но относительно мягко шлёпается на мат, оглушённо хрипя.

Сокол уже оправился и летит на меня с низкого подката, пытаясь сбить с ног. Я не прыгаю. Делаю шаг в сторону и наступаю ему… нет, не на голову. На плечо. Одной ногой. Использую его собственную скорость и инерцию, чтобы он проехал подо мной, а я, оказавшись сверху, мягко, но недвусмысленно придавливаю его шею коленом к мату, не перекрывая дыхание, но лишая мобильности.

Тишина. В ангаре слышно только тяжёлое дыхание Сокола подо мной и хрип Молота, пытающегося подняться. Прошло меньше минуты.

Я отпускаю Сокола и отступаю на шаг, давая им подняться. В груди ровно, пульс чуть учащён, но не более. Они смотрят на меня. В глазах Сокола — уже не шок, а дикое, неподдельное уважение, смешанное с досадой. В глазах Молота — переоценка. Он потирает нос, но смотрит не на меня как на фокусника, а как на бойца, чью технику он только что прочувствовал на собственных рёбрах.

— Я же говорил, — хрипит Сокол, поднимаясь. — Не по виду.

— Сила есть, — поправляю я. — Но не главное. Главное — рычаги, инерция, знание анатомии. Вы сильнее. Я… эффективнее. Продолжаем? Теперь вы вдвоём, но с одной целью — вытолкнуть меня за круг. А я буду уворачиваться.

Они переглядываются. Кивают. И начинается настоящая игра. Они становятся умнее, координируются, пытаются предугадать. Молот давит массой, Сокол атакует с флангов, быстрый и жёсткий. Я не бью в ответ. Я уворачиваюсь, отступаю, провожу, использую их же импульсы, чтобы сталкивать их друг с другом. Это как сложный, жестокий танец. Я парю между ними, и кажется, будто они сражаются не со мной, а с собственной неуклюжестью, с инерцией, с ожиданием, что враг будет вести себя нормально.

В конце концов, используя манёвр Молота как щит, я позволяю Соколу слегка толкнуть меня к границе. Но в последний момент, когда кажется, что я вот-вот ступлю за черту, я хватаю Сокола за запястье, использую его же толчок, разворачиваю и аккуратно выставляю за круг вместо себя. Он ошалело оглядывается, понимая, что проиграл.

Молот замирает, видя, что остался один. Он делает последнюю, яростную попытку захвата. Я принимаю её, позволяю ему обхватить меня, и затем, используя принцип дзюдо, просто падаю на спину, увлекая его за собой, и в последний момент перекатываюсь, оказываясь сверху. Не удерживаю. Просто кладу ладонь ему на горло — символический жест.

— Всё, — говорю я, поднимаясь и протягивая ему руку. — Достаточно.

Он хватает её, и я помогаю ему встать. Его рукопожатие крепкое, но не враждебное. Оценка.

Сокол уже тут, дышит часто, но ухмыляется.

— Чёрт, это было… красиво. Мерзко, но красиво. Ты нас, как щенков...

— Не щенков, — поправляю я, отряхиваясь. — Противников с другим набором данных. Вы привыкли бить. Я привык… перераспределять силу. Давайте разберём.

Разбор полётов.

Мы сидим на ящиках у края мата, пьём воду. Гром и Айсберг подошли ближе.

— Первая ошибка, Сокол, — начинаю я без предисловий. — Ты атаковал в голову с дальней дистанции. Я тебя видел за километр. Твой удар быстр, но ты всем телом его анонсировал. В бою с равным тебя бы уже контратаковали раньше. Нужно маскировать начало атаки корпусом, ногами.

— Вторая, — смотрю на Молота. — Ты слишком уверен в своей массе. Захват сзади — это могила, если противник знает, как выкрутиться. Ты оставил открытым лицо. И не ожидал, что тебя могут использовать как таран. Вес — твоё преимущество и твоя ловушка. Надо учиться двигаться с ним, а не просто давить.