Антон Яковлев Загонная охота

В конце концов он написал письмо марионеточному главе государства, чтобы ему предоставили возможность пользоваться всеми ресурсами его лаборатории, оставаясь в Москве.

Что-то подействовало. Может, это письмо, а может, нашествие крыс на Ленинград в сорок втором году. Сначала профессору Думановскому разрешили продолжить изыскания в области ментальной общности грызунов, а через несколько дней предоставили письменные материалы, свидетельствовавшие в пользу его теории о «коллективном сговоре крыс» против человечества.

В апреле сорок второго года начальник штаба полка Невского пятачка вплавь смог добраться до правого берега с донесением о катастрофической ситуации на плацдарме в результате немецкого штурма. Среди документов, которые он доставил в часть, было одно странное донесение из второго батальона. В нём инструктор по физической подготовке младший лейтенант Игорь Мызин сообщал о том, что научно доказывал профессор.

Когда Владимиру Константиновичу показали текст, написанный Мызиным, он поначалу от волнения не мог произнести ни одного слова и только мыча указывал рукой то на стол с документом, то на стоявшего перед ним сотрудника НКВД.

— Вы подтверждаете, что эта информация сходится с вашими предположениями? — строго спросил его щуплый старший лейтенант средних лет в синей фуражке с краповым околышем.

— Подтверждаю ли я?! Да я настаиваю! Вы что, сами не видите?! Это же свидетельство управления массами крыс! — экзальтированно воскликнул профессор.

— Мы видим то, что нам нужно видеть. Крысы не наша сфера. Значит, вы подтверждаете? — как змея, глядя на Думановского близко посаженными глазами, спокойно ответил сотрудник.

— Подтверждаю, что крысы — это ваше!

— Повторите…

— Постановление Совнаркома о борьбе с грызунами для вас пустой звук? Если нет, то это напрямую ваша сфера, товарищ лейтенант!

— Старший лейтенант! Гражданин Думановский, вы подтверждаете, что информация сходится с выводами?

Владимир Константинович театрально схватился обеими руками за голову и нервно ответил:

— Да, да, подтверждаю!

— И с ваших слов следует, что необходимо уделить изучению этого явления внимание? Государственное внимание? — без эмоций, неприятным голосом продолжал лейтенант.

Владимир Константинович молча взглянул на шелушащееся лицо особиста, словно покрытое мучнистой росой, и медленно спросил:

— Вы хотите поймать меня на слове? Я их вам и так много сказал. Или мой вклад в советскую науку недостаточен для вас, молодой человек?

Энкавэдэшник почесал пальцем щеку и, посмотрев на свои ногти, словно искал на них остатки кожи, ответил:

— Ваши вклады в науку не моя область, и мне до них нет дела.

— На вас посмотришь — вам ни до чего нет дела! Крысы не ваша сфера! А чья ещё?! — в сердцах бросил профессор и прикусил язык.

Всё же, несмотря на регалии и профессорскую эксцентричность, чувство самосохранения у него присутствовало.

Но слово не воробей, и лейтенант уже среагировал на это высказывание:

— Но зато я могу завести на вас дело, Владимир Константинович, — с профессиональным прищуром произнёс он.

На несколько секунд в разговоре повисла пауза.

— Простите, как вас по имени отчеству? — как можно мягче спросил Владимир Константинович.

— Старший лейтенант Киселёв, — зачем-то щёлкнул себя пальцем по петлице тот.

— Александр Иванович, по-моему…

— Александр Николаевич.

— Ну конечно. Так вот, Александр Николаевич, я ответственно заявляю, что мне необходимо увидеть и пообщаться с тем солдатом, который написал про крыс.

— Младший лейтенант Мызин.

— Да, с лейтенантом Мызиным мне надо срочно увидеться. Его же нашли в госпитале в Ленинграде, правильно?

— В Сестрорецке.

— Да хоть где! Александр Николаевич, в наших руках шанс спасти город от нашествия крыс и остановить эпидемию! Его показания могут изменить представления в науке. Обещаю, я упомяну про ваше участие в новой научной статье! — горячо убеждал Думановский старшего лейтенанта госбезопасности о важности встречи с Мызиным.

— Смотрите, как бы я не упомянул вас в своей статье, если поездка будет впустую, — многообещающе процедил сквозь щербатые зубы Киселёв.

В конце июля одна тысяча девятьсот сорок второго года профессор Думановский в сопровождении сотрудника НКВД, старшего лейтенанта Киселёва выехал в осаждённый гитлеровскими войсками Ленинград. Туда же был вызван с Ленинградского фронта получивший внеочередное воинское звание лейтенант Мызин.

В апреле во время немецкой атаки Игорь практически добрался до правого берега Невы, когда силы его оставили и над головой сошлись льдины. Он уже не мог увидеть, как к нему на помощь бросились несколько солдат из восемьдесят шестой стрелковой дивизии и успели вытащить из тёмных вод. Этот заплыв в триста с лишним метров среди ледохода стал главным в его жизни, и он совсем немного не дотянул до финиша. Одна из тысяч пуль, выпущенных по нему немцами, попала Игорю в ногу, и этот секундный шок лишил бы его шанса выжить. Но с правого берега видели, как наш боец в одиночку ведёт бой и, не в силах оказать подмогу, только, срывая глотки, кричали ему в поддержку. Конечно, он их не слышал.

Пришёл в себя Мызин в батальонном медпункте на деревянном настиле, и тут же на него обрушились воспоминания — о нападении немцев, о том, как он их резал финским ножом и как плыл в ледяной реке. Но над всеми этими фрагментами памяти отдельно стояли крысы. Они омерзительным фоном всплывали в каждом эпизоде.

Игорь вздрогнул и, резко открыв глаза, нервно и быстро захлопал ладонями по телу, ощупывая себя на целостность. Всё болело, но руки-ноги на месте. Голова сильно болит, вся в бинтах, как и лицо. Он приподнял руки — тоже перевязаны, но не сплошь, кисти были без бинтов, зато в красной сыпи. Игорь подвигал пальцами ног, получилось. Но перед глазами всё меркнет, а его самого трясёт и ломит в каждой клеточке организма. Он хотел позвать врача, но издал только хриплый звук и потерял сознание.

— Он приходит в себя, — приятный, успокаивающий женский голос звучал у Игоря в голове, которая теперь не раскалывалась от боли, а была опустошённо-расслаблена.

«Это я прихожу», — с уверенностью подумал Мызин и, медленно открыв глаза, увидел, как человек в белом халате подошёл и склонился над ним.

— Лейтенант Мызин, вы слышите меня? — спросил этот человек женским голосом, но другим, не тем, что прозвучал ранее.

Игорь проморгался, чтобы вернуть чёткость зрения, и разглядел перед собой молодую женщину в медицинском колпаке.

— Он начал что-то говорить, видимо, в бреду… — раздался тот самый первый женский голос. С другой стороны койки стояла девушка-санитар.

— Вы слышите? — повторила вопрос женщина.

— Да.

— Я врач, капитан Кошкина. Как вы себя чувствуете? Боль есть?

Игорь прислушался к своим ощущениям:

— Нет, вроде всё нормально. Плывёт только перед глазами.

— В рубашке родились. Учитывая условия, в которых вы оказались, на вас живого места не должно было остаться. В решето бы превратились.

— А у меня?.. — с надеждой спросил Игорь тихим голосом. Громче он говорить пока не мог.

— У вас пулевое ранение в икроножную мышцу. Операция проведена, с ногой всё в порядке. Удивительно, что нет переломов, только ушибы от льдин и царапины. И ещё вы перенесли тиф, — быстро сказала капитан Кошкина.

Игорь поочерёдно посмотрел на врача и санитарку и спросил:

— Сколько же я здесь?

— Четыре дня. За это время, находясь без сознания, вы прошли все стадии сыпного тифа и полностью выздоровели. Как вы до ранения себя чувствовали? Когда у вас появилась сыпь на теле?

— Нормально я себя чувствовал. Я должен был возглавить разведгруппу. Какая сыпь? Не было никакой сыпи! — Игорь обеспокоенно выдернул из-под простынки руки.

— И сейчас нет. Уже нет. При других обстоятельствах вас бы учёные изучали. Сейчас не до этого. Хотя записи в журнале оставлю, как и про мальчишку. Феноменальное выздоровление! — еле заметно улыбнулась капитан Кошкина, собираясь уйти.

Игорь для приличия хотел приподняться на койке и с этим движением почувствовал дискомфорт на лице. Он потянулся рукой к левой щеке и нащупал фиксирующую повязку. Как только сразу не заметил?

— А это? — спросил он врача.

— Щека, как и голень правой ноги, сильно разорвана, глубокие рубцы как от укусов, есть нагноение. В вашем случае это мелочи, заживает быстро. Ангел-хранитель у вас хороший.

— Это всё… — хотел пошутить Мызин, но ему вспомнился медный нательный крестик, вшитый матерью в воротник гимнастёрки, и он, улыбнувшись, сказал другое: — Вы мой ангел-хранитель.

Капитан в ответ только молча взглянула на него усталыми серыми глазами.

— Когда я вернусь в строй? — аккуратно трогая распухшую щеку, поинтересовался Игорь.

— Думаю, скоро. Повторю: на вас удивительно всё заживает.

— Как на собаке, — пошутил Игорь и, вспомнив, откуда рубцы, воскликнул: — Крысы!

— Что? — осматриваясь по сторонам палаты, полной стонущих бойцов, резко спросила врач, а санитарка ойкнула тонким голосом.

— Я вспомнил: это крысы меня покусали в тот день, когда начался штурм, — устыдившись своего громкого возгласа, почти шёпотом произнёс Игорь. — Там, в блиндаже, целая стая их была: набросились на меня, в ногу вцепились и щёку вот подрали.

— Опять крысы. Понятно, откуда тиф. Как похоже с Лучниковым. Мальчишка тоже пострадал, но поразительно быстро восстановился. Необъяснимая динамика выздоровления у обоих, — загадочно произнесла капитан Кошкина.

Пообещав проверить состояние Мызина завтра, она развернулась, чтобы уйти, напоследок бросив санитарке:

— Кланя, я на осмотр новых, а ты быстро проверь в коридоре и иди ко мне.

— Так точно, Вера Сергеевна! — ответила санитарка и тихо сказала Игорю: — Эти гадкие крысы просто бич Ленинграда, хуже бомбёжки! Настоящее нашествие! Они заодно с Гитлером, не иначе.

Худенькая и белокожая Кланя со светлыми волосами, выбившимися из-под медицинской шапочки, сразу понравилась Игорю. Её глубокие карие глаза как-то лирически настраивали младшего лейтенанта, несмотря на обстановку, далёкую от романтики.

— Не иначе, — согласился он с ней. — Значит, вы Кланя? А я Игорь.

— Я знаю. Выздоравливайте, товарищ младший лейтенант, а мне пора к другим раненым, — сказала она, глянув на него с интересом. Это было не странно: даже в госпитале, среди раненых в бинтах, бледный и изнурённый, Игорь привлекал внимание своей внешностью.

— Постойте, Кланя. Скажите, что за мальчишка, которого тоже крысы покусали?

— Погрызли! И он не один такой. Постоянно покалеченных крысами привозят. Некоторых старичков совсем сожрали, насмерть! Вон он, Лучников. Пашка, подойди сюда! — позвала Кланя подростка, который разговаривал с раненым бойцом, курящим самокрутку возле окна, а сама поспешила в коридор.

Тощий паренёк с головой, обмотанной бинтами до подбородка, приблизился к Мызину, изучая его быстрыми умными глазами.

— Здорово, боец! — приподнявшись на локте, поздоровался с ним Игорь.

— Здрасте, — ответил тот с непритворным детским любопытством во взгляде, ожидая чего-то многообещающего от беседы с раненым воином.

— Ты, значит, Пашка? А я Игорь, — представившись, Мызин аккуратно уселся на койке и протянул мальчишке руку. Тот подал свою в бинтах, и они тихонько скрепили знакомство рукопожатием.

— Вы командир? — зачем-то спросил Пашка, тут же смутившись от своего детского вопроса. «Нужно было спросить звание!» — мысленно разозлился он на себя за глупость.

— Был недавно. Только вот команды больше нет, — горько скривив здоровую щёку, ответил Игорь.

В глазах парня отразилось такое живое переживание, красноречивее любых слов, что Игорь, решив облегчить его душевные муки, сказал:

— Младший лейтенант Мызин. Командир разведгруппы.

— Какой фронт?

— Ленинградский конечно.

— А где ранение получили?

— Здесь, на плацдарме.

— Правда?! На правом берегу?! Когда фашисты штурмовали?

— Правда. Не знаю даже, кто ещё из наших уцелел. Только сегодня очнулся.

— А у меня батя на Карельском, без вести…

— Знаешь, сколько без вести пропадают, а потом находятся? Меня в сорок первом самого без вести записали, а я даже никуда не пропадал, подготовкой бойцов занимался. Быстро всё выяснилось, — постарался утешить парнишку Мызин.

— Правда?! — с надеждой на возвращение отца воскликнул Пашка.

— Правда. А на тебя что, крысы напали? — перевёл Игорь беседу на интересующую его тему.

Пашка вздрогнул, как будто прямо сейчас увидел крысу, и лицо у него дёрнулось нервным тиком.

— Меня тоже не только фрицы, но ещё и крысы ранили. — Мызин дотронулся пальцами до щеки с марлевой повязкой.

— Правда? — уже третий раз за разговор Пашка использовал это слово.

— Отхватили полщеки. Я сам пока не видел, как там.

— А у меня ухо целиком, — сказал Пашка так, словно похвалился, и показал пальцем на свои бинты на лице.

— Где это случилось? Как? — Мызин жестом предложил Пашке присесть, и тот пристроился в ногах кушетки.

— Мы с мамкой из Сестрорецка сюда перебрались, к тёте Люсе — она одна осталась после того, как дядю Диму в начале войны немцы сбили. Он был лётчик-истребитель, в Испании даже воевал, бил там фашистов. Он и меня в «Артек» отправил, на выздоровление. Это самый лучший пионерлагерь! — Пашка многозначительно посмотрел на собеседника, проверяя произведённый эффект.

— Я слышал, но в Крыму не был. Хотелось бы Чёрное море увидеть, — уважительно кивнул младший лейтенант.

Чёрное море Пашке понравилось, но детское восприятие было больше сосредоточено на раздражителе, а потом и предмете воздыханий — Зинке.

Даже когда началась война, он успел ей отправить письмо. Потом уже стало не до этого. В середине августа вместе с беженцами из Прибалтики Лучникова Мария Александровна и её сын Павел Иванович перебрались в Ленинград, потеряв при отъезде Дика. В суете и толчее пёс исчез, и, как ни кричал Пашка из кузова грузовика, никакого собачьего отклика не последовало.

В квартире Дмитрия Александровича осталась его вдова, и по-родственному было решено, что вместе пережить тяжёлые дни будет проще. Но восьмого сентября немецкой авиацией были уничтожены Бадаевские склады, и началась блокада и голод. И страшный январский холод сорок второго года.

Пашка в детстве любил слушать страшилки про покойников, которые ходят по ночам за детьми, а сейчас трупы людей лежали на улицах. Лежали подолгу, особенно зимой, и днём и ночью, и дети сами ходили между них.

Но и это было не самым кошмарным из всего того, что предстояло пережить. И пережили далеко не все. Нет электричества, нет отопления, нет воды. Мороз за тридцать. Для печки-буржуйки, которую тёте Люсе достали по ходатайству друга дяди Димы, тоже лётчика, топливом служила домашняя мебель. Туалета тоже не было: канализация не работала, отходы выносили во двор. Смрад и грязь заполнили улицы, и всё это под непрекращающиеся обстрелы немецкой и финской армий. Чешские и французские орудия били по людям и строениям. Люфтваффе с остервенением бомбило город, стараясь сравнять его с землёй. Ведь так приказал фюрер. Ленинград, как и Москва, вместе со всеми жителями должен исчезнуть с лица земли, и даже в случае капитуляции необходимо продолжать операцию до полного истребления всех живущих — это решение Гитлера.

Эх, зря тогда в «Артеке», когда махал мечом по крапиве, Пашка его не зарубил! Хотя бы и воображаемого. Товарищ Сталин не разрешил. И вот теперь наяву пришёл этот ужас.

И ещё пришли крысы. К условиям, в которых вообще нельзя было выжить, прибавились легионы мерзких грызунов. Сначала они стали безбоязненно появляться на улицах, не скрываясь от людей. Эти захватчики города осматривались и постепенно сбивались в стаи, как войска вермахта у советской границы в сорок первом году. Они были на охоте и с азартом следили за тем, как ведут себя загнанные смертью ленинградцы, и, подобно охотничьим псам, только ожидали команды хозяина, чтобы с визгом нетерпения броситься на обречённую добычу.

Крысы толпами копошились в помойных кучах, у подъездов и магазинов. Когда Пашка с кастрюлей шёл на Неву за водой, до него нередко доносился писк, похожий на скрип, тот же самый, что он услышал в «Артеке», когда нашёл дохлую крысу. И Пашка понимал, что рядом крысы. Он думал, что все люди слышат то же самое, но оказалось, что нет. Пашка перестал рассказывать другим о таких слуховых эффектах, но в здравости своего рассудка не сомневался. Он всегда безошибочно и точно определял по этим звукам близкое присутствие крыс: стоило ему услышать особый скрип, как вскоре на его пути образовывались стаи наглых пасюков, стекавшихся из подвалов домов и многочисленных городских руин. Они появлялись прямо днём, нарочито не обращая внимания на людей, но Пашка точно чувствовал, что цель у них именно горожане. Крысы вместе со своими союзниками — немецкой армией, морозом и голодом — дождались, когда у людей не останется сил и их помощников — кошек. Из этих последних те редкие особи, что не были съедены людьми, становились городскими легендами и прятались хозяевами как драгоценность. Остановить нашествие разносчиков «чёрной смерти» кошки уже не могли, разве только держать оборону собственной квартиры, если крыс будет немного, а в противном случае — погибнуть в неравной битве.

Пашка хотел перед войной завести кота, у него даже был кандидат — рыжий дворовый котёнок, но родители по какой-то причине не согласились. Теперь поздно локти кусать, теперь Пашка сам как кот, по звуку за версту определял приближение бурой нечисти.

В конце февраля фугасная бомба пробила подземные трубы, и на улице в огромной воронке стала накапливаться вода, переливаясь за края и превращаясь среди снега в ледяные борозды. Весть о доступности воды быстро разнеслась по району, и способные ходить жители ближайших домов с вёдрами и бидонами выстраивались в очередь к этому неестественному источнику.

Пашке эту новость принёс его товарищ из соседнего дома, тоже неэвакуированный, Влад Морарь. Он был с ведром, а Лучниковы за неимением такового набирали воду в кастрюлю.

Было три часа дня, но из-за пасмурного неба уже темнело. За пять минут парни дошли до места падения бомбы.

— Много уже народа, а вода грязная, — заметил Влад, становясь в конце очереди.

Влажный и холодный ветер колючими когтями схватил Пашкин нос, и парень прикрывал его и губы варежкой.

— Это лучше, чем на Неве по льду кувыркаться. Я в прошлый раз с водой навернулся, пришлось заново в очередь вставать, — через прижатую ко рту руку ответил он.

Ослабленный, бесконечно голодный и промёрзший Пашка не был настроен на беседу, впрочем, как и Влад. Как и все остальные. А всеми остальными в стихийно образованной очереди за водой были старики. Они не разговаривали, экономя запас сил.

В какой именно момент у Пашки засвистело в голове в этот раз, он не заметил. Обратил внимание на привычные звуки только тогда, когда те уже уверенно и тревожно скрипели рядом.

— Ты слышишь писк? — дёрнул Пашка стоящего рядом Влада за рукав пальто.

— Какой? Нет. А что? — прошепелявил синими от холода губами Морарь.

— Ну, как скрип, тонкий такой. Может, просто голова болит, — попытался ретироваться Пашка, уже столько раз зарекавшийся говорить с другими о своём обострённом слухе.

Не желая объясняться, он принялся осматриваться по сторонам в нервном ожидании чего-то страшного.

— Чего ты? — спросил его Влад в тот момент, когда на улице со стороны домов показались крысы.

— Смотри! Я же говорил! — указал пальцем Пашка на текущую по тротуару серо-бурую крысиную массу.

— Вот зараза! — сморщился Влад и нагнулся за куском льда.

Пашка, слыша, в отличие от других, нарастающий и пугающий своей динамикой звук, тоже поднял камень и вместе с приятелем приготовился запустить его в скопление грызунов.

Уже размахиваясь для броска, Лучников успел увидеть, как из проёма парадной вылезла большая крыса и уставилась на него ледяной чернотой глаз. На мгновение Пашка почувствовал оцепенение и застыл на месте, не отводя взгляд. Возникло странное ощущение нереальности происходящего, какая-то иллюзия другого мира. Подобное он уже переживал, когда Сестрорецк бомбили немецкие самолёты, а они с матерью, не успев добежать до бомбоубежища, упали в дренажную канаву. Они ещё долго лежали там, пока их не обнаружил патруль и не сказал им, что всё закончилось. Встав тогда с земли, Пашка увидел неожиданно поблёкший маленький двор, и для него этот оттенок навсегда стал цветом войны. И сейчас, как и тогда, в этом новом и мрачном мире, чёрно-белом от сгущающихся сумерек, грязного снега и полуразрушенных зданий, на него бросилась армия крыс.

Естественно, крысы бежали не только на него, но на всех, кто стоял на пути их движения к водопою. Однако он видел, как ведомые огромным вожаком они устремились к нему.

В первые секунды Пашка ещё не был уверен, стоит ли опасаться нападения, и не хотел оказаться посмешищем, поднявшим среди очереди панику. Но когда угроза стала очевидной, у него пропали силы для крика, и он только и смог еле слышно выговорить:

— Смотрите! Смотрите! — и продолжал, как зацикленный, повторять это слово, пытаясь обратить внимание людей на опасность.

Крысы внезапно прекратили сумбурную толчею и последовали за вожаком организованным строем, почти правильным клином, как крестоносцы в Ледовом побоище. Они приближались быстро и уверенно. Это точно была атака. Это точно было спланировано. Это точно было приближение смерти.

— Бомбёжка! Бегите! Бомбёжка! Обстрел! Ну же! — вдруг как громом разразился криком Пашка, поборов сковавшую его оторопь.

Он побежал вдоль очереди, размахивая своей кастрюлей, и даже как в бубен несколько раз ударил по ней рукой, привлекая внимание.

Старики засуетились и, охая, стали расходиться. Кто среагировал быстрее, тому повезло больше. Те, кто был старше и слабее, уйти не успели, и на них обрушилась крысиная стая. Крысы прыгали на людей и ползли по одежде, облепляя их, как пчелиный рой.

Вожак стаи нацелился на Пашку. Выставив кастрюлю как щит, Пашка начал пятиться назад, но, поскользнувшись на льду, упал на спину, ударившись головой о мостовую. Боли от удара он не успел почувствовать, потому что в этот момент, наполнив всё его существо омерзением и ужасом, на него набросились крысы. Одни кинулись ему на валенки, разгрызая войлок, другие раздирали пальто, стремясь пролезть через варежки и рукава внутрь. Свист, писк, скрип, казалось, вот-вот взорвёт его голову. Пашка, отбиваясь кастрюлей, с криком вскочил на ноги, свободной рукой скидывая с себя крыс. Теперь он не только не стеснялся кричать, он даже не замечал, что кричит. Он хотел броситься бежать, не разбирая куда, но его взгляд как магнитом притянуло к крысиному вожаку, оскаленному и вставшему перед ним на задние лапы. Это поистине было чудовищное зрелище. Вокруг крысы пожирали людей, голову разрывал назойливый звук, и огромная тварь посреди всего этого являла собой апогей концентрации зла на вечерней улице блокадного Ленинграда. Действуя инстинктивно и по инерции, Пашка, не поддаваясь магнетизму инфернальных глаз крысы, размашистым движением пловца кролем без размышлений и сомнений нанёс по ней удар кастрюлей с такой силой, что кухонная утварь вылетела из рук. Последовал гулкий звон, и, отлетев в сторону, кастрюля открыла вид на мёртвую крысу. Пашка остался стоять, как в игре «Море волнуется раз» с рукой, простёртой вперёд. Грызуны вокруг также замерли, но через мгновение, словно на прокрученной назад киноплёнке, попятились в сторону подвалов дома, откуда и появились.

Пашка судорожно сглотнул слюну и оторопело огляделся. Старики, взмахивая руками, как чайки крыльями, причитали, а один человек лежал на земле.

— Дедушка… — позвал его Пашка, но ответа не получил и подошёл к нему. Пожилой худенький мужчина с окровавленным лицом шевелил губами. — Дедушка!

Пашка, не зная, что делать, попытался поднять старика, но сил не хватило. Он закрутил головой в поисках помощи и увидел Влада на углу дома. Сосед, похоже, успел убежать и не попал под атаку крыс.