Д. О. С. Призрак: Отряд

Глава 9 Чудовищное творение

Прошло около двух недель. Привыкания к распорядку, к взглядам, к тому, как в воздухе появляется напряжение, когда я вхожу. Две недели с момента той просьбы — «не убивай, пока что».

Вызов от Грома не удивил. Удивила обстановка. Сам Гром сидел, откинувшись на стуле, но в его позе не было расслабленности — была усталость от долгой ноши. Айсберг стоял у стены, с выражением лица хуже, чем в «боевом режиме». Явно случилось что-то плохое.

— Призрак. Садись. — Голос Грома был приглушённым, он не командовал, он просил. — Дело… личное.

Я опустился на стул напротив, позволив спине немного расслабиться. Ждал. Странно. Вроде ещё ошибку не допустил.

— Сёстры, — выдохнул Гром, и слово упало между нами, как гиря. — У меня. У Айсберга. Были. В другом приюте.

Он замолчал, давая мне подключиться к боли, что висела в воздухе густым маревом. Айсберг не шевелился и не говорил.

— Пропали, — Гром развёл руками, жест был беспомощным, чужим для него. — Нет ни следов, ни намёка. Как сквозь землю провалились.

В моей голове пронеслась мысль. Началось... А если не сказать им, пойдут штурмовать объекты Системы, самоубийцы недоделанные. Сокол, Молот, простите, но я все расскажу, чтоб сами выжили и нас всех не угробили.

Я поднял глаза. Смотрел не на Грома, а сквозь него, не люблю такие ситуации, когда приходится решать судьбы.

— Сокол и Молот, — произнёс я. — Появились через полгода после того, как следы оборвались. Так?

Гром аж дёрнулся всем телом, будто его ударило током. Айсберг замер, превратившись в статую.

— Откуда… — начал Гром, но голос сорвался.

Он посмотрел на меня, и в его глазах, всегда таких жёстких, промелькнуло дикое понимание. И ужас. До него начало доходить. Кивнул. Коротко, резко.

— Ладно, понял у кого спрашиваю. Значит… это…

— Это они, — подтвердил я. Слова были простыми и страшными, как диагноз. — Один из проектов Системы. Женская форма признана неэффективной из-за гормональной нестабильности и более слабой физической силы при одинаковых изначальных параметрах. Логика Системы. Лучших по навыкам… могли переделать. На генетическом уровне, вплоть до изменения хромосом, это касалось не только внешности. Внешние маркеры — цвет волос, глаз. Как у меня. Только цель иная. Хорошо хоть прикрыли этот проект. Признали нерациональным, слишком маленький процент подходящих для Системы был в первых двух случаях, а в третьем всего четверо. Но вы просто не представляете, чего мне это стоило. Но они живы. Все четырнадцать.

Я позволил паузе висеть, давая им представить. Представить, как это — просыпаться в чужом теле, с чужим голосом, с мускулами, которые не твои, в мире, который видит в тебе только солдата.

— Сокол — твоя сестра, Гром. Молот — твоя, Айсберг. Память не тронули. Эмоции — тоже. Я знаю. Я курировал проект после того, как отобрал его у идиота ранга B.

Айсберг отвернулся и резко прислонился лбом к стене. Гром просто сидел, его лицо стало серым.

— Тот кретин не учёл психотипы, — продолжил я, и в моём голосе впервые за этот разговор прозвучала плохо скрываемая старая горечь. — Он ломал личности, а не создавал бойцов. Я его… — я сделал короткий выдох, — чуть не размазал по стене той лаборатории. Оттащили. Потом мне, конечно, всыпали за самоуправство. Но проект забрал. По праву ранга. Тем более… — я намеренно сделал ещё одну паузу, чтобы следующее слово прозвучало особенно чётко, — их уже готовили к утилизации. Как брак. На них забили. Мне из интереса отдали, чтоб проверить, что из этого получится.

Слово «утилизация» повисло в тишине.

— Процесс был запущен. Остановить — значило убить. Поэтому я вёл его до конца. Поэтому они меня ненавидят. Альтернатива была только одна. К вам они пришли, чтобы быть рядом. И прикрывать. Регенерация у них есть, сила — да. Но не как у меня. Процесс… не довели до идеала. Ну... там такая история... Мне пришлось им срочно устроить побег и дать цель, а то они бы до легализации не дожили. — Я перевёл взгляд на Грома. — Сокол, насколько я слышал от других и наблюдаю сейчас, уже не раз ловил за тебя пули собой. Буквально.

Гром закрыл глаза, его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Всё вставало на места. Истеричная отвага Сокола, его яростные, почти неадекватные выпады против любой угрозы в адрес Грома. Не дисциплина. Не братство солдат. Родственные связи...

— Не злитесь, что не сказали, — мои слова прозвучали тише, почти шёпотом. — Вы бы не поверили. А ты, Гром… — я чуть покосился на него и грустно усмехнулся, — судя по всему, такой же взрывной псих, как он. Только маску носишь. Скажи он тебе тогда… что бы ты сделал? Сколько секунд он прожил бы, пока ты осознавал? Десять? Хватило бы на выхватывание пистолета и выстрел в «чудовище», назвавшееся твоей сестрой?

Гром вздрогнул, будто его хлестнули. Он смотрел на свои руки, и в его глазах читалось страшное признание: «Да. Именно так».

— Подумайте, — я уже встал, моя тень упала на них обоих. — Каково им здесь, среди вас? Вспомните, как они в душ ходят. Как сторонятся всех. Их и так дразнят, шепчутся об их… близости. А это для них — ещё один нож. Они живут в шкуре, которая не их. С прошлым, которое у них отняли. Единственное, что оставили своё, — память о вас. И долг вас беречь. Они выбрали эту роль. Самую трудную.

Я повернулся к двери. Сделанного не исправить. Я вывалил на них правду, которая разорвёт их мир на «до» и «после».

— Они — ваши сёстры, — бросил я уже в проём, не оборачиваясь. — Они прошли сквозь ад, чтобы выжить и найти вас. Остальное… ваше дело. Но будьте… осторожны.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая меня от комнаты, где теперь остались они, пытающиеся осознать всё, что я им рассказал.

Разговор Грома и Айсберга

Тишина после ухода Призрака была не просто отсутствием звука. Гром сидел, но это была поза не командира, а человека, у которого только что выбили землю из-под ног. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, но видел не их. Он видел Сокола. Не того дерзкого, вечно язвящего снайпера, каким знал его все эти годы. Он видел девушку. Чужую, незнакомую. Её лицо было смазано, лишено черт, потому что он никогда его не знал. Но он видел розовые пряди. Те самые, над которыми они все иногда подшучивали. «Модник». «Неформал».

Рядом Айсберг стоял, прислонившись лбом к прохладному бетону стены. Он пытался наложить образ Молота — массивного, молчаливого, методичного, с ядовито-зелёными прожилками в волосах — на образ сестры. Любой сестры. Получалось только страшное, сюрреалистичное нагромождение. Его собственная сестра была хрупкой и смеялась, закидывая голову. Она боялась грозы. Молот грозы не боялся. Молот грозу создавал, минируя подходы. Разрыв между этими образами был настолько огромен.

— Моя… — начал Гром, и голос его был хриплым, чужим. Он не мог договорить. «Моя сестра» не прилипало к Соколу. «Мой брат» — тоже. Вместо этого в голове звучало холодное, клиническое определение Призрака: «Женское тело признано неэффективным… Лучших по навыкам… переделали».

— Они не наши, — тихо, словно делая открытие, проговорил Айсберг. Он не отрывался от стены. — Кровно. Они не наши сёстры. Наших… мы потеряли тогда, в приюте. Их мы никогда не найдём. Если они ещё…

Он не закончил. Это предложение вело в пропасть, куда смотреть было нельзя.

— Но они пришли к нам, — Гром поднял на него взгляд, и в его глазах бушевала буря из вины, ярости и мучительного понимания. — Они нашли нас. Знали, кто мы. И… остались. Стали Соколом и Молотом. Почему?

Айсберг медленно выпрямился.

Глава 10 Идиот. Взаимно

Дверь щёлкнула за моей спиной. Я сделал два шага по коридору, и чья-то железная хватка впилась мне в плечо. Меня резко развернуло и втолкнуло в боковой проход.

Сокол. Его лицо было искажено не яростью, а чем-то похуже — дикой, животной паникой. Молот стоял чуть поодаль, его лицо выражало растерянность и гнев.

— Зачем ты это им рассказал? — прошипел Сокол, его дыхание обжигало мое лицо.

Я не стал вырываться. Рука на моём плече дрожала.

— Они спросили. Я ответил. — Мой голос прозвучал ровно, как всегда. Внутри же что-то ёкнуло. Я не ожидал, что они подслушивали.

— Ненавижу аналитиков высокого ранга, — выдохнул Сокол, и в его словах была усталость всей их искалеченной жизни.

— Я вам всё сказал, — повторил я, глядя куда-то мимо его плеча. — Они вас искали. Могли влипнуть в неприятности, полезть куда не надо. Теперь знают где вы, не сунутся к Системе.

Я попытался отстраниться, сделать шаг назад, к свету из основного коридора. Это была ошибка.

— Стой, — бросил Сокол. Его голос сорвался.

Я повернулся к нему лицом. И увидел ствол пистолета, направленный на меня. У меня было полсекунды, чтобы среагировать. Я мог выбить оружие, мог ударить, мог увернуться. Но нельзя, если выбью, то спровоцирую борьбу, пораню его, а ему и так больно. Ударю — нанесу травму. Увернусь — пуля может уйти в стену, в Молота, рикошетом куда угодно.

Самым безопасным для всех, кроме меня, был вариант принять удар. Регенерация справится. Поэтому я замер.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве был оглушительным. Удар в живот. Сначала просто тупой, сокрушительный толчок, вышибающий воздух, а потом боль. Я отшатнулся, спиной ударившись о стену. Тепло разлилось по животу, пропитывая новую футболку. Ну всё, белой футболки у меня точно больше нет, теперь только выкинуть.

И тут второй выстрел со спины. Я поднял голову.

Сокол ахнул, его левое плечо дёрнулось назад, на ткани мгновенно расплылось алое пятно. Он не упал, только осел на корточки, лицо побелело от шока.

За моей спиной, в проходе, стояли Гром и Айсберг. Гром держал дымящийся пистолет, его лицо было пепельным, руки не дрожали — они были неестественно, смертельно неподвижны. В его глазах бушевала буря из ужаса, ярости и чего-то абсолютно нечитаемого. Он выстрелил в Сокола, чтобы защитить меня.

Абсурд. Чистейшей воды абсурд.

Сокол, стиснув зубы от боли, поднял пистолет снова. Но теперь ствол дрожал, целясь мне в лицо. В голову, чтобы наверняка. «В живот, а не в голову». Эмоции, чистые, неконтролируемые эмоции.

Я не шевельнулся. Просто смотрел на него. Ждал. Может он и прав.

Но выстрела не последовало. Молот, движением быстрым и резким, как удар молота (вот откуда позывной), выбил оружие из ослабевшей руки Сокола. Пистолет с грохотом упал на бетон.

— Хватит, — сказал Молот, и его голос, всегда такой ровный, дрогнул. Он опустился рядом с Соколом, обхватил его за плечи, игнорируя кровь, которая пачкала его рубашку. — Ты и так уже дел наворотил. Успокойся.

И Сокол… Сокол просто сломался. Не тихо, не по-взрослому. Он просто разревелся. Он упёрся лицом в грудь Молота, его огромные плечи тряслись от рыданий. Было странно и бесконечно жалко видеть этого могучего, дерзкого бойца, превратившегося в плачущего ребенка.

Кровь сочилась у меня из живота, тёплая и липкая. Регенерация уже работала, стягивая ткани, но зарастёт только через сутки, если не достать пулю. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Подошёл к ним.

— Что мне сделать, — спросил я, мне на самом деле хотелось его успокоить, — чтобы ты успокоился?

Сокол поднял на меня заплаканное, искажённое гримасой лицо. Глаза были красными, полными боли, стыда и той самой, невыносимой ярости, с которой он жил все эти годы.

— Сдохни, — прохрипел он. Это не было приказом. Это была молитва отчаяния.

Я просто кивнул. Правильно, надо просто устранить то, что является источником боли. А последний год, что он живёт, как ни прискорбно, это я. Наклонился, поднял с пола пистолет. Вес был знакомым, холод металла успокаивал. Я приставил ствол к собственному виску. Палец лег на спуск. Ну чтож, жаль конечно, я столько еще не узнал и не попробовал. Надеюсь, что всё правильно рассчитал.

— Стой! — голос Сокола сорвался. — Это… это эмоции! Я не хочу этого! Не делай!

Я медленно опустил пистолет, смотря на него. Не понимал.

— Ну ты же этого хотел, — сказал я тихо, грустно улыбаясь. — Ты год этого хотел и даже немного дольше. Из-за меня же всё, я наверно тогда ошибся.

Опустился на корточки перед ними. Посмотрел на Сокола, на его трясущиеся плечи. Что-то внутри, глубоко и давно забытое, дрогнуло.

Я хотел обнять его, очень хотел, но нельзя, мы не друзья. Прикосновение может быть воспринято как агрессия или насмешка.

Вместо этого я осторожно, очень медленно, протянул руку и положил её Соколу на голову. На его тёмные, всклокоченные волосы с розовыми прядями и начал аккуратно гладить.

— Ты что… — Сокол замер, его рыдания стихли. Он смотрел на меня сквозь пелену слёз. — Меня жалеешь? После этого?

— Тебе плохо, — ответил я, глядя куда-то в пространство над его головой. — А меня… меня мама так успокаивала. Мне становилось легче. Пока она живая была. До десяти лет. Потом… попал в приют. И меня переделали. Согласно выполняемым задачам.

Я продолжал гладить его по голове, этот странный, неуклюжий жест утешения. Кровь из моей раны капала на бетон между нами, образуя маленькую, тёмную лужу. Боль в животе была уже просто фоном, знакомым и неважным.

Гром и Айсберг стояли молча. Молот не сводил с меня глаз, и в его взгляде уже не было чистой ненависти. Там было нечто невыразимо сложное: шок, недоумение, и, возможно, крошечная трещина в той стене, что он выстроил между нами.

А Сокол просто сидел, позволив мне это делать. И плакал уже не так горько. Потом он тихо, сдавленно, выдохнул:

— Идиот. Оба вы идиоты. И я тоже.

И я кивнул, соглашаясь, потому что это, наверное, и была единственная правда во всей этой кровавой, нелепой и бесконечно печальной ситуации.

А потом я встал. Колени дрожали не от слабости, а от адреналинового отката. Рукав косухи был липким от крови. Я отряхнулся, почувствовав, как регенерация уже начала действовать, работая в поте лица, чтобы залатать очередную дыру в своём бестолковом хозяине.

Посмотрел на них. Сокол, всё ещё сидя на корточках, прислонился лбом к плечу Молота, тот не отстранялся. Гром и Айсберг стояли как два истукана в шоке.

А потом я встал и, ехидно ухмыляясь, сказал:

— Парни, — голос мой прозвучал хрипло, но уже без дрожи, — ну вы хоть обниматься перестаньте. А то, знаете… не то можно подумать.

Они подняли на меня взгляды — Сокол заплаканный, Молот настороженный, Гром и Айсберг непонимающие.

— Представьте, как вы сейчас выглядите со стороны, — продолжил я, разводя руками, будто показывая картину. — Такие… большие. Мускулистые. Сидят в полуразрушенном коридоре, в лужах крови, и обнимаются. Прямо вот… мысли навевает. Что-то из фильмов. Очень… для взрослых.

Наступила секунда гробовой тишины. Потом Сокол хрипло, но уже без истерики, выдавил:

— Я тебя… я тебя точно прибью. Уже без злобы. Просто, чтоб неповадно было ехидничать.

Рядом с ним Молот неожиданно фыркнул. Звук был сдавленным, но это определённо был смешок.

— Без проблем, — парировал я, и моя ухмылка стала чуть шире. — Как вылечишься — спарринг. Можешь попробовать. Если хоть раз достанешь — буду даже рад. А пока… вам бы вообще научиться себя контролировать.

Я сделал паузу, собирая в голове данные, что им вообще можно посоветовать.

— Гормональный фон у вас другой теперь. Андрогены зашкаливают, а у вас вообще перебор. Агрессивность, импульсивность — побочные эффекты. Надо канал находить. Медитации. Дополнительные изматывающие тренировки на выносливость. Секс. Алкоголь, но в меру и редко — печень вам ещё пригодится, да и Гром как-то против.

— Сразу так и «секс», — покачал головой Молот, и в его голосе впервые за всё время знакомства прозвучала не язвительность, а усталая ирония. — Ты нас, гений, совсем ни в чём другом посоветовать не можешь? С учётом того, кто мы сейчас… и кем были.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде стоял немой вопрос и вызов. «Мы — бывшие девушки в телах солдат. Кто, по-твоему, может быть нашим «каналом»?»

Я задумался. Самый похожий случай — когда скачки гормонального фона и неконтролируемая агрессия.

— Вспомните, как боролись с ПМС, — сказал я наконец, абсолютно серьёзно. — Там тоже скачки гормонального фона наблюдаются. Принцип схожий: дать телу то, что оно просит в моменте, чтоб никого не прибить и самому легче стало.

Сокол поднял бровь, на его заплаканном лице появилось выражение глубочайшего скепсиса.

— Ничего себе. Менее прямолинейно, — выдохнул он. — Не поймут, блин, если я в розовой пижамке с единорогами буду сидеть на диване, есть сладкое, пить колу и смотреть клипы своей любимой к-поп группы по телеку.

Молот фыркнул снова, но на этот раз фырк перерос в короткий, сдавленный смех. Он попытался его заглушить, прикрыв рот ладонью, но плечи затряслись.

— Да пижамку можешь не надевать, — невозмутимо заметил я, глядя куда-то в пространство. — Остальное — оставить можешь. Эффект будет.

Это добило Молота. Он рассмеялся по-настоящему — низко, хрипло, с надрывом, в котором слышалось и напряжение последних лет, и дикий абсурд этой сцены, и, возможно, облегчение. Со стороны Грома донёсся резкий, обрывистый звук, похожий на кашель, но очень подозрительно похожий на сдавленный хохоток. Даже у Айсберга, в его углу, уголок рта дёрнулся.

А Сокол покраснел, сильно.

— Всё, — простонал он, пряча лицо в ладонях. — Всё, я сейчас реально умру. Не от раны. От стыда. Призрак, ты чудовище.

— В чём-то вы правы, — согласился я, уже поворачиваясь, чтобы, наконец, пойти искать Феникса для извлечения пули. — Но хоть перестали реветь. Уже прогресс.

Сцена в коридоре была закончена. Я стоял, чувствуя, как регенерация тупо и методично затягивает рану в животе, а холодная пуля где-то внутри мешала процессу, как камень в шестерёнках. Рядом сидел Сокол, прижимая к плечу окровавленный ком пресс-папье из свёрнутой ткани, его лицо было бледным, но уже не искажённым истерикой. Молот стоял над ним, как скала. Гром и Айсберг смотрели на нас, и в их взглядах плескалась буря из шока, вины и бессилия.

Тишину нарушил скрип двери штаба. На пороге показалась удивлённая физиономия Клинка, а за ним — любопытствующий взгляд Феникса.

— Эй, что тут у вас… — начал Клинок и замолк, окинув взглядом картину: кровь на стенах и полу, двое раненых, и напряжённое молчание, густое, как кисель. — Блядь, на базу кто-то проник?