Арт Планк Частицы случайности. Часть 1. Страх полета

Она думала о том, чего Альбина не понимает главного: художник не живёт ради того, чтобы на него смотрели. Николь снимала не зрителя. Она снимала, потому что просто не могла не снимать. Даже когда рядом никого не было, даже когда от боли дрожали руки. Её собственные пальцы машинально сжались в кулак.

— А я думаю иначе.

Она сделала глоток. На языке остался горьковатый вкус пережженного кофе.

— Смотри, Николь не первый год знает, что умирает. И продолжала снимать. Каждый день. Значит, для неё фотография была важнее, чем её состояние. А раз так... Если мы делаем выставку только ради Николь, то после её смерти выставка станет памятником. А если ради её работ, они будут жить дальше. Поедут по городам, как она и хотела.

— Но сначала её должна увидеть она сама, — голос Альбины стал почти умоляющим.

— Если бы мир был справедлив, таланты не умирали бы молодыми. Справедливость и искусство разные вещи.

— Нет, не разные. — Альбина подалась вперёд, на шее проступили красные пятна. — Ты не понимаешь. Она моя лучшая подруга.

— Как раз это я понимаю. Потому ты и не можешь быть объективной.

— И тебе не больно? — В голосе зазвенела злость. — Тебе не больно думать, что человек может умереть, не увидев результат всей своей жизни?

— Больно. И даже очень. Но если решать сердцем, выставка превратится в жалость. «Посмотрите, как трогательно: умирающая девушка фотографировала». И тогда люди не увидят главного: что Николь была настоящим художником. Не больной девочкой с фотоаппаратом, а художником, со своим взглядом на мир.

Альбина допила кофе и долго молчала, крутя пустую чашку.

— Всё-таки я тебе завидую. Не знаю как, но ты её знаешь лучше, чем я. Знаешь, что она мне вчера сказала? «Я не хочу, чтобы люди жалели мои фотографии. Хочу, чтобы видели». Дословно так.

В её груди что-то сжалось.

— Видишь. Она понимает разницу.

— Понимает. Но всё равно хочет увидеть выставку. И знаешь, что ещё сказала? «Если я умру до открытия, не отменяй. Обещай, что не отменишь».

— Она правда так сказала?

— Да. Вчера вечером. Когда ей стало совсем плохо и она думала, что не доживёт до утра. — Альбина попыталась улыбнуться, но вышла кривая гримаса. — А утром спросила, согласилась ли я. Я ответила, что согласилась. Но всё равно хочу, чтобы она увидела. Не как подруга. Как человек. — Она встала и взяла сумочку. — Иногда мне кажется, что ты слишком холодная для этой работы. Хотя… Наверно, так и должно быть. Зачем впутывать сердце, когда есть прагматизм и понимание, как сделать идеально. Я так не могу.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Может быть. — Альбина приоткрыла дверь. В кафе потянуло свежим воздухом и запахом дождя. — Но знаешь, в чём, между нами, разница? В отличие от тебя я переживаю за живых людей, а не за искусство. — На её глазах блестели слёзы. — Но мы же сделаем всё?

— Всё, что в наших силах.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Альбина ушла. Она осталась за столиком. Пальцы машинально скользили по керамике. Она смотрела на две пустые чашки и думала, что иногда любовь к человеку и любовь к искусству не противоположны, а дополняют друг друга. Что искусство без любви к людям, возможно, и не искусство вовсе.

За окном женщина в джинсовой куртке докурила и пошла дальше. Первые капли дождя ударили по стеклу. По проспекту медленно проехал троллейбус, почти пустой в этот прохладный летний день.

***

Звонок из типографии пришёл в четверг утром. Она ждала его три дня, и каждый раз, когда телефон звонил, внутри всё обмирало.

— Первая партия готова, — сказал директор типографии. Его голос звучал устало, но в нем слышалось удовлетворение. — Можете приезжать смотреть.

У неё перехватило дыхание.

— Точка чёрного правильная?

— Приезжайте, сами все увидите, — сказал он как-то по особенному добродушно, — но думаю теперь вы точно останетесь довольны.

— Думаете или знаете?

— Знаю. Мы много перенастроили, чтобы вышло так, как надо. Это конечно не офсет, да и такие форматы офсетом не печатают. Зато мы сделали цвет составным. Теперь в нем есть дополнительная глубина.

Она взяла такси. В машине ехала молча, смотрела в окно и старалась ни о чем не думать, но пальцы выдавали барабанную дробь по собственным бёдрам и коленям. «А что, если отпечатки опять окажутся бракованными? На третью попытку времени не будет. Совсем не будет».

Молодой парень вёл машину, то и дело поглядывал в зеркало, улыбался, иногда открывал рот, как будто что-то хотел сказать, но, видя её сосредоточенное лицо, заговорить так и не решился.

В типографии пахло едкой краской и химикатами. Обычно этот запах казался удушающим, но сегодня он показался ей почти приятным и обнадёживающим. Директор встретил её у входа, невысокий мужчина с небольшим животиком, в стоптанных домашних тапочках, растянутой футболке и усталыми, но довольными глазами.

Он протянул ей перепачканную в краске руку.

— Вот. — Он показал на стопку готовых работ, прислоненную к стене. — Первые десять.

Сердце забилось быстрее. Сверху лежал портрет женщины средних лет на фоне конструктивистского здания. Та самая, что должна была открывать архитектурную серию. Ее руки слегка дрожали, когда она подошла ближе.

Она внимательно смотрела на холст, на оттенки и чувствовала, что напряжение отступает. Цвет был правильным. Не просто правильным — чёрный пел. Несмотря на монохром, кожа женщины дышала, глаза смотрели живо, бетон за её спиной казался не серым, а серебристым, с тёплыми отблесками утреннего света.

— Ну как? Хорошо? — спросил директор, и в его голосе слышалась гордость за качество своей работы.

Она кивнула, не в силах говорить. Горло перехватило от облегчения. Пальцы перебирали другие работы. Каждая фотография звучала так, как задумала Николь. Женские лица не теряли достоинства под искусственным светом типографии. Тела сохраняли естественность и силу.

— А когда будут готовы все сто двадцать?

— Думаю к следующей субботе, как обещали. — Он вытер руки тряпкой. — Мы почти перешли на круглосуточный режим, но понимаете, нам нужно делать и другие заказы. Печатать надо много, а мощностей не хватает.

— Спасибо.

— Да не за что. Редко попадается материал, с которым приятно работать. Видно, человек душу вкладывал.

— Да уж… Вкладывал. — Она снова посмотрела на портреты. — А подрамники тоже успеете?

— С этим у нас проще. Столярная уже работает. Сделаем с крестовиной, к воскресенью натянем. Иван Петрович мастер своего дела.

Ей захотелось убедиться, что и тут обойдётся без сбоев.

— Я бы хотела убедиться, что здесь тоже не будет накладок. Столяр-то надёжный?

— Обижаете, — добродушно сказал директор, — но, если так надо, давайте я его позову и сами все увидите. Петрович! — крикнул директор.

Из глубины мастерской вышел мужчина лет шестидесяти в рабочем халате. Руки в опилках, но двигался он между оборудованием, заготовками и столом с отпечатками готовых работ так, будто провел в этом цеху всю свою жизнь и знал каждый выступ, каждый скол плитки на полу.

— Это заказчица, — представил директор.

— Догадался, — деловито ответил столяр и снял перепачканные в столярном клее перчатки. — Хорошие работы. Настоящие. Сейчас так уже не снимают. — Он закашлялся и потёр мозоль на ладони. — Да и показывать, считай, негде стало. Ладно, не мое это дело. Передайте автору, талант у нее большой, — добавил он.

Она стояла посреди типографии, окружённая фотографиями Николь, и чувствовала, как плечи постепенно расправляются и дышать становится свободнее.

— Извините, мне нужно позвонить, — она достала смартфон и набрала номер.

Альбина ответила с первого гудка.

— Я в типографии. Видела первые отпечатки. Здесь всё в порядке.

— Серьёзно?

— Да. Всё так, как и должно быть. Цвета идеальные.

В трубке было слышно, как Альбина плачет.

— Как Николь?

— Лучше. Вчера даже встала, немного поела. Как раз спрашивала про печать.

— Скажи, что открываем, как планировали. И, Аля... скажи, что чёрный получился таким, каким она его видела. Именно таким.

После разговора она прошла в мастерскую. У стены стояли готовые подрамники с крестовиной-распоркой посредине. Столяр работал медленно и как-то особенно аккуратно: бережно брал холст, расправлял на подрамнике, натягивал так, чтобы не было ни морщинки, ни складки. Холст. Еще холст. Стопка у стены росла.

Выходя из типографии, она ощутила лёгкость. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Альбины:

«Николь сказала спасибо. И ещё сказала, что теперь не страшно».

Не успела она ответить, как пришло следующее:

«Ника хочет, чтобы ты тоже была на выставке».

Она остановилась посреди пустой улицы и перечитала несколько раз. Написала: «Что это значит? Я и так буду на открытии».

Альбина ответила сразу: «Не. Ты не поняла. Она хочет тебя снимать. Ты тоже должна стать частью выставки. Говорит, это очень важно. Сможешь завтра?»

Телефон замер в руках. Она набрала: «Давай обсудим это завтра, хорошо?»

Она шла по проспекту и думала о том, зачем Николь захотела её снять. Из благодарности? Скажет что-то про честность, про то, что выставка – это не только её работы, но и люди, которые сделали это возможным.

Основная проблема была в том, что концепция уже выстроена. Сто двадцать работ, разбитые на пять тематических блоков. Каждый снимок на своем месте, каждый работает на общую идею. Добавить что-то новое – значило разрушить всё. Нужно будет уговорить её оставить всё как есть.

Она повернула за угол дома на узкую дорожку во дворах. Впереди показался детский сад. Разноцветные пятна яркого забора, скрытые за аккуратно постриженным кустарником, качели, голоса детей в беседках рядом с воспитателями. Она шла к площадке, привычно ускоряя шаг на последних метрах.

Дочь увидела её первой. Выскочила навстречу в летних сандаликах и тонкой ветровке поверх лёгкого платья, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами.

Девочка бежала навстречу с рисунком в руках. Что-то яркое, наивное, искреннее.

— Мам, смотри!

Листок в её руках был помят и немного расплылся от влажных пальцев. Она взяла его, опустилась на корточки и замерла. На рисунке – четыре фигурки. Женщина в длинном платье и с длинными, как у неё, волосами. Рядом – девочка с бантом и мальчик в футболке. И еще одна фигурка, почти рядом, но в стороне.

— Ух ты! Это кто?

— Это мы. Все. Вот я, — девочка ткнула пальцем, — вот братик, а это ты.

— А это папа?

— Угу. — Девочка кивнула. — Он же всё равно с нами, да? Просто пока на работе. Но он скоро приедет и будет с нами, ведь правда? — спросила дочь и вопросительно подняла свои глаза-угольки на маму.

Она сглотнула. Краешек рисунка чуть дрожал в её руках, и сердце внутри сжалось от неожиданности.

— А почему у него лицо какое-то грустное?

— Просто он по нам скучает, наверное, — неуверенно ответила девочка и опустила глаза, будто испугалась, что ошиблась.

Слёзы выступили на глазах сами собой. Она почувствовала, как тёплые дорожки текут по щекам. Она не стала вытирать их и чувствовала только тепло на щеках и дыхание дочки, уткнувшейся ей в плечо.

— Мамочка, ты чего?

— Всё хорошо, моя принцесса. — Она обняла дочку и крепче прижала к себе. — Просто радуюсь, что ты у меня есть.

Дочка положила голову ей на плечо, и в этот миг она почувствовала: ещё есть надежда. Возможно, ещё не всё разрушено.

***

Очередная проблема летела со скоростью реактивного лайнера. В буквальном смысле.

За две недели до вылета переводчика не было. Не было его и через неделю. Не помогали ни знакомства, ни доски объявлений, ни сайты, где он оставлял заявки. Телефоны молчали, люди отказывались, заявки растворялись в проводах и узлах всемирной сети, исчезая бесследно.

«Вечно с этой Сибирью что-то не так. Магнитная аномалия какая-то!» — Он в очередной раз нажал кнопку «отправить», уже без надежды на ответ, мысленно готовясь к провалу.

Тишину кабинета нарушал лёгкий шелест кондиционера и монотонный гул компьютера под столом. «Зачем делать сайты и давать объявления, если потом не отвечать на звонки? Им деньги не нужны? Нормальный заказ. Что сложного? Всего-то нужен переводчик», — думал он, покачиваясь в кресле и разглядывая пыльные белые квадраты подвесного потолка.

Через два часа раздался телефонный звонок. Незнакомый номер с кодом сибирского региона.

— Слушаю вас, — машинально ответил он.

Приятный женский голос на том конце буквально пропел:

— Здравствуйте! Вы оставляли заявку на нашем сайте. Меня зовут Ирина. Расскажите подробнее, что вам нужно? Какой язык, какой объём?

— Добрый день. Да, всё верно. Нужен переводчик на два дня. Русский–английский, английский–русский. Устный технический перевод, деловые переговоры, помощь при запуске и настройке оборудования. У нас партнёры из Эмиратов приезжают, для них и переводить, — скороговоркой выпалил он в трубку, будто читая рэп.

— Так, может, лучше арабский? — поинтересовалась Ирина.

— Было бы неплохо, но руководитель почему-то попросил именно английский.

— Слушайте, а давайте мы подберём специалиста, который говорит и на том, и на другом, а на месте решите. Цена от этого не изменится. Хорошо?

Это предложение вернуло улыбку на его лицо. В голове крутились мысли о том, что это будет очередное решение, требующее инициативы и выходящее за рамки задания. Он колебался. Действовать строго по инструкции означало большую вероятность снова наступить на те же грабли. С другой стороны, арабский мог спасти положение, если что-то пойдёт не так. А что он, собственно, терял?

— Да, давайте так и сделаем, — сказал он после секундной паузы.

— Отлично! Скиньте реквизиты на этот номер, ответным сообщением пришлём счёт. До свидания! — Ирина положила трубку.

«Вот и ещё одна проблема решилась», — только подумал он, как телефон разразился «Имперским маршем». Кир прослушал вступление, представил лицо директора, который выходил из себя, если кто-то не берёт трубку после третьего гудка, и подумал: «Директор. Ой, да… Не до тебя сейчас», — подумал Кир, натянул дежурную улыбку и ответил:

— Слушаю вас, Игорь Викторович.

— Здравствуйте! А скажите, переводчик-то у нас всё-таки будет? — нарочито весело спросил директор.

— Будет. Всё в порядке. Нашёл специалиста, всё как вы просили.

— Смотрите, не разочаруйте меня, — сказал директор и повесил трубку.

«Не разочаруйте... — Кир хмыкнул, глядя на потухший экран. — Интересно, с каких пор ты мной очарован, Игорь Викторович? И главное, чем? Талантом тушить пожары или умением делать вид, что твои звонки имеют смысл? Или ты перечитал какую-нибудь книжку про работу со сложными подчинёнными или посмотрел мотивирующий ролик на YouTube? Да неважно! Главное, чтобы сейчас не сорвалось с этими ребятами из агентства».

Через полчаса снова раздался телефонный звонок.

— Да, Ирина, говорите, — ответил он, увидев знакомый код.

— Я только что говорила с переводчиком...

«Только не это», — пронеслось в голове, но вслух он спросил:

— Всё в порядке? Получилось подобрать нам специалиста?

— Да, все в порядке. Английский и арабский, только есть одно «но».

— Что такое? — в его голосе прорезалось беспокойство.

— Меня просят прислать хоть какие-то материалы о компании. Сайт, презентации, что угодно. Переводчик хочет заранее иметь представление, с чем будет иметь дело.

— Хорошо, — ответил он. — Сейчас сделаю. На этот же номер?

— Да, можно на этот номер, можно на почту, — ответила Ирина и добавила: — И ждём реквизиты для счёта.

«Все бы так работали, — отметил он про себя, — эффективность бизнеса выросла бы в разы». Хотя... Сейчас он думал о том, что за свою карьеру видел, наверное, бессчётное количество таких энтузиастов. Корпоративная система перемалывает всех одинаково. Сначала приходишь с идеями что-то улучшить и изменить, потом учишься играть по правилам, а потом становишься таким же винтиком в круговой поруке офисного балагана, где не хватает только ряженых, медведей и цыган с чаркой на подносе. То, что переводчик запросил данные о компании, напомнило ему самого себя: перед важными переговорами он шерстил сеть в поисках всего, до чего мог дотянуться. Собирал любые данные о фирме, руководстве, сотрудниках, их интересах и привычках, изучал каждый факт, который мог стать козырем.

Он приложил файлы к сообщению, добавил ссылку на сайт, поморщился и нажал «отправить». Когда-то он думал, что сможет изменить эту систему изнутри. Теперь просто делал то, что должен.

Ближе к концу дня пришёл счёт с пояснением, что сумма выставлена из расчёта двух рабочих дней, и что сверхурочные оплачиваются отдельно. Ирина уточняла, будет ли возможность организовать трансфер до объекта, где пройдут переговоры.

«Транспорт организуем. Счёт отдал на оплату, деньги придут сегодня или в понедельник», — отправил он и понёс распечатанный счёт на оплату.

Кир посмотрел на часы. 17:05. В такое время в бухгалтерии вряд ли кто-то остался, но попробовать стоило. «На крайний случай в понедельник перешлю по почте или в мессенджер», — думал он, выходя из кабинета к лифту.

Дверь в бухгалтерию была открыта. В дальнем углу опенспейса из-за монитора выглядывал край тёмных волос, собранных в тугой хвост.

«Юля, — подумал Кир. — И кого же ты тут ждёшь? Не может быть, чтобы просто работала».

Он подошёл к столу, за которым сидела худенькая миловидная девушка лет двадцати пяти. Её точёная фигура не оставляла равнодушным никого из мужского коллектива, а свежесть вчерашней выпускницы подарила ей негласное прозвище «мечта поэта». Она была в его вкусе. Возможно, даже слишком в его. Будь он чуть моложе, в такую, наверное, мог бы и влюбиться. С тех пор как она появилась в компании, альфа-самцы из всех отделов сражались за её внимание, и дело доходило до кулачных боёв на корпоративах.

— Юленька, что же вы домой-то не идёте? Пятница. Лето, — Кир неспешно подошёл к девушке и улыбнулся. — Все уже покинули корабль, лишь вы, как самый надёжный сотрудник, продолжаете нести вахту, прикрывая тылы.

— Привет, Кирилл. — Её лицо залилось краской, и она будто невзначай тронула верхнюю пуговицу блузки. — А может, я тебя жду? Вдруг ты спустишься со своих небес и обратишь на меня внимание?

— Лесть. Но приятно, — Кир театрально нахмурился.

— Чистая правда, — сказала Юля, стараясь придать голосу уверенность.

— Юленька, передадите счёт на подпись главбуху? — Кир протянул распечатку. — Она вообще сегодня была?

— Хорошо, передам, — ответила она, хлопая длинными ресницами и поправляя волосы, — у неё там что-то с ребёнком. Она же ещё как будто бы в декрете.

— В декрете, но подписи ставит исправно. Удивительная работоспособность для мамы с малышом, — Кир повернулся и сделал шаг к выходу.

— Кирилл, ты уже уходишь? — Юля вопросительно подняла на него огромные глаза и чуть подалась вперёд.

— Юленька, смотрю я на вас и не могу понять: как с такой красотой вы умудряетесь выживать в нашем дружном женском коллективе? — Кир слегка прищурился.

Она опустила глаза и еле слышно вздохнула.

— Кир, — сказала почти шёпотом, — я очень хорошо умею ладить с людьми. Почти со всеми.

— Редкий талант. Сколько я тут работаю, вы первая девушка с такими внешними данными, кто продержался дольше двух месяцев. Обычно наша Цирцея таких милых барышень не терпит, видимо, она к вам очень благосклонна за какие-то заслуги.

— Я просто не трогаю то, что не моё. — Она сделала паузу и многозначительно улыбнулась. — И хорошо делаю свою работу.

— Юленька, дипломатия у вас в крови.

— Спасибо. — Она смущённо улыбнулась.

Мелодия челесты, виолончели, струнных и клавишных прервала разговор. Кир взглянул на экран. Жена. Отвечать не хотелось, и он нажал кнопку громкости и отключил звук.

— Прикольный рингтон, — сказала Юля. — Такой… подходящий тебе. Сложный. Как и ты сам. Только у тебя такой слышала. Где взял?

— Перенёс с прошлого телефона. А до этого с позапрошлого. И так далее до начала времен. Он уже много лет со мной.

Она медленно провела языком по губам и чуть подалась вперёд, так что вырез блузки приоткрылся.

— Кир, я тут уже почти все закончила… ты можешь отвезти меня домой? Могли бы зайти ко мне.

— Юленька, — сказал Кир почти шёпотом, — я ценю ваше внимание и расположение, но у меня рейс в воскресенье. И, позволю себе напомнить, я женат и предпочитаю не заводить романов ни на работе, ни вне её, особенно с такими барышнями, как вы.

— Жаль... а могли бы. — Она поджала губы и мечтательно посмотрела в сторону. — Хорошей командировки. Жаль, что мы не летим с вами.

— Вам жаль. И мне жаль. Спасибо. Приятного вечера, — сказал Кир и направился к выходу.

Она вздохнула и проводила его взглядом.

Вернувшись в кабинет, Кир достал старый кнопочный телефон и подключил его шнуром к разъему такого же старого допотопного ноутбука. Запустил программу шифрования, которая в последнее время стала важнее паспорта, открыл консоль и ввёл команду.

«Ну привет, магистрам чёрной и белой бухгалтерии, — подумал он, заходя на корпоративный сервер, что стоял девятью этажами ниже, — давайте посмотрим, чем вы здесь на самом деле занимаетесь.»

До рейса оставалось менее 48 часов.

#5

Из состояния полусна его вывел шипящий над головой динамик: «Дамы и господа, говорит командир корабля. Наш полёт проходит на высоте десять тысяч метров, температура за бортом минус пятьдесят пять градусов. Экипаж желает вам приятного полёта». Снова щёлкнуло, и салон заполнился ровным гулом двигателей. Через секунду динамик ожил опять, и приятный женский голос старшей бортпроводницы пообещал прохладительные напитки, чай, кофе и сэндвичи, попросив привести спинки кресел в вертикальное положение. Народ в салоне заметно оживился.

Кир достал из кармана переднего кресла бортовой журнал. Сколько тысяч миль налетали эти страницы за месяц? Потёртая обложка, загнутые уголки, спасение для тех, кто не знает, чем себя занять. «Займитесь счастьем», значилось на обложке. Странная фраза. Как будто счастье — проект, который можно втиснуть в ежедневник между встречей с клиентом и спортзалом. А может, именно так оно и работает.

Он пролистал несколько страниц. Ещё пару лет назад здесь пестрела реклама Longines, Patek Philippe, Aston Martin и Bulgari. Он взвесил журнал в руке и посмотрел на корешок. Журнал стал заметно тоньше. Всё изменилось. Слишком быстро, чтобы успеть привыкнуть к тому, что теперь на страницах теснились неизвестные часовые марки с наспех придуманным маркетологами провенансом и развороты «люксового» китайского автопрома. «Чайна лухари викл, блин, — мысленно усмехнулся он. — С каких это пор китайский автопром стал люксовым! Как говорил уважаемый Леонид Маркович: „Это по определению невозможно“. Чтобы стать люксом, надо что-то большее, чем просто хорошо срисованная форма и надпись made in PRC на шильдике».

Кир отложил журнал и посмотрел по сторонам. Через проход пожилая женщина уже час разгадывала судоку. Очки с толстыми линзами в роговой оправе покоились на самом кончике носа, и в её движениях была отчаянная методичность.

За стеклом иллюминатора в белом безмолвии минус пятидесяти пяти градусов мелькали редкие всполохи слишком высоко поднявшихся ледяных облаков. Интересно, а какие облака видели те, кто уже давно стали призраками в его прошлом?

За женщиной мужчина в дорогом костюме спал, не разжимая осанки: галстук чуть ослаблен, голова сваливалась, он вздрагивал, на мгновенье просыпался, выпрямлялся, и всё начиналось сначала. Интересно, помнил ли он тот день, когда впервые надел этот костюм.

Маркетологи авиакомпании. Что они знают о счастье? Для какой аудитории пишут свои рекламные послания? Людям в жутко неудобных креслах? Они не очень-то и счастливы и с нетерпением ждут конца полёта. Или только таким, как он, тем, кто вечно в пути, кто задумал найти…