Арт Планк Частицы случайности. Часть 1. Страх полета

Она вылила из кружки в раковину остывший вчерашний чай, набрала в чайник воды и поставила кипятиться, плеснула воды в стакан и сделала несколько глотков, вспоминая, что когда-то по утрам ей приносили воду прямо в постель. Но это было очень давно. Так давно, что она уже не была уверена, не выдумала ли сама всё это.

Пока грелся чайник, взгляд её бродил по комнате и остановился на книжных полках. Корешки тяжёлых альбомов по искусству, тонкие каталоги выставок на испанском, английском, немецком. Когда-то каждая страница была исчерчена её аккуратными заметками.

Барселона… Это воспоминание ещё могло вызвать что-то похожее на эмоцию. Не радость. На радость у неё уже не хватало нейромедиаторов, но она всё ещё ощущала тёплое покалывание где-то в районе солнечного сплетения. Она вспомнила свой первый день в городе: как стояла на площади перед Собором Святого Семейства, задрав голову, пытаясь охватить взглядом немыслимые шпили Гауди. Воздух тогда пах жареным миндалём и морской солью, в ушах звенел незнакомый каталанский язык, а в груди распирало от предчувствия открытий. Позже были изогнутые, невозможные линии Хадид в музее дизайна, перед которыми она могла стоять часами, разбирая логику этих форм. Те каталоги собирала женщина, которая ещё умела загораться. Сейчас та женщина казалась ей кем-то из чужой биографии. Где-то в шкафу до сих пор висело чёрное платье от Cos с отрезанными бирками, в котором она открывала свою последнюю выставку пять лет назад. Купленное для случаев, которые больше не наступали.

Дети сделали телевизор громче и расшумелись. Она вернулась в спальню, в привычный полумрак, и легла поверх одеяла, прикрыв глаза.

«Что со мной?» — звучал вопрос откуда-то с далеких границ сознания.

Услышав, как щёлкнул вскипевший чайник, она встала с кровати, взяла с одеяла телефон и раздвинула тяжёлые шторы. Комнату залило дневным светом. Она прошла на лоджию к своему рабочему столу.

Телефон завибрировал у неё в руке.

«Привет! Это Альбина. Высылаю работы Николь. Посмотри и скажи, что думаешь. Она очень ждёт твоего мнения».

Сообщение было сдержанным. Без эмодзи и восклицательных знаков. Это уже обнадёживало. Следующим сообщением прилетела ссылка на облако.

Она опустилась в кресло и открыла ссылку.

Фотографии загружались медленно, появляясь в папке файл за файлом. На первом кадре было женское лицо крупным планом, половина лица в тени, а половина в мягком свете, вероятнее всего из окна. Кадр был не гламурным, и красота совершенно не глянцевая. В этом кадре ей виделось что-то другое. И пока она сама не могла понять что.

На следующем фото были женские руки на фоне старой рыжей кирпичной кладки. Не маникюрные руки юной модели из рекламы косметики, часов или ювелирных изделий, а обычные, со вздутыми венами, с мелкими и ещё свежими шрамами. Они были сняты так, что эти несовершенства стали буквально поэзией.

Она листала дальше, и в груди что-то начало складываться в отчётливое понимание общей картины. Женские тела в городской среде, не как объекты, а как субъекты. Женщина на фоне конструктивистского здания, где геометрия архитектуры спорила с изгибами силуэта. Ню, снятое так деликатно, что нагота казалась естественной, как дыхание.

Она видела, что автор показывает женское тело не как декорацию, а как территорию переживаний. Каждый кадр говорил о том, что значит быть женщиной в этом городе, в этом времени, в этом мире и в этой коже. Никакого мужского взгляда. Только взгляд изнутри.

Она поймала себя на мысли, что уже достаточно долго сидит в одной позе с зависшим над экраном пальцем, разглядывая одну фотографию, и улыбнулась.

Она почувствовала, что профессиональные рефлексы, которые она так тщательно в себе развивала, и которые считала погребёнными, снова заработали с неожиданной чёткостью. Композиция смелая, но продуманная. Свет мягкий, объёмный, без излишнего крика или драматизма. И смысл в кадре. У этих фотографий была душа.

«Я всё ещё умею видеть красоту. Просто разучилась её чувствовать», — мысль пришла не как откровение, а как тихое узнавание. Она размышляла о том, что депрессия отняла всё, кроме профессионального зрения, что умение видеть красоту устойчивее к химии мозга, чем способность любить или радоваться, что депрессия не отсутствие чувств, а их переизбыток, заморозка от перегрева.

Она достала из нижнего ящика тумбочки блокнот, в котором раньше записывала идеи для выставок, нашла ручку. Написала: «Николь. Фотопроект. Сильные стороны: понимание женской природы, деликатность, работа со светом. Архитектура как контрапункт телу. Потенциал высокий».

Остановилась и посмотрела на пальцы. Рука не дрожала. Почерк был таким же чётким, как раньше.

Продолжила: «Концепция: женщина и город. Диалог тела и пространства. Интимность в публичном. Название..?». Перед словом название она поставила три восклицательных знака и несколько раз обвела это слово.

Она писала и чувствовала, как в голове выстраивается структура будущей выставки. Большие принты на белых стенах. Группировка по темам. Как они откроют её, обязательно вечером, и обязательно с мягким светом, который подчеркнёт настроение работ, и без стекла. Обязательно без стекла. Чтобы не было лишних бликов, чтобы не было этой вуали.

Но всего этого было мало. Чтобы понять, как показать эти работы, ей нужно было видеть каждый кадр крупно, в деталях. Она включила моноблок и, пока он загружался, торопливо сходила на кухню, налила себе чаю и так же быстро вернулась. Придвинулась ближе к большому экрану. Ей не терпелось рассмотреть всё как следует.

***

Дневной свет едва проникал сквозь прикрытые жалюзи. За окном простирался внутренний двор, отгороженный от города бетонными стенами. Директор предпочитал работать в тишине, и полумрак кабинета нарушал лишь свет мониторов. Он сидел, откинувшись в кресле, положив ногу на ногу, правая рука опиралась о стол. График на экране упрямо стремился вверх. Каждый тик уводил от цели. Каждый тик означал потерю прибыли и «оборотки». Завтра платить арабам за оборудование. Пока ещё в долларах.

Средств на счетах хватит на пару лет безбедной жизни, хорошая подушка для компании, которую он так успешно оптимизировал. А вот дальше… Новых поставщиков он нашёл, но валютная логистика и обменный курс превратились в новый налог на бизнес. Он склонил голову к окну. Кто бы знал, как он мечтал, чтобы всё стало как раньше.

Он развернулся и посмотрел на стеллаж, стоявший сбоку. Среди книг и папок виднелся ряд фотографий. На одной из них — он. В спортивных штанах и олимпийке на фоне коробок в контейнере. Рядом с этим фото на подставке лежала тяжёлая перьевая ручка с гравировкой — подарок партнёров из фонда за успешно закрытый год. Писать ею он давно перестал, а спрятать не мог. Он тяжело вздохнул, и его взгляд стал рассеянным. Раньше за спиной были те, кто эту ручку дарил: внедрили свою систему, спускали разнарядки, своим весом продавливали контракты, к которым его, вчерашнего перекупщика комплектующих, и близко бы не подпустили. От него требовалось одно — исполнять план. Теперь за спиной никого не было. Ручка осталась.

Как раньше не станет. Он это понимал. Прошлый год сломал все планы на выход из операционки. Придётся снова работать самому, своей головой, а он успел от этого отвыкнуть. Мысль раздражала. Раздражала больше, чем этот самонадеянный выскочка Кир, больше, чем вечно заглядывающий ему в рот Константинов.

Он снял трубку, набрал внутренний номер. Номер не отвечал. Он взял мобильный.

— Людмила Алексеевна, а вы не на работе? Дома? Ах да, совсем запамятовал с этими делами! Вы же ещё в декрете. Людмила Алексеевна, у нас платёж по арабам завтра. Курс опять полез вверх, видели? Может, придержим день-другой, вдруг откатит.

Он слушал её объяснение и постукивал пальцем по столу. Она знала директора и его цифры лучше него самого и одна во всей конторе могла сказать ему правду, ничем не рискуя. Но не говорила. Не только из соображений субординации. Они дружили. Тесно общались. Иногда, возможно, даже излишне тесно. Людмила Алексеевна работала с ним с самого основания фирмы. О том, как далеко заходила их дружба, знал только кожаный диван в её кабинете. Детей она воспитывала одна. Муж ушёл от неё, когда она была беременна первым.

— Хорошо. Сделаем, как скажете. — Он помедлил, и резкость, с которой он говорил со всеми, ушла из голоса. — А как ваши? Как у старшего в школе… Выпускные классы на носу… Поступление… Может быть, помощь какая-то нужна? Вы не стесняйтесь, говорите.

На другом конце возникла пауза.

— Ладно. Не буду отвлекать от работы, — уже сухо сказал он и положил трубку.

В дверь постучали, и в проёме возник силуэт Виктора. «Лёгок на помине», — директор оторвался от графиков.

— Игорь Викторович, можно? — по-детски робко спросил Константинов.

— Да, Виктор, заходи, садись. — Директор снисходительно посмотрел на него.

Константинов пересёк кабинет, сел и огляделся. Этот кабинет всегда его пугал. Тёмные стены нависали над пространством и давили, стеклянный стол отражал приглушённый свет мониторов. Виктор ёрзал на стуле, чувствуя, как потеют ладони. Ворот футболки давил шею.

— Что у тебя? — директор смотрел равнодушно, будто делая одолжение.

— Игорь Викторович, — промямлил Константинов, — у меня просьба. Точнее, это совсем даже не просьба, а это… Мне помощь нужна. Ну, короче, я тут…

— Виктор, ты будешь тянуть и блеять или скажешь что-то членораздельное? Давай уже, выкладывай.

— Короче, денег хочу занять у вас. На первый взнос по ипотеке надо, — выпалил он, почти зажмурившись.

Директор молчал. Изучал. Виктор заёрзал и покраснел ещё сильнее. Прошло больше минуты, прежде чем директор спросил:

— О чём ты мечтаешь? — тихим вкрадчивым голосом спросил он.

Виктор растерялся.

— Мечтаю?.. — он запнулся, чувствуя, как в голове проносятся все его планы. — «Гелик», — слово вырвалось само помимо его воли.

— Гелик? — морщины на лбу директора собрались в какие-то странные волны.

— Чисто мужская, пацанская тачка. Мощь, брутальность… — он говорил и не узнавал свой голос. — Ну и ипотека, конечно. Это в первую очередь.

Рука директора размеренно, словно в замедленной съёмке, скользнула к ящику стола. На стекле тускло блеснули ключи от Porsche Panamera. Виктор почувствовал, как внутри что-то надломилось. Все мечты и мысли растворились в холодном блеске металла. Мозг уже рисовал картины: завистливые взгляды коллег, шёпот за спиной, уважение тех, кто раньше едва его замечал. Девочки, делающие селфи рядом с машиной. Его машиной.

— Всё возможно, если усердно работать, — произнёс директор. — И быть лояльным не только к компании. Ты понимаешь, о чём я. — В его голосе не было ни обещания, ни одобрения, только констатация неизбежного.

Виктор сглотнул. Во рту пересохло. Ключи лежали так близко, что он различал каждую царапину на брелоке. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая голос разума, шептавший о слишком крупной ставке. Рука дёрнулась вперёд едва уловимым движением, которое он не смог подавить. Но что-то его остановило.

— Я… — он умоляюще поднял глаза на директора. — Буду работать. Буду работать ещё усерднее.

Директор кивнул. Ключи исчезли в ящике так же медленно, как появились.

— Хорошо. Тогда всё у тебя будет.

Виктор улыбался, гордый и довольный собой. Ещё вчера всё, о чём он мечтал, было похоже на просёлочную дорогу, а сегодня перед ним лежала прямая шестиполосная магистраль ко всему, чего он захочет.

— Что-то ещё? — директор прервал его мечты.

— Ну, я пошёл работать.

— Подождите минуту. — Директор взял смартфон и набрал номер. — Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

Улыбка сползла с лица Виктора.

— Виктор, — медленно начал директор, — вот именно об этом я и хотел поговорить. Твоя дисциплина. Сегодняшнее поведение недопустимо. Я не про планёрку, а про опоздание.

— Ну я же объяснял, были…

— Мне это не надо знать. Надо исправиться. Надеюсь, мотивации у тебя теперь достаточно. И ещё. Нам приходится работать с разными людьми. Мне тоже многие не нравятся, с удовольствием бы кое-кого уволил, но заменить пока некем. Раз уж мы в одной лодке, надо грести и присматривать за коллегами, чтобы не расслаблялись. У тебя есть все шансы сплотить коллектив. Я в тебя верю. Не всё же тебе начальником отдела быть. Может, станешь директором филиала. А теперь иди работай.

Глаза Константинова вспыхнули. Лицо расплылось в широкой расслабленной улыбке. Он встал, пожал директору руку и направился к двери.

В приёмной он столкнулся с Кириллом.

— Привет, спортсмен! — Кир протянул руку. — Сколько жмёшь от груди?

— Сто сорок. На подходе к полтосу, — с гордостью ответил тот.

— Круто. А зарплату когда последний раз жал вверх? Или так и будешь протеиновыми батончиками на «авито» спекулировать?

— Это другое, — недовольно буркнул Виктор.

— Точно. Железо честнее. — Кир едва заметно улыбнулся. — Но честнее всего крипта.

Константинов почесал затылок.

— Ладно, потом как-нибудь расскажу. Надо же помогать коллегам повышать благосостояние, раз премии не светят.

— Премии не светят только тем, кто не работает, — в голосе Виктора сквозила уверенность. — Вот мне светят!

— Кстати, — небрежно бросил Кир, — главбух просила передать: документы по твоим клиентам готовы.

— Какие документы?

— Не знаю. Что-то про расхождения. Сказала, ты поймёшь.

Виктор напрягся.

— Я ничего не знаю про расхождения, — сказал он и сглотнул.

— Странно. Она говорила очень уверенно. Цифры, говорит, не сходятся за несколько кварталов. Ну да ладно, наверное, ошиблась. — Кир задержал на нём взгляд. — Ладно, Витя, я бы поболтал, но босс ждёт. Вызвал обсудить премию. — Кир засмеялся. — Если будут вопросы по крипте, заходи, помогу. Вдруг однажды проснёшься миллиардером? Настоящие деньги делаются, пока ты спишь. Подумай над этим.

Кир постучал и открыл дверь кабинета.

***

— Лера, нужно забронировать билеты и гостиницу на конец месяца, — сказал Кирилл, зайдя к секретарше.

Кондиционер работал на полную, жалюзи были задёрнуты, но в кабинете всё равно висел воздух, в котором задыхались инициативы и, как бактерии в чашке Петри, множились оправдания.

— А вы можете написать, какая гостиница, точные даты и на кого билеты? — начала Лера свою привычную арию, поправляя и без того идеально лежащую папку.

— Ты сама гостиницу выбрать можешь? — Кирилл улыбнулся. — Потолок четыре тысячи в сутки. Игорь Викторович дал добро, произнося каждое слово, как эпитафию: «Времена сейчас непростые… Надо контролировать расходы… и по возможности экономить».

— Ну я так не могу, — её голос прозвучал так, будто она оказывает всему офису милость самим фактом присутствия. — Я забронирую, а потом кому-то что-то не понравится.

«Ах, священная мантра современного работника, — подумал Кирилл. — „А вдруг не понравится“. Боязнь ответственности, возведённая в искусство».

— Помню, прошлый раз Игорь Викторович был очень… выразителен.

— Это не я выбирала! — прокудахтала Лера.

— Знаю. Просто констатирую. — Он выдержал паузу. — Кстати, он так и не рассказал, почему вернулся тогда на день раньше.

Лера побледнела.

— Ладно, я сам выберу гостиницу и пришлю тебе подробный план: кто, куда, когда и в каком настроении летит, — внутри поднималась знакомая волна эмоций. — Но забронируешь сегодня. Сегодня пятница, дальше бронь можем не поймать, и нам снова достанутся номера с видом на помойку и звукоизоляцией из картона.

— Ну, сегодня я не обещаю, — протянула она с интонацией капризного ребёнка.

— Нет, Лера. Именно сегодня. Это не просьба. Это третий закон Ньютона офисного пространства. — Голос его обрёл плотность.

Вернувшись к себе, он составил таблицу рейсов. Через два часа она лежала у Леры в почте. Ещё через час Лера появилась в его кабинете с лицом, предвещающим радостные новости.

— С Сибирью всё хорошо, — начала она бодро, — а вот с западом… как бы помягче… катастрофа. Везде, где вы написали, места закончились.

— Ещё в прошлом веке? — он мысленно считал до десяти на трёх языках. — И что ты предлагаешь?

— Ну… поищите ещё что-нибудь сами.

— А ты поискать не можешь? — Он перешёл на шёпот.

— Нет, не могу. Везде всё занято.

Кирилл глубоко вздохнул. На краю сознания мелькнула знакомая картина: точно так же начинал и Игорь Викторович. С тихого, вкрадчивого тона, за которым следовал ядерный взрыв. Нет. Он не станет повторять этот сценарий. Он сделал медленный выдох.

— Лера, послушай меня внимательно. Это не просто бронирование. Это четыре месяца подготовки, которые превратятся в тыкву. Это деньги, которые испарятся, как скидки после чёрной пятницы. Это контракты, которые уплывут к конкурентам. И штрафы за срыв тендера, которые свалятся на нас как снег на голову в июле. Про июль я буквально. Понимаешь масштаб трагедии?

Лера вздохнула, развела руками и равнодушно пожала плечами.

— Ну я же не знала, что всё так серьёзно.

— Это лето, сезон отпусков. Заграница не работает, все рассыпались по стране. Нормально, что мест нет, их бронируют за год вперёд.

— Ха! Нашли куда ездить! — фыркнула Лера.

— Представь себе. Да здравствует внутренний туризм. Давай ищи, я тоже подключусь.

Лера ушла, оставив за собой лёгкий аромат безразличия.

Через полчаса Кирилл заглянул к ней сам.

— Ну что, есть результат?

— Нет… — протянула она тем тоном, каким сообщают, что в офисе закончился сахар и печеньки.

— А искала?

— Ну да.

— Точно?

Кир знал, что в офисе все врут. Разница только в таланте. Лера была не из одарённых.

— Если бы искала по-настоящему, давно бы нашла. — Он положил перед ней листок. — Вот готовое решение: название, сайт, мейл. Нужно шесть номеров.

— Хорошо, сейчас напишу им.

Когда Лера наконец доложила об успешной броне, Кирилл поймал себя на том, что машинально массирует виски. Эта привычка появилась у него к концу первого года работы в компании. Фантомная боль уже пульсировала в затылке.

На телефоне мигнуло пуш-уведомление. Кир открыл приложение авиакомпании и проверил брони. Одной не хватало. Письмо с дублем нашлось в почте. Он только собрался внести недостающий билет в список своих предстоящих полётов в приложении, как раздался звонок.

— Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

Войдя, он застал директора за привычным ритуалом гипнотизирования биржевых котировок.

— Кирилл, вы же человек разумный, — директор повернул голову. — Вам, надеюсь, понятно, что Виктор в компании не для красоты.

— Я бы согласился, но тогда мы оба окажемся неправы, — Кирилл намеренно растягивал слова.

— Как вам будет удобно. Можете сколь угодно играть в профессиональную гордость. Или делать сразу как надо. У меня нет времени разбираться в тонкостях вашей борьбы за справедливость.

Кирилл едва заметно улыбнулся.

— Вот и отлично. Ум всегда побеждает гордость. А вы — человек умный, за что вас и уважаю, и заметьте, на минуточку, не только как высококлассного специалиста. Кстати, — продолжил директор елейным голосом, — я тут слышал, вы неплохо разбираетесь в криптовалюте?

Кир удивлённо посмотрел на него, прекрасно понимая, на чьих ногах эта информация пришла к директору.

— Да так. Не сказать, чтобы очень хорошо. Знаю несколько токенов.

— А мне сказали, что вы прямо-таки профессионал и даже имеете свой портфель в крипте… — директор внимательно смотрел на него, анализируя каждое микродвижение мышц на лице.

— А к чему вопрос? — Кир вскинул брови.

— Вы же слышали, арабы хотят стейблкоины. Мне нужен кто-то, кто во всём этом разбирается. Помощник, который снимет с меня часть работы. Поверьте, к своим людям я бываю щедр и никогда не забываю их заслуг. Сможете рассчитывать не только на премию. Имейте в виду. — Директор продолжал следить за его реакцией.

— Большая ответственность, — Кир выдержал паузу. — Но я подумаю, как решить вопрос наиболее выгодно для компании.

— Отлично, значит, договорились! — Директор хлопнул в ладоши. — Да, забронируйте ещё один номер на моё имя.

— Только отель?

— Билетами займусь сам. Спасибо, Кирилл Александрович.

Кир встал и направился к выходу.

Уже в дверях Кир услышал звонок и невольно сбавил шаг. Директор торопливо схватил трубку. Голос за столом сделался совершенно другим: из него ушла вся властность, осталось торопливое, почти заискивающее: «Да. Да, я помню. Я же обещал. Обязательно тебя отвезу. Я не буду тебя расстраивать». На человека, который минуту назад хлопал в ладоши, это было совсем не похоже. Кир пожал плечами и вышел.

«Понедельник у Леры будет незабываемым, — подумал он, возвращаясь к себе. — Пожалуй, и у меня тоже».

В коридоре он остановился у окна. Внизу, во внутреннем дворе, блестела на солнце директорская Panamera.

«Он думает, что покупает меня, — отметил про себя Кир. — Что сажает ещё одну бабочку на булавку».

Он усмехнулся: «Директор привык думать, что, давая людям важность, мнимую власть и свободу ровно на длину поводка, получает контроль над ними. Схема рабочая, но не со всеми. Нет, всё-таки странно, что он преподносит мне компанию на блюдечке».

Кир достал телефон, открыл закрытый чат и набрал короткое сообщение: «Полный стоп по нашей теме. Есть опасения, что наш план под большим вопросом. Мне сейчас буквально вручили ключи от криптокошелька компании. Пока не пойму, зачем и что это. Доверие или проверка».

#4

«Почему она перестала бороться, почему решила сдаться? Она же человек, а у человека, как у любого живого существа жажда жизни заложена в памяти клеток. Иначе мы бы просто не выжили как вид. Природа изначально создала человека слабым, настолько слабым, что первые несколько лет он совсем не приспособлен к жизни, но эволюция подарила ему инстинкт самосохранения. Так почему она пошла против этого, не стала бороться? Почему замкнулась и выбрала такое вот бессмертие вместо жизни и продолжения себя в детях?» Этот вопрос не давал ей покоя с того дня, как она согласилась организовать выставку.

Последние две недели начинались практически одинаково, и это её сильно пугало и расстраивало.

Она регулярно ловила себя на чувстве дежавю, когда просыпалась по утрам. В памяти снова всплывали те образы, которые она тщетно гнала от себя, а не думать о них — было выше её сил. Мысли каждый раз возвращались к одному и тому же эпизоду из прошлого: унылые коридоры больницы с запахом хлорки и спирта, безликий траурный зал, на следующий день урна с прахом. Картинки наваливались сплошной лентой, и она сидела, оглушённая их реалистичностью, пока не отпускало.

Пока было лето, каждое утро она отводила детей, возвращалась и садилась за кухонный стол. Если бы не следы детских пальчиков на всём, кухня выглядела бы, как инсталляция в мебельном салоне. Пока она листала фотографии, свежий травяной чай остывал в её большой кружке. Пятьсот снимков проплывали перед глазами, как чужая жизнь, которую она пыталась понять. Каждый кадр буквально завораживал. Узор из пикселей на экране говорил так громко, что хотелось закрыть глаза.

Из пятисот работ она сначала отобрала сто восемьдесят. Потом сто пятьдесят. Дальше рука застывала над экраном. Убрать ещё хоть несколько значило выбросить что-то важное, чего она пока не могла назвать. Что-то ускользало от неё, будто она смотрела на череду снимков через полиэтиленовую плёнку и не могла её сорвать.

Она вспомнила, как Альбина позвонила на следующий день, когда солнце едва проглядывало сквозь летние тучи. Её голос дрожал, как у человека, который плакал всю ночь, но теперь слёз больше не было.

— Она вчера спросила, помню ли я наш двор. А я правда не знала, что ответить. Я помню, как ещё совсем сопливыми девчонками строили замки и играли совочками в песочнице под тополем. Помню, как мы даже дрались и кидались песком, а потом мирились. Конечно, я сказала, что помню. Что я ещё могла сказать, если всё это было буквально вчера. А она... она засмеялась так странно. Мне стало не по себе от её смеха.