Арт Планк Частицы случайности. Часть 1. Страх полета

В трубке было слышно, как Альбина курит, глубоко затягивается, делает паузу, пропуская дым через лёгкие и медленно выдыхает.

— И ты знаешь, что пугает меня больше всего? Последнее время она какая-то странная и очень спокойная. Раньше она ещё царапалась, цеплялась зубами за любую возможность, а сейчас впервые за полгода ей ничего не надо, не ищет новых врачей, не читает форумы до утра. Просто лежит и смотрит в окно. Я предлагаю ей поехать в больницу, а она отказывается. Говорит, что ей здесь хорошо, и чтобы её все оставили в покое. И продолжает лежать. А я вижу, как указательный палец иногда вздрагивает, как будто нажимает кнопку затвора. Мне даже кажется, что я слышу звук. — В трубке стали слышны громкие всхлипывания.

Она стояла посреди тёмной спальни, одной рукой раздвигая шторы, другой крепко прижимая телефон к уху. За окном кипела жизнь. Она вдвинула створку и выглянула во двор. Сосед по подъезду снова пытался завести своего старого «жигулёнка», который буквально прописался возле дома. В соседнем доме громко хлопали подъездные двери, со стороны улицы шумели проезжающие мимо машины. Жизнь просто шла, и ей было всё равно, что где-то человек сознательно угасает с каждым днём.

— Николь сделала выбор, — Альбина говорила всё тише, будто боялась, что её услышат. — Вчера приходил врач, принёс анализы. Рассказал про новый экспериментальный протокол лечения. Какие-то очень мощные уколы. Сказал, что надежда есть, что надо пытаться, надо бороться, пока есть силы. А Ника! Ну как она может так поступать?! Она молча выслушала и просто покачала головой. Просто покачала и всё. Сказала, что выбрала жизнь вместо лечения, что последние месяцы хочет провести среди тех, кого любит, а не под капельницами и обречённо сочувствующими взглядами врачей.

Она слушала, как Альбина говорит, и думала, что такое решение требовало воли.

Она включила моноблок, открыла список галерей и впервые за эти дни почувствовала, что не справляется. Ощущение беспомощности было настолько сильным, что перекрывало кислород, и она чувствовала, что задыхается. Сейчас это был не просто безликий список сайтов с адресами и телефонами, а чья-то последняя надежда.

Она отметила все галереи и пространства, какие хоть как-то подходили под формат и могли вместить в себя концепцию выставки. Из почти двадцати площадок, для проекта годились только три. Остальные были витринами для местных художников-любителей с их пресными синтетическими пейзажами, невнятными натюрмортами и прочими салонными сюжетами, которые люди по ошибке называют искусством.

Дрожащими пальцами она набрала первый номер. Женщина на другом конце слушала внимательно и даже заинтересованно, изредка вздыхая и сетуя на несправедливость жизни. Отказала вежливо, почти ласково. Предлог простой: план расписан на год вперёд, сейчас идёт персоналка сибирского автора, за ней — выставка работ учащихся местной художественной школы.

— Поймите, — сказала она напоследок, — мне очень жаль вашу подругу. Но зал подчиняется музею. Сейчас даже частные галереи выживают на энтузиазме и грантах. Мы не можем себе позволить...

Она не закончила. Было не нужно.

Второй номер в списке — новый зал в историческом центре города. Ей ответил молодой мужской голос, полный энтузиазма. Восхищался идеей, но для такого масштаба не хватало площадей.

— А работ правда много? Может, уменьшить формат, размер, переделать концепцию как-то? Найти компромиссное решение?

— Сто пятьдесят, — ответила она и вдруг поняла, что это не просто цифра. Это сто пятьдесят историй жизни, сто пятьдесят кусочков души человека, который запечатал их в цифровом коде, сделал бессмертными, но который сам скоро исчезнет.

Последним в её списке было большое арт-пространство на другом конце города. Она попросила Альбину отвезти её и туда. Договорилась на завтра. Та приехала без четверти пять, с осунувшимся лицом и красными глазами. Пока ехали по битком набитым улицам, Альбина то и дело всхлипывала. Добирались в объезд, но всё равно попали в пробку. Приехали за полчаса до закрытия.

Она помнила это место: почти всё левое крыло на четвёртом этаже торгового центра. Руководитель встретил их у входа, мужчина лет шестидесяти, в очках с цветными стёклами, в джинсах и клетчатой рубашке. Он походил на университетского профессора по истории искусств, который случайно заблудился в торговом центре.

В зале рабочие начинали монтаж новой экспозиции. Пахло краской и свежим деревом.

— Покажите, что у вас есть, — попросил он.

Альбина торопливо достала планшет и протянула ему.

Он листал медленно. Очень медленно. Она видела, как меняется его лицо: сначала просто интерес, потом удивление, а потом он замер и смотрел на снимки буквально затаив дыхание. По выражению его лица было сложно догадаться, о чем он думал, но то, как он смотрел на эти работы, заставило её сердце стучать в два раза чаще.

— Боже мой, — прошептал он, остановившись на одном кадре. — Это невероятно. Особенно сейчас, когда соцсети наплодили армии фотографов, которые буквально убили фотографию как искусство.

Он листал дальше. Альбина нервно сжимала ремешок сумки.

— Сильно, — сказал он наконец, снял очки и протёр стёкла платком. — Очень сильно. Таких работ я давно не видел. Кто автор?

Альбина открыла рот, и попыталась ответить, но слова застряли в горле. Он ждал.

— Моя... — она закашлялась и ответила сквозь хрип. — Моя подруга.

Он понял всё без дальнейших объяснений. Долго молчал, глядя то на планшет, то на Альбину.

— Она сможет быть на открытии? — спросил он тихо.

— Да. Но...

— Понимаю. — Он кивнул. — Хорошо. Мы предоставим вам пространство. Все расходы на вас, мы даём только площади. Но я сделаю что смогу и окажу поддержку и содействие в меру своих сил.

— Через месяц мы будем готовы, — сказала она, чувствуя, как внутри расслабляется и отпускает до предела натянутая пружина. Она впервые за день вздохнула полной грудью. — Мы сможем начать монтаж за неделю до открытия?

— Конечно. У нас как раз закончится текущая экспозиция. — Он помолчал, глядя на них поверх очков. — Скажите, а что дальше будет с работами?

— Мы хотим найти поддержку благотворительных фондов, показать выставку в других городах. Дело в том, что моя подруга... — голос Альбины снова дрогнул.

Он долго смотрел на неё. В его взгляде было столько сочувствия, что хотелось заплакать.

— Ничего нельзя сделать?

— Она отказалась от лечения.

— Жаль, — ответил он, доставая из кармана визитку. — Очень жаль. Но знаете что? Я попрошу своих друзей помочь с организацией, свяжусь с прессой и телевидением. Жду вас на монтаж через три недели. Если будут вопросы – звоните в любое время.

Вернувшись домой, она села за стол и начала считать. Печать холстов, рамы, монтаж. Цифры складывались в сумму, которая просто не укладывалась в голове. Неужели за время, пока она находилась в оцепенении, всё так успело подорожать, — думала она, записывая суммы, зачёркивая и записывая снова. Она хотела было убрать из сметы музыкантов и живую музыку, но передумала: без музыки открытие будет похоже на типичное открытие выставки под флагом администрации города с пресными и уже набившими оскомину речами чиновников и представителей власти.

То, чего она так боялась в самом начале, наконец-то догнало её. Судьба выставки упёрлась в деньги.

Она посмотрела на смартфон. Он лежал рядом, тёмный и молчаливый. Юрий мог помочь, она это знала. Но просить деньги для неё всегда было унизительно. А просить деньги на выставку, возможно, последнюю выставку человека, которого скоро не станет…

Собравшись с силами, она набрала первые три цифры его номера. Отключила экран. Набрала снова и сбросила. Села на диван, обхватила колени и позволила себе заплакать, уже который раз за эти дни.

Потом выбрала лучшие работы, загрузила в облако и отправила ссылку с коротким сообщением в мессенджер: «Юра, привет. Посмотри работы. Нужна помощь».

Через несколько минут он позвонил. Голос был весёлый и бодрый. Она совсем забыла про разницу в четыре часа, рабочий день у него был ещё в самом разгаре.

— Слушай, — сказала она без предисловий, — мне нужен совет.

— И тебе привет, — судя по тону голоса, он явно улыбался, голос был необычайно мягким. — Что случилось? Ты наконец-то вспомнила, кто ты на самом деле, и вернулась к проектам?

Она молчала, подбирая слова.

— Не могу сказать, что вернулась, но пока организую фотовыставку. Для меня это некоммерческая история.

— И? В чём проблема? От меня что нужно?

— Послушай, — она сделала глоток и почувствовала, что говорить стало легче, — тут все не просто. Это не совсем обычная выставка. Думаю, по работам ты и сам видишь. Автор — молодая девушка. Она умирает и... отказалась от лечения.

Повисла долгая пауза. Она слышала его дыхание в трубке, звук нажимаемых клавиш на клавиатуре и шелест бумаги.

— Прощальная выставка?

— Надеюсь, что нет. Но времени мало. Возможно, не прощальная, но без твоей помощи, скорее всего, будет последняя.

— Понятно. — Голос мгновенно стал другим. — Где планируете показывать?

— Помнишь арт-пространство на северо-западе? Их руководство пошло нам навстречу. Помещение дают бесплатно, но все расходы полностью на нас.

— Я так понимаю, у тебя основной вопрос в деньгах? Сколько нужно?

Она назвала сумму. Он присвистнул.

— Много. Руководство фонда на это не пойдёт. Даже я не смогу отстоять твой проект перед начальством. Фонду нужен охват, масштаб и социальная значимость проекта. Нас же потом казначейство достанет с отчетами, а если я сейчас помогу, то меня первого порвут на части и прилепят нецелевое использование средств, когда начнётся разбор полётов в конце года. Да и разовые акции – не наш профиль, ты же писала гранты и знаешь правила. Но... — он помолчал. — А дальше, что планируете? После первой выставки?

— Хотим показать в других городах. Если найдём поддержку.

— Вот это уже интереснее. Работы сильные. Ну всё равно пока не обещаю, что проект может лечь под крыло фонда. Турне по регионам так просто не решается, это надо защищать на совете. Я бы и рад помочь, но ты же понимаешь. Сделай первую выставку, собери прессу, тогда и попробую что-то сдвинуть.

— Спасибо. Я не знала, к кому обратиться.

— Спасибо, что вспоминаешь про меня даже только тогда, когда нужна помощь. — В голосе снова появилось тепло и мягкость. — Ты-то сама как? Что-то давно тебя не слышно было. Как вышла замуж, так и пропала.

— Всё хорошо. Спасибо, что спросил.

— А дома? Муж, дети? — спросил он чуть суше.

— Всё в порядке. Спасибо за помощь. Будет здорово, если приедешь на открытие.

— Да чего уж там! Так, можно сказать, не особенно-то и помог. Насчет открытия посмотрим. Если выбью командировку — прилечу тебя повидать. Не обещаю, но постараюсь, — ответил он и отключился.

После разговора она долго сидела у окна, где отражались гостиная и первые вечерние огни в соседних многоэтажках, и мысленно прокручивала в голове разговор с Юрием. Она не была уверена в том, что он поможет, когда набирала его номер, но попробовать стоило. Она посмотрела на окна. В них люди жили обычную жизнь, в их жизни завтра обязательно наступит. А у неё теперь была хотя бы небольшая надежда на будущее проекта.

***

Утром она позвонила Альбине. В голосе слышалась неуверенная дрожь. Попросила отвезти её в студию Николь. Надо было хотя бы предварительно спланировать экспозицию, и ей очень хотелось окунуться в атмосферу, где рождались эти работы.

Альбина заехала в пятнадцать минут десятого. Она только успела отвести детей, и её волосы всё ещё хранили остатки аромата утреннего завтрака, разносившегося по коридорам детского сада.

Студия оказалась меньше, чем она представляла. Небольшая комната в бывшем здании фабрики, переделанной под офисные помещения. Запах старых стен и сырой извести ударил в нос ещё на лестнице. Альбина открыла дверь ключом, который носила на одной связке со своими.

— Ника пока в больнице, — сказала она, не оборачиваясь, и её плечи напряглись. — Последнее обследование, я уговорила. Так что посмотрим всё без неё. Она разрешила. Время есть.

Комната оказалась крошечной и больше походила на съёмную квартиру какого-то очень творческого студента, где каждый сантиметр был приспособлен под работу. В углу у окна стоял чёрный фотофон на металлической стойке. Ткань с едва заметными пятнами и разводами была замята по краям. Рядом белый фон, скрученный в рулон и прислоненный к стене. Его края пожелтели от времени. Софиты на треногах были развёрнуты под разными углами. Провода змеились по полу, кое-где закреплённые серым армированным скотчем в пятнах пыли. Круглый светоотражатель валялся рядом, его серебристая поверхность мерцала от света из окна.

В противоположном углу притулился небольшой потрепанный диванчик, обтянутый выцветшей коричневой тканью. На нем лежал клетчатый плед – коричнево-кремовая клетка, такая тёплая и такая мягкая, что непременно хотелось в неё закутаться. Она подумала, что, наверное, именно здесь сидели те женщины, которых снимала Николь, ожидая, пока она настроит свет. Рядом с диваном стоял медицинский штатив с двумя пустыми флаконами из-под физраствора и свисающими проводами капельниц.

На столе у противоположной стены стоял старый плёночный фотоувеличитель. Рядом компьютер в древнем корпусе, но с новым монитором, покрытым тонким слоем пыли. Струйный принтер с модулем подачи чернил примостился сбоку, его лоток был заполнен фотобумагой. Рядом громоздились свежие стопки отпечатков.

Это было странно, но пахло здесь особенно: фотореактивы, подгоревшая на глянцевателе фотобумага, пыль старых стен и едва уловимый цветочный аромат женских духов. Фотографии висели всюду, на стенах, приколотые кнопками прямо к обоям, прицепленные скрепками к прозрачным лескам. Отовсюду смотрели несколько сот глаз.

— Оу! Как много… Интересно, а сколько их здесь?

— Знаешь, на самом деле Ника никогда не считала. — Альбина пожала плечами и поёжилась. — Она всегда говорила, что это как считать вздохи. Кто же их считает?

— Вдох. Выдох. Забавное сравнение. — Она провела кончиками пальцев по нескольким снимкам. Бумага почему-то казалась тёплой и живой.

— Да уж. Она вообще всегда странно говорила об искусстве.

— Да? А как?

— Ну… Не как эти, которые по ютубу и в галереях. Как будто она этим живёт по-настоящему. Не знаю, как ещё объяснить, — очень тихо произнесла Альбина, и тишина повисла в воздухе.

На столе лежали свежие, ещё липкие от краски отпечатки. Она взяла один из них. На нем была женщина лет сорока на фоне автобусной остановки. Усталое лицо, морщинки у глаз, всё как и у всех и вроде бы ничего нового, но глаза... Они не просили жалости. Как будто женщина всё уже для себя решила.

— Аля, а Ника знала их? Ну тех женщин, которых снимала? — спросила она, одну за другой рассматривая фотографии в стопке.

Альбина подошла к окну, открыла створку и достала сигарету. Её пальцы дрожали. Едва заметно, но дрожали. С улицы потянуло холодом, надвигающейся грозой и тёплым асфальтом.

— Мне сложно об этом судить. Наверное, и да и нет. Она подходила к ним на улице. Улыбалась, смотрела на них. Просила показать лицо. — Альбина затянулась и выдохнула дым в сторону. Ее губы дрогнули. — Знаешь, мне казалось, она в каждой что-то своё высматривает. То ли какой сама хотела быть. То ли какой боялась стать. А может… не знаю. Может, видела их какие есть, и хотела, чтоб они тоже на себя так посмотрели.

— Интересно… А почему они соглашались на съёмки?

— Сама не пойму, — глаза Альбины несколько раз моргнули и заблестели. — И вот что странное: мало кто наотрез отказывался. Доверяли ей.

— Доверяли что?

Альбина отвернулась к окну, но в стекле отражалось её лицо — красные веки, сжатые губы. Она прикрыла глаза ладонью, и её плечи вздрогнули.

— Ну… что себя настоящих покажет, — голос прозвучал очень хрипло, и она закашлялась.

Она перебирала фотографии, и в каждой было одно и то же. Не техника, хотя техника безупречна. Не композиция, хотя каждый кадр выстроен идеально. Взгляд. Николь смотрела на женщин без оценки, без желания что-то получить взамен.

— Вот эта должна висеть первой. — Она подняла фотографию девушки у входа в старое здание техникума. — Смотри, девушка стоит на пороге, в буквальном смысле, так же как будет стоять зритель.

— Для меня это всё очень сложно. Я в этом совершенно не разбираюсь. Я просто смотрю, и мне нравится. — Альбина опустилась на единственный стул, сгорбилась, и её руки безвольно повисли. — Вообще не понимаю, как у тебя получается видеть все эти связи? Для меня это просто красивые снимки.

— А для меня – целая жизнь, — её голос стал тише и задумчивее.

— В чём разница?

Она присела рядом с Альбиной на пол, и их колени почти соприкоснулись. Пол был холодным даже через джинсы, но сейчас это было не важно. Тепло чужого тела было успокаивающим.

— Ну, снимки подруги ты любишь, потому что любишь подругу. И не спорь. А то, чем человек жил и дышал, ты либо понимаешь, либо нет. Здесь — без вариантов. И совершенно неважно, кто рассказал его историю через творчество, — она говорила медленно, словно подбирая слова.

Они разложили все фотографии на полу. Лица, лица, лица. Чёрно-белые. Улыбки, слёзы, морщины, родинки, шрамы. Она скинула кеды и пошла между снимками босиком.

— Вот всегда удивлялась, как такие как ты понимают, что подходит, а что — нет? — Альбина обняла колени, едва заметно раскачиваясь на стуле. — Я вот смотрю на них, и все кажутся одинаково важными.

— Так ты же сердцем смотришь. — Пальцы её ног слегка сжались, цепляясь за камушки и трещинки в полу. — А я смотрю глазами. Сердцу, в принципе, плевать на композицию.

— Зато оно… Ну оно как бы видит то, что глаза пропускают. — Альбина, обхватив колени крепче, сглотнула и качнулась вперёд. — Не знаю, как сказать. Вот смотришь, а в каждом снимке любовь. Кажется, что она их всех любит, каждую, и ту, что на остановке, и ту, что у окна… Ты умеешь объяснять словами, а я просто чувствую.

— Я не просто понимаю. Я слышу. — Она остановилась возле портрета пожилой женщины с узловатыми морщинистыми руками и тихо, почти шёпотом добавила, прикрыв глаза, — примерно как музыку. Одна нота к другой. Понимаешь? Ну… Любую фальшь слышно сразу же.

— А если я не слышу?

— Значит, возможно пока не научилась или у тебя другой слух.

Альбина молчала, глядя на фотографии.

— Иногда я тебе завидую. Мне всё время кажется, что ты понимаешь её лучше меня, хотя вы даже ещё не знакомы. — Губы Альбины дрогнули.

— Не, не так. Я понимаю не её. Я понимаю её через её же работы. Это разные вещи. Нечему тут завидовать.

— А мне тоже хочется понимать работы, так же как ты понимаешь. Тогда я была бы ближе к ней. К той части, о которой мы никогда не говорили и которую она никому не показывала, — Альбина прижала кулаки к глазам и всхлипнула.

Она подняла серию снимков: обнажённые женские тела у окна, свет падал мягко, как ткань, превращая кожу в мрамор, а волосы в застывший металл.

— Думаю, эти работы должны висеть отдельно. В конце всей экспозиции.

— Почему? — Альбина взяла одну фотографию.

— К наготе надо привыкнуть. Зрителю нужно время, чтобы увидеть в этих телах не объект, а субъект. Не то, на что смотрят, а того, кто смотрит в ответ.

— Но это же не порнография.

— Ты права. Но люди привыкли видеть женское тело определённым образом. Так, как их научила современная культура. — Она села рядом с Альбиной. — Тело как товар, как украшение, как объект желания, как аксессуар. А здесь совершенно другое. Николь снимала тело как храм для души.

— Храм для души… — Альбина повторила медленно. — Красиво сказано.

— На самом деле, это не просто красивые слова. Я правда так думаю.

— Знаешь, что мне сказала Николь, когда я спросила, почему она никому не показывает работы? «Потому что не готова отвечать на вопрос, зачем я это делаю». — Альбина сжала губы.

— А сейчас готова?

— Вчера сказала: «Аля, я больше не боюсь быть плохим фотографом. Боюсь не успеть быть хорошим человеком».

— Что она имела в виду?

— Понятия не имею. — Альбина прижала колени к груди. — Николь всегда говорила загадками. А теперь у меня нет времени их разгадывать. Думаю, она боится, что люди не поймут.

— Кому надо, тот поймёт. А нет… — она махнула рукой.

Солнце клонилось к закату, а перед ними на полу лежали сто двадцать фотографий, разложенных по группам. Чёрно-белые истории о том, что значит быть женщиной.

Альбина встала и подошла к окну. Ноги затекли, она покачнулась и ухватилась за подоконник. Солнце лениво пряталось за крышами бывшей фабрики и рисовало длинные тени от фотографий на стенах.

— Как думаешь, она увидит выставку? — прошептала Альбина.

— Честно — не знаю. Не люблю загадывать. — Она аккуратно собирала снимки в стопки. — Если нет — придётся открывать самим. Выбор небольшой, так-то. Слушай, нам пора собираться. Время уже позднее. У меня дети одни дома остались.

Домой ехали молча. Она держала папку на коленях, и фотографии внутри будто дышали. Вечером, уложив детей, она села на подоконник в гостиной и долго рассматривала каждую работу. Глаза щипало от слёз, но она не могла остановиться, как будто хотела заглянуть за объектив.

***

Альбина позвонила через два дня. Голос в трубке прыгал, как у девочки перед днём рождения. Попросила о встрече.

Кафе на первом этаже старой сталинки. Высокие потолки, массивные окна, сквозь которые лился неяркий летний свет. Со стороны прилавка тихо играла лоу-фай, смешиваясь с гулом кофемашины.

Альбина сидела напротив, обхватив чашку ладонями, и рассказывала взахлёб, как Николь вчера попросила отвезти её к одной из бывших клиенток.

— Ты представляешь? — глаза Альбины сияли. — Она дала деньги. Все деньги. Всю сумму!

Она смотрела на это сияние, и улыбка застыла у неё на губах. Она почувствовала странное давление под рёбрами.

— Оу! Значит, готовим файлы к печати, — сказала она и замолчала.

В голове пульсировала одна единственная мысль: «Как объяснить Альбине, что в искусстве есть свои законы и они иногда очень жестокие? Что часто приходится выбирать между человеком и искусством?». Её ладони стали влажными.

Альбина перестала улыбаться, и её брови медленно сошлись у переносицы. Она еле слышно поставила чашку на блюдце, и керамика тихо звякнула.

— Что-то случилось?

— Нет, все в порядке, но есть одно «но».

Серебряное кольцо на большом пальце Альбины дрогнуло и начало медленно проворачиваться.

— Мне грустно об этом говорить, но возможно, выставка откроется без неё.

Кольцо замерло. Альбина смотрела не моргая, будто не расслышала. Её дыхание стало поверхностным.

— Как это... без неё? — почти прохрипела она. — Это же её выставка.

— Да. — Она отвела взгляд к окну, где мужчина в серой ветровке выгуливал маленькую собаку. — Мало ли что пойдёт не так. Я не буду переносить открытие. И тем более отменять что-либо.

Кольцо закрутилось быстрее. Она давно знала за Альбиной эту привычку: чем сильнее та волнуется, тем быстрее крутит кольцо.

— Но… Но это невозможно, — в голосе Альбины прорезалась твёрдость, но её руки дрожали. — Это же Ника.

Внутри всё сжалось, но позволить себе мягкость она не могла. Только не сейчас…

— Нет. Не невозможно. Неудобно — да. И это разные вещи. Я знаю, что это Ника и сколько она значит для тебя, — она старалась держать ровный, деловой тон, но голос остывал и делался жёстче. — Но выставка важнее.

Альбина медленно опустила чашку на стол. Смотрела так, словно видела её впервые. Глаза широко распахнулись, в них промелькнуло что-то похожее на боль.

— Как это «важнее»?! — Альбина почти выкрикнула, и пара за соседним столиком обернулась. Она осеклась, сбавила громкость голоса, но он всё равно срывался. — Ты же знаешь, зачем мы всё это делаем. Чтобы она увидела. Чтобы поняла, что её работы ценят. Чтобы не умерла с ощущением, что прожила жизнь зря.