Антон Яковлев Ариша на распутье: выбор неудачницы

Редактор Наталья Шевченко

Корректор Ксения Косолапова

© Антон Яковлев, 2026

ISBN 978-5-0069-6488-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Как рухнул старый мир

(Глава, в которой главная героиня знакомит читателя с особенностями своей личной жизни, сетуя на её безальтернативность, в связи с чем принимает решение о кардинальных переменах в отношениях с партнёром, который, однако, очень неординарным способом затягивает процесс расставания.)

Витёк, как грациозный мустанг, подёргивая мышцами спины, голый стоял у окна, пуская сигаретный дым сквозь прорехи рулонных штор.

Конечно, никакого удовольствия от табачного запаха, пропитавшего, казалось, каждый миллиметр квартиры, я не испытывала, но и попросить не курить не решалась. Уж так сложилось, что всякий раз после свершившейся близости ему было необходимо закурить в моей спальне у открытого окна. При этом – видимо, в качестве поощрения – демонстрируя свой высокий мышечный тонус.

Признаться, этим качеством он меня уже давно не заводил. Просто я не из тех, кто находит атлетическое строение главным достоинством мужчины. А также не из тех, кто считает оргазм реальностью. Я из тех, кто считает, что синица лучше журавля и всё такое прочее.

Но Витьку это невдомёк, а я не собираюсь это с ним обсуждать. Меня гораздо больше интересует, что делать с моим, уже переспелым, статусом верной подруги, в любой момент готовой к сексу с милым парнем с первого этажа. Кроме, разумеется, месячных: тут напор Витька был сломлен, у меня есть принципы.

– Завтра увидимся? – спрашиваю скорее для проформы, зная, что перед отъездом в Москву Витёк не откажется от утех без обязательств и от вкусного ужина. Тем более что готовлю я действительно хорошо. А мама с младшим братом тактично отдыхают до воскресенья на даче, предоставив полное раздолье двадцатишестилетнему ловеласу.

– Конечно, зайка! – бодро отвечает он, щелчком выбросив окурок в окно и плюнув ему вслед.

Манеры… стараюсь их не замечать, больше волнуясь, не залетит ли бычок от сигареты в чьё-нибудь окно – всё-таки я живу на самом высоком этаже, на девятом. Кстати, по моей десятибалльной системе оценки мужских качеств Витёк находится примерно на втором месте с конца. Всего на один этаж выше его квартиры. Синица ли это? Скорее дятел. Но тоже птица – лучше, чем ничего.

– Вить, а может, прогуляемся, погода такая хорошая, – предлагаю я.

– Зай, мне ещё шефу позвонить надо насчёт машины, давай, может, завтра? – лениво врёт он, повернувшись ко мне. Затем обольстительно улыбается и дёргает накачанной грудью, украшенной татуировкой с изображением парашюта и буквами «ВДВ».

Я изображаю восторг, закусывая губу и не испытывая при этом никаких чувств.

Разумеется, я заранее знала ответ, предлагая Витьку прогулку после того, как мы уже наобнимались: он всё равно найдёт отмазку, чтобы поскорее уйти. На то и был расчёт.

Но что мне с ним делать? Разорвать никуда не ведущие отношения? Пыталась. Он смог убедить начать их заново. Я слабачка? Конечно. Неудачница? Ещё какая! Понимаю ли я это? Естественно. А кого мне ещё искать в двадцать пять лет? Тем более он был у меня первым. Только для него это, в отличие от меня, кроме самоутверждения, ничего не значит.

– Ну, давай завтра, – как можно веселее отвечаю я, но, похоже, он смог уловить в моём голосе нотки разочарования.

– Аришка, ты ж моя хорошая, ты ж моя зая! Кто тут у нас обиделся? – засюсюкал стодевяностосантиметровый детина, работающий охранником у нувориша на Рублёвке.

Как же я терпеть не могу такие кривляния взрослых мужиков!

– Никто. Я не обиделась, – улыбаюсь при этом, словно он своим блеяньем меня утешил.

– Вот и молодец! Давай завтра утречком машинку поводишь, а потом к тебе закатим, – предлагает он, найдя на полу свои трусы и натягивая их на мускулистые чресла.

Что ж, по крайней мере, он последователен в своём стремлении научить меня управлять автомобилем после того, как я уже в третий раз провалила экзамен по вождению. И хоть на полчаса, но рисковал своей корейской машиной, пуская меня за руль на пустырях.

– Хорошо, но, по-моему, как водитель я безнадёжна, – накидываю я на себя простынь вслед за тем, как он надел джинсы и затянул ремень.

– Вовсе нет, зая, особенно, когда ты голая. Пошалим? – он игриво пытается сорвать с меня мою скромную накидку.

Ну да, конечно, шалун, на сегодня ты уже выдохся, кого пытаешься обмануть?

– Пошалим! – провоцирую я его, слегка обнажив ноги.

– Ой, ой, ой! – с укором говорит он, тут же отпрянув от кровати, и, надевая рубашку, продолжает: – Представляешь, шеф жене купил новый мерс, а старый подарил любовнице. Так она истерику закатила, мол, он и на жене ездил, и на ней ездил, и машину поезженную дарит. А мне теперь эту тачку ей перегнать надо, типа на продажу отвезти. Смешно?

– «Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно», – цитирую я Лермонтова, глядя, как Витёк одевается.

– Хорошо сказано. Это откуда? – спрашивает он, любуясь на себя в зеркало и одёргивая рукава рубашки.

Я не отвечаю, но этого и не требуется, поскольку на самом деле ему неинтересно. Ему интересно поскорей удрать домой.

– Зая, я пошёл, – нагибается он ко мне с дежурным поцелуем.

Я подставляю щёку и встаю, чтобы проводить до двери. Замок щёлкает, дверь открывается, закрывается, снова щелчок, и я иду на кухню ставить чайник, сожалея, что не курю.

Смотрю в окно и думаю, что даже не увижу, как он уходит по улице, потому что Витёк спустится на лифте на первый этаж и засядет в своей комнате за компьютер играть в сетевую игру. Что-то, наверное, в этом мире происходит не так, если мужчины предпочитают виртуальные игры в танки отношениям с женщиной.

А может, я совсем падшая? Двадцать пять лет – это много для девушки? Или уже женщины? Учительницы средней школы по литературе, сожительствующей с охранником? Какое дно ещё не пробито? Что-то мне вообще ещё светит? Средний рост, средний вес, даже школа, в которой я работаю, средняя. Какая-то круговерть безнадёги.

И неожиданно вместе с лучиком солнца, пробившимся за кухонным окном сквозь облако, я чувствую прилив сил и понимаю, что светит! Мне светит! Но я сама должна решить, что именно. Витёк – это балласт, который меня тянет за собой, и всё ниже, ниже, ниже. Если я останусь с ним, ничего не изменится в моей жизни. Замуж он не позовёт, теперь это стало очевидно. Почему именно теперь – не знаю, но стало. Всё, и точка.

И вот оно, утро следующего дня. Звонок по телефону. Дальше будет по сценарию: Витёк торопит, чтобы я вышла на улицу, он уже ждёт у подъезда в машине. Сейчас откатаем полчасика и в кровать. Быстротечное пыхтение, сопение, пара стонов. Потом кофе с моими сырниками, поцелуй в щёчку и пока-пока, до новых встреч, милый друг.

– Вить, я не пойду, – говорю я в телефон и чувствую подкатывающую тошноту.

– Зая, не канючь, у меня времени мало! – нетерпеливо отвечает он.

– Вить, я больше не хочу так. Давай прекратим наши отношения.

– Ариш, ты опять? Ну чего ты? Мне скоро уезжать. Я же говорю, времени мало!

– Вить, так будет лучше. Прощай.

И, понимая абсурдность разыгранной драмы с человеком, который живёт со мной в одном подъезде, я завершаю разговор. Лети, синица!

Дрожащей рукой кладу телефон на стол и собираюсь начинать лить слёзы. Но слёзы не льются, зато подташнивает всё сильнее.

На третий день разрыва отношений с Витьком состояние улучшилось не намного. Аппетит не возвращался, голова не соображала. Особенно после его ночного сообщения на ватсап.

– Давай ещё по мороженому? Ты же не залетела? Значит, Витёк сам объявился? – не глядя на меня, с дружеской непосредственностью интересуется Натка, моя школьная подруга.

В отличие от меня, она уже шесть лет как замужем за нашим одноклассником Гришей Самородовым, и у них уже двое детей. Одна дочь – пяти лет – не умолкает ни на секунду со своим плюшевым динозавром в руках, а другая ещё не умеет ходить и сейчас выплёвывает соску в управляемой Наткой, как таксистом в час пик, коляске.

– Ты, Ариш, не отвечай ему пока, пусть помучается, осознает. Он там в Москве обломался с местными шаболдами, так сразу о тебе вспомнил! Сразу в родной Саратов засобирался! – патриотично покупая в ларьке знаменитый саратовский пломбир, воспитывает меня подруга.

– Ох, не знаю вообще, отвечать ли… – искренне вздыхаю я.

– Ну конечно! Всё ты знаешь. У Витька машина, зарплата что надо, квартира и в твоём доме, и ещё однушка во Фрунзенском районе около цирка. Долго он ещё в Москве будет? Мужик-ровесник, здоровый, что тебе ещё надо? – не даёт она мне выразить опасения о нашей с Витьком разнице в мировосприятии.

– Что мне надо, Нат? Дай подумаю. Любовь для начала, – пытаюсь я быть убедительной.

– Так люби на здоровье. Ему это не мешает в Москве любить других. Не будь неудачницей. Тебе уже двадцать пять, пора делать выбор, а то провыбираешься, одна останешься! Я знаю, что говорю, Ариш, – и Натка принимается так неистово раскачивать коляску с расплакавшейся дочкой внутри, что я начинаю сомневаться в её адекватности.

Но сама себя сдерживаю, чтобы не дать характеристику её Грише, который по моим критериям находится на последнем месте. Но понимаю, что она замужем уже шесть лет и у неё двое детей. Мне ли с ней спорить?

А ночное послание Витька: «Аришка, привет! Я много думал о нас. Скоро приеду и скажу тебе что-то важное. Целую, зая!» – не сильно отличается от других за все два года нашего вялотекущего романа. Да и романом это назвать язык не поворачивается. Или такими они и бывают? Другого опыта у меня не было.

– Может, ты и права, приму его в который раз. Дятел так дятел, – говорю больше для того, чтобы закончить тему и поговорить о чём-нибудь другом. То есть о детях Натки и их поведении, так как других тем у Самородовой с рождением второй дочери поубавилось.

– Вот, подруга, здравое решение! – одобряет она, прекратив, наконец, яростные попытки разломать коляску. Так уж выглядело со стороны её убаюкивание ребёнка.

Мы сворачиваем в сторону парка в надежде покормить фундуком белок, и в это время у меня звонит телефон.

Достаю его из сумочки и вижу на экране знакомое имя.

– Кто там? – спрашивает Натка и, увидев кто, тут же выпаливает: – На ловца и зверь бежит! Вот тебе подтверждение, что я права. Давай уже отвечай, чего ждёшь?

Я, поражённая такой прозорливостью подруги, нажимаю принять вызов и, изобразив весёлое безразличие, говорю:

– Привет, Вить.

– Здравствуйте. Вы – Арина Тимофеевна Пряхина? – вместо ожидаемого зычного голоса слышу я незнакомый и какой-то официальный.

– Да, это я, – отвечаю, делая Натке удивлённые глаза.

– Вы знаете Виктора Геннадьевича Сметанина? – задают мне вопрос.

– Да, знаю. А что с ним?

– Виктор Геннадьевич был найден сегодня ночью мёртвым. Я из следственного комитета, старший лейтенант Кирпичёв. Мне нужно с вами поговорить.

«Лети, лети, синица, у тебя нет времени. Я же не упаду в обморок?» – отчётливо прозвучало у меня в голове, в глазах потемнело, и показалось, что мир рухнул.

А затем без чувств я упала на асфальт.

Глава 2. Дело с полудевственницей

(В которой, судя по названию, начинают происходить весьма необычайные явления как во внутреннем мироощущении героини, так и в окружающем мире, который почему-то оказывается к ней враждебен до такой степени, что она отказывается от секса со следователем.)

Размышления о том, что я не падаю в обмороки, привели меня к уверенности в том, что мне конец.

Нет, действительно, я не какая-то оранжерейная фифа, с которой пылинки сдували. И школу закончила без троек, и в педагогический поступила и окончила без блата, и на работу сразу устроилась. И всё это – пережив в пятнадцать лет смерть отца.

Брату Олежке было девять, и дабы не травмировать его детскую психику и поддержать в горе маму, я тогда в обмороки не падала. Чуть не облысела – да. Седеть начала – да. С тех пор и краситься стала в брюнетку, похоже, сублимируя своё состояние в цвет. Похудела до крайности – да. Но при Олежке, хоть тресни, напяливала улыбку на лицо и отвлекала от похорон с дипломированной виртуозностью мозгоправа, чтобы он как можно легче воспринял потерю папы.

И вот на́ теперь – не будь неудачницей! Как пьянчужка, с гематомой над левой бровью и поцарапанной щекой в результате поцелуя с асфальтом, еду в сторону Павелецкого вокзала. Как гламурная дурочка, не снимаю с себя большие пляжные очки с жёлтой оправой – Наткин подарок, только они и смогли скрыть опухлость, жирной складкой спадающую на ресницы. Уж лучше бы фингал был под глазом, чем такая красота сверху!

– Докатилась, Пряхина, ещё каталог синяков осталось потребовать, чтобы выбрать лучший. Встречай, Москва, провинцию! – негромко пробрюзжала я вслух, свернувшись калачиком на верхней полке купе и глядя на мелькающие дома за окном.

– Что ты говоришь, Ариш? – донёсся снизу голос одной из попутчиц, пожилой толстой тётушки, зачем-то взявшей билет на верхнюю полку, но не сумевшей на неё взобраться.

В результате кто полез на бельэтаж? Конечно, я. Я смогла одолеть эту высоту, любезно предоставив свою низменность в распоряжение не-помню-как-её-зовут. Кому ещё так везёт?

– Говорю, скоро уже подъезжаем, – ответила я.

– Да, надо ещё раз в туалет сходить! – соглашается пенсионерка с другого нижнего места, и обе попутчицы одновременно собираются выйти в коридор, застряв в дверях.

Воспользовавшись тем, что они покинули купе, я решила быстро переодеться. Сняла шорты, надела джинсы, сменила тапочки на джинсовые кроссовки. Спартанский наряд, надо признать, не мой любимый, но и цель оправдывает стиль одежды – не для бальных танцев я приехала в столицу. К сожалению.

«Лето – это маленькая жизнь!» – оптимистично пел мужчина по радио.

– Это маленькая смерть, – снимая рюкзак с верхней полки, сказала я с неприязнью к песне.

За сутки, что прошли со смерти Витька, мой мозг ещё не перестроился на позитив и спонтанно конструировал предложения, отражающие моё отношение к реальности.

Хорошие каникулы выдались. Ждала лето, ждала – и вот дождалась. Надеялась, что как-то упорядочу отношения с Витьком или вообще прекращу их. А вместо этого старший лейтенант следственного комитета Кирпичёв вызывает меня в Москву.

Разве так ведётся следствие? Я думала, он ко мне приедет. Хорошо устроились. Могли бы мне отдельный СВ тогда взять. Хоть купе сами заказали и оплатили туда-обратно, и на том спасибо. Да ещё и гостиницу на ночь оплатили. Хотя, если разобраться, с чего это спасибо? Вообще-то я им одолжение делаю.

В конце концов, права Натка: хватит быть неудачницей. Если мне выпало поехать в Москву, так стоит это использовать, чтобы не концентрироваться на одном только трагичном событии. Всё лучше, чем с депрессией встретить июль в квартире на Большой Казачьей.

Сначала мне было безразлично и я не собиралась никуда ехать. Хотелось впасть в уныние недели на две, а там видно будет. Но следователь Кирпичёв был так любезен и убедителен: мол, дело деликатное, и, прежде чем на опознание приедет тётя Лариса, мать Витька, лучше сперва мне его опознать, так как именно я, оказывается, ему была ближе других и могу с наибольшей точностью подтвердить его личность. Прощальный комплимент от Витька: оказывается, ближе меня у него не было.

– Езжай, Ариша, глядишь, может, следователь мужик толковый, может, чего того, – настраивала меня Натка перед отъездом.

– Ты сейчас про что? – спросила я.

– Ну и что, что мент! Тебе, может быть, выбор предоставляется. Вселенная открывает двери! У меня чуйка на перспективные начала! – вдруг набросилась на меня подруга со своей любимой околесицей о конструкторе личного счастья, начитавшись литературы про построение собственного успеха методом убеждения и аффирмаций. Прожужжала все уши уже про управление судьбой. Да и ладно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не макулатурой про принцев и розовых драконов с феями. Бр-р-р, не переношу эти сопли!

Доверившись Наткиной чуйке и заручившись маминым благословением, я отправилась в Москву, больше руководствуясь чувством оказания последней услуги для Витька, чем пользой для следствия.

Едва я помогла своим пожилым спутницам спустить их сумки-тележки на перрон, передо мной, словно дав мне для этого время, как по волшебству возник молодой, стриженный под ёжик мужчина с квадратной челюстью.

– Арина Тимофеевна? – спросил он.

– Да.

– Я из следственного комитета, лейтенант Блохин, – он показал удостоверение, которое я не рассмотрела. – Пройдёмте в машину, доставлю вас к следователю.

«Доставлю… Доставка блюд. Не хотелось бы стать блюдом», – мелькнул в голове каламбур и так понравился, что я еле заметно улыбнулась.

Этот крепыш в ветровке молча смотрел на меня, не предлагая взять рюкзак. Видимо, ожидая моего согласия.

– Хорошо, – сказала я, и он зашагал впереди, указывая дорогу.

Блохин щёлкнул удостоверением перед проверяющими багаж на выходе, и я вместе с ним прошла без досмотра.

Оказавшись на улице, я не успела насладиться видами города, так как автомобиль, на котором за мной приехали, стоял прямо у здания вокзала. И это была не полицейская машина с синей полоской посередине кузова, а чёрный BMW.

Полицейский открыл мне дверь, и я уселась на заднее сиденье, поместив рюкзак на колени и обхватив его руками. Подумав, что выгляжу как Фрося Бурлакова, я тотчас поставила рюкзак рядом и даже немного вытянула ноги. В моём понимании это означало держаться уверенно и независимо.

Блохин запустил двигатель, и автомобиль тронулся с места, а уже минут через десять остановился у высокого стеклянного здания.

Мы поднялись по ступенькам к входу, прошли в фойе через охрану и, вызвав лифт, добрались на пятый этаж.

В конце широкого коридора Блохин остановился перед дверью и, приоткрыв её, сунул внутрь голову.

– Проходите, – сказал он, пропустив меня вперёд, а сам остался снаружи.

Кабинет был просторный, весь в светлых тонах. За столом рядом с окном сидел молодой человек в синей форме и очках, угловатый и субтильный, с чёлкой, на мой взгляд, слишком длинной для его профессии.

– Арина Тимофеевна, здравствуйте, я – следователь Кирпичёв. Присаживайтесь, – не поднимаясь с места, указал он рукой на стул напротив себя.

– Здравствуйте, – ответила я, усаживаясь.

– Арина Тимофеевна, благодарю, что приехали. Скажите, где вы были в ночь с первого на второе июля? – причём первое предложение он произнёс доброжелательно, а второе – с угрозой.

Несмотря на природную скромность и врождённое смирение, меня охватил внутренний протест от такого начала беседы, и я холодно произнесла хрестоматийную фразу, почерпнутую из сериалов:

– Это допрос?

Несмотря на мироощущение неудачницы, перманентно подогреваемое во мне по жизни подругой Наткой Самородовой, голос мой прозвучал не дрожащим, а уверенным и спокойным.

Следователь Кирпичёв уставился на меня, словно только что заметил моё присутствие, дунул на свою чёлку, отчего волосы ещё больше закрыли его очки, и, улыбнувшись толстыми сальными губами, ответил:

– Ну что вы, Арина Тимофеевна. Изъяны профессии. Вы же сами учительница, понимаете, что образ жизни откладывает отпечаток на голос, согласны?

«Скорее на внешность», – подумала я, глядя на него, но кивком согласилась.

– Мы в вас заинтересованы, вон и гостиницу хорошую заказали, такие привилегии далеко не для каждого.

– За что же мне такая честь?

Кирпичёв хлопнул в ладоши, как мне показалось, от умиления и постарался искренне рассмеяться, но было очевидно, что не от души.

– По вашей речи сразу видно человека благородной профессии. Как приятно с вами общаться, Арина Тимофеевна!

«С кем же вы общаетесь, что от одной моей фразы вас экстаз накрывает?» – опять подумала я и улыбнулась следователю, слегка склонив голову в благодарность за комплимент.

Он тоже, благодушно улыбаясь, смотрел на меня сквозь светлые волосы, вновь упавшие на очки. Но даже при такой маскировке я заметила холодный и расчётливый взгляд, как у змеи. Изучает меня. Да пожалуйста, смотри, любуйся, мне скрывать нечего. Напрягал только дикий контраст между мимикой на крупных губах и стеклянными глазами.

Наконец он, подмахнув чёлку пальцем, перестал рентгеном зрачков буравить моё сознание и мягко заговорил:

– Дело у нас очень щепетильное, как я уже говорил вам по телефону. Возникли подозрения, что в морге может быть не его тело, не Виктора. И вот хорошо бы вам его опознать, а то понимаете, каково это будет для Ларисы Егоровны Сметаниной.

– А что, больше его здесь никто не видел и не знает? Бизнесмен, у которого он работал? Да и девушки наверняка были?

– В том-то и дело, что работодатель не может подтвердить личность вашего приятеля. Сильно заболел и не имеет возможности передвигаться. А про девушек нам ничего неизвестно. Мы, конечно, проверяем все связи, но пока нет данных.

Мне подумалось: а вдруг у Витька и не было никого, кроме меня, вдруг он действительно для меня на заработки ездил?

И ещё, несмотря на антипатию с первого взгляда, возникшую к Кирпичёву, я живо представила тётю Ларису в такой ситуации, и мне стало её очень жалко, настолько сильно, что у меня на глазах навернулись слёзы и пара капель покатились по щекам.

– Вот видите! Нельзя так травмировать гражданку Сметанину!

Кирпичёв участливо налил из графина, стоящего на столе, воды в стакан и, поднявшись со своего вращающегося кресла, подошёл ко мне.

Я сделала пару глотков, чтобы успокоиться. Я пустила слёзы не столько от жалости, сколько от усталости и нервозности, вызванной обстоятельствами. Мне захотелось объяснить это Кирпичёву, сказать, что я нормальная, но решила промолчать. Пусть думает обо мне что хочет.

Он же, утешая меня, придвинул стоявший у стены стул и уселся напротив.

– Так где вы были в ночь с первого на второе июля? – вкрадчиво продолжил он.

– Дома спала.

– А кто может это подтвердить?

– Мама и брат. И ещё куча людей, с которыми я общалась утром и вечером.

– Но не ночью.

– Я вам сказала уже. Спрошу снова: это допрос?

– Нет, нет, нет! Мы с вами союзники!

Он молитвенно сложил руки и потряс головой, опять уронив волосы на глаза.

Мне нестерпимо захотелось схватить его за чёлку и вырвать её вместе со скальпом. Но это было бы абсурдно в его кабинете в следственном комитете.

Однако он, похоже, вместо раздражения прочитал в моих глазах возмущение от его вопросов и, поднявшись, вернулся в своё кресло за столом.

Мы оба молчали, глядя друг на друга. Мне показалось, что время остановилось.

Наконец, следователь подал голос:

– Арина Тимофеевна, что вам передал Виктор Сметанин в ночь с первого на второе июля?

Приехали! И ведь не скажешь, что я перестала его понимать, так как с самого начала не понимала его загадочных намёков и вопросов.

Он прищурил глаза, ожидая от меня неведомо какой информации.

– Что он вам передал, Арина Тимофеевна? Вы же будете с нами сотрудничать?

– Вашей любовницей я не буду! – не знаю с чего, безапелляционно заявила я опешившему от такого признания следователю.

«Вот я овца!» – тут же следом разразилось громом у меня в голове, и я в ужасе прижала руки к губам.

Даже подумать боюсь, почему в этот момент я его представила рядом с собой.

Похоже, ночи без сна и стресс довели меня до кондиции. Иначе как это вообще объяснить?!

А может, дело в том, что к двадцати пяти годам из мужчин у меня был один только Витёк, да и тот наездами. А теперь и его нет! Спасибо тебе, соседушка! Как обычно со мной – ни то ни сё: и старой девой уже не назовёшь, мужчина-то у меня всё-таки был, но такой невнятный и так мало, что и повидавшей виды опытной женщиной – тоже никак. Уж лучше бы ни с кем не была. А так выходит, я полудевственница какая-то – новая разновидность самки в постмодернизме.

Кирпичёв в своей криминальной практике явно ещё не имел дело с полудевственницами и потому не знал, как пережить моё признание.

– Э-э-э… – протянул он, не иначе как потрясенный таким откровением. – Арина Тимофеевна, вы пока езжайте в гостиницу, Блохин вас довезёт. Отдохните немного, а к шестнадцати часам мы за вами заедем. Быстро проведём опознание, и утром поедете домой.

Сгорая от стыда, я тем не менее гордо кивнула. И отметила с каким-то несвойственным мне зазнайством, как же я себя держу. Какая я, оказывается, крутая!

Кирпичёв открыл дверь и, позвав Блохина, любезно выпроводил меня из кабинета. Бритоголовый молодец с квадратной челюстью, как и недавно на вокзале, просто зашагал вперёд, не оборачиваясь.