Антон Яковлев Загонная охота

Редактор Наталья Шевченко

Корректор Ольга Рыбина

© Антон Яковлев, 2026

ISBN 978-5-0070-3898-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Укус мертвеца

Много ли нужно для счастья — вопрос риторический и индивидуальный.

Счастье — это соответствие максимальных потребностей текущему моменту. Во всяком случае для Пашки Лучникова эти апрельские дни стали лучшими за последний год. Да и за прошлый тоже.

Вот два года назад, когда по протекции дяди Димы он почти месяц провёл на Южном берегу Крыма, он был счастлив. Его не пугали дети-туберкулёзники, ехавшие с ним к морю, их всё равно заселяли в отдельные корпуса. У самого Пашки была всего лишь пневмония, и выздоравливать ему предстояло с такими же «счастливчиками».

Какая, однако, досада — не болеть всю зиму, а весной, впритык к летним каникулам, по глупости подхватить воспаление лёгких!

Это они с отцом, заядлым охотником, и с молодым псом Диком пошли в марте проверять охотничьи угодья на Сестрорецкое болото. Охотиться пока рано, зверь после зимы измученный, тощий, ему надо жирка нагулять. Главное — проснувшегося медведя не встретить, а в остальном столько романтики! Попробуй, затащи в это время в лес кого-нибудь, тем паче на болото, а им с отцом в радость.

Да и Дика после зимнего заточения в городской квартире выгулять — дело милосердное. Двухлетний кобель, тёмно-серого окраса, но с удивительно светлой мордой, кипел энергией и постоянно что-нибудь крушил в доме. Ему жизненно требовался масштабный выгул, о чём он всё чаще сообщал негодующим воем. Ещё бы, гремучая смесь восточноевропейской овчарки с лайкой.

Только вот в тот раз романтика приключений для Лучникова-младшего закончилась пневмонией. Пашка даже понимал, когда именно совершил ошибку. Это произошло возле урочища, которое им с отцом служило ориентиром на экстренный случай. Мало кто из охотников совался в ту труднопроходимую местность. Но Лучниковы знали проходы и гати между болотами и держали их в тайне. За урочищем всегда была птица — без трофеев с охоты отец и сын не возвращались.

В тот раз Пашка разгорячился, лазая наперегонки с Диком по оврагу, глубоким разломом пролёгшим среди мрачных елей. Ему стало жарко, и он распахнул своё «лесное» пальто. Распахнул слишком надолго, не слушая отца. А расплата пришла на следующий день — температура и кашель, а осложнением — периодически возникающие шумы в голове.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло!

Ялта. Гурзуф. Крым. Как заклинание, крупными буквами в мыслях Пашки запечатлелись южные названия. Даже сейчас, в эти северные июльские плюс пятнадцать, стоило закрыть глаза — и в памяти возникали очертания гор с пышными кедрами и соснами. Их смолистый запах щекотал ноздри, смешиваясь с ароматами цветов и нагретого скального камня.

Но все эти воспоминания — лишь предвестники главного образа в мыслях: Зинка Кольцова. Мальчики и девочки в лагере располагались в разных корпусах, но время проводили вместе. Да и увидел он Зинку в первый же день приезда: она с другими юными пионерками приветствовала бодрыми речовками прибывших в «Артек» на поправку здоровья ребят. И сразу не понравилась Пашке. Напрягала своей активностью и какой-то нарочитой правильностью поведения, но из головы не выходила. Сначала раздражала, а под конец смены он понял, что влюбился. Ей было пятнадцать, на два года больше, чем Пашке, а значит, это было её последнее лето в лагере — по крайней мере в качестве пионерки.

Апрельский климат Крыма пришёлся Пашке по душе, и он быстро выздоравливал, как тень следуя за инструктором по военно-спортивным играм Сергеем Борисовичем. Хромоногий комэск, герой Забайкалья, своими рассказами о том, как он с командиром Лазо громил Колчака, зачаровал юного пионера. Пашка представлял себя героем на фронтах Гражданской войны и с упоением вникал в суть «Зарниц», которые организовывал для детей Сергей Борисович.

Пашке позволялось надоедать ветерану. Возможно, потому, что он был искренним и благодарным слушателем военных баек, а может, из-за дяди Димы, который и устроил его в «Артек» без проволочек и предварительных записей.

В отличие от Сергея Борисовича, чьи подвиги вызывали некоторые сомнения, дядя Дима, мамин брат, действительно был героем. Лётчик-ас истребителя И-15, воевавший в Испании против мятежника генерала Франко, пользовался определённым влиянием, которого хватило, чтобы получить путёвку в «Артек», где как раз должен был находиться сын его испанского товарища, коммуниста, погибшего во время налёта немецкой авиации. Так Пашка и оказался в Крыму.

А там была Зинка. Вместо обещанного Алехандро, которого к тому времени распределили с другими испанскими детьми в советские интернаты.

Казалось бы, какое дело Лучникову до Кольцовой, ведь она старше и пытается вести себя как взрослая. Но куда бы ни пошёл Пашка, чем бы он ни занимался, в его поле зрения оказывалась Зинка. Вот Пашка несёт деревянные макеты винтовки Мосина, а навстречу, задрав нос, вышагивает она. Вот он роет окоп, сражаясь с воображаемым противником, а мимо, невесть откуда возникшая, идёт Кольцова с надменным взором.

Пашка стал усматривать в её неожиданных появлениях злостный умысел. И однажды, когда по просьбе героя Забайкалья он волочил к месту предполагаемого палаточного лагеря деревянный пулемёт «Максим» с оторванными колёсами, девчачья армия нанесла подлый удар. С красными галстуками на шеях, как приличные пионерки, на Пашкином пути возникла Зинка с тремя подругами. Они с зазнавшимися физиономиями прошли мимо него, и одна из них выстрелила ему в спину фразой:

— Командир полка, нос до потолка, уши до дивана, а сам как обезьяна!

И затем последовало противное хихиканье.

К такому моральному удару лопоухий Лучников был не готов. Они же старше! Пионерки! У некоторых сиськи уже как дыни, через блузку выпячиваются, а они такое племяннику героя заявляют!

От обидной насмешки у Пашки вспыхнуло огнём в глазах. Он был готов броситься наземь и положить пионерок очередью из игрушечного пулемёта. Но вовремя понял, что будет выглядеть ещё глупее и младше, и, сдержав справедливый порыв гнева, остался стоять как чучело, а из носа и глаз предательски потекло.

— Сами вы дуры! — задыхаясь и сдерживая себя, чтобы не разреветься во всё горло, отрывисто прошептал он, но девчонки, смеясь, уходили, не удостоив его вниманием.

Только Зинка несколько раз, улыбаясь, обернулась. Ну хоть не смеялась, и на том спасибо.

Потом Пашка часто перелистывал в памяти этот эпизод своего унижения и находил в улыбке Кольцовой то сочувствие, то нежность. Ему даже почудилась общность выражения её лица с Джокондой, портрет которой показывали на уроке истории в школе. И несмотря на то, что улыбка Моны Лизы его больше пугала, чем радовала, он утешал себя тем, что Зинка не очень сильно над ним издевалась.

Тем не менее вендетта была неизбежна. Пашка, будучи по натуре добрым человеком, недолго вынашивал план мести. Не зная, что по классике это блюдо положено подавать холодным, он интуитивно пришёл к этому сам. Но в буквально смысле.

Пару дней спустя после случая с дурацким поломанным пулемётом без колёс он в будёновке, выданной ему бывшим командиром эскадрона, и с самодельным мечом-кладенцом проходил мимо столовой. Свернув за угол и оказавшись на задворках здания, он, в своём скоморошном виде, принялся со всей пролетарской ненавистью рубить фанерным мечом пока ещё не очень высокую и жгучую крапиву, воображая, что сражается с белогвардейцами и другими врагами.

— Вот тебе за Щорса, вот за Чапаева! Получай своё, генерал Франко! — в упоении боя уподобляясь былинным героям, приговаривал Пашка, выкашивая полчища сорняков.

Он хотел зарубить Гитлера, но вспомнил, что с ним заключён договор. «Товарищ Сталин знает, что делает, он не ошибается. Не может он допустить беды для Родины. Немцы нам не страшны. Значит, будем рубить Маннергейма и белофиннов!» — рассуждал юный пионер.

После одного из наиболее мощных горизонтальных ударов, нанесённых по-казачьи с оттяжкой, Пашка покачнулся и, потеряв равновесие, полетел вперёд, еле успевая перебирать ногами. Его борьба с центром тяжести закончилась провалом. Он зацепился мысками за камень и рухнул в бурьян.

— Ай, ай, ай! — постыдно заохал он, не желая быть окрапивленным. Но через секунду увидел в траве то, что заставило его забыть о лёгких ожогах молодой крапивой.

Пашка вытаращил глаза и, по-щенячьи взвизгнув, как подорванный вскочил на ноги.

Перед ним в траве, глумливо выпучив глаза-бусинки, лежала дохлая крыса. Пасть её была приоткрыта и демонстрировала сверху и снизу две пары длинных жёлтых резцов.

— Тьфу, гадость! — поморщился Пашка.

Но скоро преодолев брезгливость, стал спокойно рассматривать грызуна. Как-никак он только что рубил противника и негоже теперь воину воротить взгляд от трупов поверженных врагов. Да ещё он сын охотника и будущий ветеринар или пожарник. Пока точно не решено. Биология была любимым предметом в школе, а у пожарных ему нравилась форма.

Он ткнул крысу мечом. Деревянный клинок упёрся в мягкий бок. «А вдруг прыгнет?» — подумал Пашка и отшагнул назад.

Но крыса не двигалась, и тогда, устыдившись своих сомнений, «богатырь» Лучников решительно перевернул её на спину. Крыса была некрупной и уже не пугала, но длинный лысый хвост, словно отдельное существо, придавал ей мощи и внушал опасение. «Даже мёртвая крыса может укусить», — поэтично подумал Пашка, продолжая трогать её мечом.

За спиной у него раздалось мяуканье, и, повернувшись на звук, он увидел местного серого кота.

— А, Тишка! Это твоя работа? Ты мне её сюда подбросил? — спросил Пашка, взмахнув игрушечным оружием и указав им на крысу. Сейчас он являл собой образец превосходства над животным миром и ждал от кота признания.

Испугавшись этого движения, кот на всякий случай отпрыгнул в сторону и затем с ленцой направился прочь, явно не желая участвовать в следственном эксперименте.

А Пашке пришла мысль, как отомстить Зинке.

К операции под названием «Возмездие» он привлёк Витьку Плошникова, мальчишку из Арзамаса, с которым успел подружиться. Проходивший реабилитацию Витька, бледнощёкий и худой, с удовольствием воспринял идею мести.

Сначала предполагалось, что крысу, привязанную за хвост, выдернут из травы перед Зинкой, когда она будет идти по парку. Но посовещавшись, парни решили, что это слишком слабо. Крыса должна спуститься сверху — вот будет высший пилотаж. Дядя Дима сможет гордиться племянником.

Возникал вопрос: как это осуществить технически.

Увлёкшись новой идеей, Пашка даже перестал общаться с Сергеем Борисовичем. Бывший командир эскадрона поручил Пашке простое дело — принести верёвки для канатной дороги, которую планировалось устроить для «Зарницы». А тот махнул рукой на задание.

Весь следующий день заговорщики Лучников и Плошников посвятили исследованию распорядка жизни старшего женского звена. Время поджимало, крыса начинала тухнуть, нужно было действовать. Пионеры превратились в охотников. Они, как волки из засады, изучали повадки своей добычи и всё ближе подходили к цели. По крайней мере им так казалось.

Наконец было решено: следующим утром на завтраке, проходя с коробкой мимо девочек, вывалить крысу им на стол.

— А что потом с нами будет? Мы же засветимся, — задал резонный вопрос Витька.

Увлечённый своим планом и понимающий, что надо торопиться — крыса уже подванивала, Пашка особенно не задумывался о последствиях.

— Чего будет? Мы сразу убежим! Подумаешь, крыса! У меня дядя герой, а они меня оскорбили, им самим достанется, если что! — легкомысленно развеивал сомнения товарища Пашка.

— А кто кидать крысу будет? — на всякий случай уточнил Витька.

— Я конечно. А ты со второй коробкой, как будто у тебя ещё одна крыса, загоняй девчонок от стола к окну, пусть поорут! — хохотнул Пашка, предвкушая сладость заслуженного воздаяния.

— Будут знать! — поддержал друга тонким смехом, перешедшим в кашель, чахоточный Плошников.

Тем же вечером, перед сном, Пашка решил проверить крысу — его одолели параноидальные мысли, что ночью она пропадёт и кара над Зинкой не состоится. Ему грезилось, что придёт кот Тишка и утащит свою добычу. Или дворник дядя Камиль, бородатый леший, как его дразнили, найдёт орудие мести и выкинет его. От беспокойства Пашка не мог спать и, нетерпеливо ворочаясь в кровати, дожидался, когда все пионеры в комнате заснут.

Наконец он осторожно сел в кровати и прислушался к сопению вокруг. Да, всё нормально, можно действовать. Но в этот момент ему почему-то стало страшно одному идти в темноте к дохлой крысе.

Он тихонько встал и подошёл к кровати Витьки.

— Витька, вставай… — прошептал он, постучав по плечу товарища.

Тот издал невнятные звуки и попытался натянуть одеяло на голову.

— Витька, Витька! — затряс его Пашка.

Тот резко открыл глаза и непонимающе вытаращился.

— Надо крысу проверить, — озадачил его сообщник.

— Что? Какую? Зачем? — не понял спросонья Витька.

— Тс-с-с! — прижал палец к губам Пашка. — Нашу крысу.

— Да что с ней будет? Давай спать, — отмахнулся от этой идеи Плошников.

— Ну и ладно, сонная тетеря. Я сам проверю, один! — в запале сказал Пашка.

Досада придала ему смелости, и он как был, в трусах и майке, выскочил в коридор, прошмыгнул тенью мимо комнаты вожатого, а оттуда на улицу. Его встретил бодрящий холодок. В Крыму в конце апреля по ночам ещё прохладно.

Осторожно ступая босиком по земле, он дошёл до кустов, где, завёрнутая в газету, лежала крыса. Было темно, но свет фонарей от фасада главного здания доставал до импровизированного тайника. Пашка всмотрелся и увидел газету, прикрытую травой. Рядом валялась припасённая палка, которой он теперь разворошил схрон и, раскрыв газету, увидел крысу.

В тусклом освещении она казалась больше, словно выросла за ночь. Пашке вновь почудилось, что она может его укусить, и по телу пробежали мурашки.

— Ты дохлая! — громко заявил Пашка, рассердившись на самого себя за трусливые мысли.

Сидя на корточках, он, доказывая себе, что не боится, дотронулся пальцем до крысиной головы. Ощущение было мерзкое, и первая мысль — теперь ему не отмыться. Но осознание того, что он преодолел себя, придавало бодрости духа. Пашка спрятал крысу обратно в кусты, потом заскочил в туалет и, вымыв руки, вернулся в спальню.

Сон опять не шёл. На этот раз он был в возбуждённом состоянии из-за собственного отчаянного поступка и от предстоящей завтрашней акции. Пашка поворачивался на бок, уверенный, что сейчас же заснёт, но вскоре резко, с шумом менял положение. Ему грезилась крыса и то, как он касается её пальцем. Неожиданно ему захотелось, чтобы крысу нашёл и утащил кот Тишка или дворник Камиль.

Предвкушение от утренней мести исчезло, зато почудилось, что кто-то бегает по полу. Пашка тут же спрятал ноги под одеяло, чтобы его не укусили. Он, лёжа на спине, открыл глаза и, приподняв с подушки голову, посмотрел вниз. Ничего не заметив, улёгся обратно — и увидел у себя на одеяле, на уровне груди, крысу. Она сидела не двигаясь, только тянулась к нему мордой.

— Уйди! — не в силах крикнуть, просипел Пашка, закрывая лицо рукой.

Крыса прыгнула и вцепилась зубами ему в палец.

Тогда Пашка закричал и проснулся.

Заснул он, видимо, под утро, поэтому и пробудился от страшного сна позже других. Четверо ребят, подшучивая над его ночным кошмаром, пошли умываться. Только Витька отнёсся к сновидению товарища серьёзно.

— Может, это предзнаменование? Может, нам не надо… — предположил он.

— Не надо что? — с надеждой цепляясь за спасительное предложение, но возмущённо спросил Пашка.

— Ну, как-то боязно…

— Вот ты трус!

— Не трус! Ничего я не боюсь!

— Тогда пойдём и сделаем! — вызывающе сказал Лучников, сам себя втягивая в мероприятие, которое им обоим уже было не по вкусу.

Рассчитав время прибытия девочек в столовую, заговорщики под предлогом посещения туалета выскочили из-за стола и вооружились двумя картонными коробками, в одной из которых лежала крыса.

В это утро подавалась овсяная каша, которую дети больше всего не любили и всегда оставляли в тарелках недоеденной. «Не так обидно будет сорвать завтрак», — оценивая меню, подумал Пашка.

Как эсеры-бомбисты, они двигались к женской половине столовой, к столику, где сидела Зинка.

От волнения и нежелания делать задуманное у Пашки потемнело в глазах и руки дрожали. Обречённый Витька, шедший за ним следом, выглядел совсем подавленным. Он даже нарочно начал кашлять, пытаясь вернуть себе самообладание.

Они шли и смотрели под ноги, чтобы не выдать намерения. И только оказавшись перед целью, Пашка поднял глаза и встретился взглядом с ней.

Зинка быстро встала ему навстречу, и он ошарашенно остановился. В спину ему врезался Плошников.

— Павел! — как-то официально обратилась она к нему, но, запнувшись, через пару секунд произнесла мягко: — Девочки поступили недостойно, пошутив над тобой. Мы, как пионерки, стыдимся этого и просим прощения. Лично я прошу!

Она выглядела искренней и взволнованной, отчего Пашка совсем оторопел и молча стоял как вкопанный.

— Скажи что-нибудь. Ты прощаешь нас? — спросила она.

— Щас как бросим крысу! — вместо него сорвавшимся голосом ответил Витька и угрожающе замахнулся своей коробкой.

Похоже от страха он перешёл к фазе боевой решимости и плохо осознавал, что делает.

— Что там у вас? — послышались голоса других детей, заинтересованных развернувшейся перед ними сценой.

Пашка покраснел от Зинкиного извинения и от собственного ступора.

— Мы… я извиняю… спасибо… пожалуйста… — сбивчиво промямлил он, разворачиваясь к выходу из столовой и увлекая за собой Витьку.

Обратно на улицу они уже не вышли, а выбежали, столкнувшись плечами в дверях, отчего коробка с трупом грызуна вылетела из рук мстителя и упала к ногам медсестры Ольги Николаевны.

— Это что?! — строго спросила грозная, как гарпия, сестра милосердия, поправляя большие роговые очки.

Вместо ответа Пашка с Витькой бросились в разные стороны.

Тактика рассыпного строя не сработала — скоро их поймали, причём операцией по перехвату руководил бывший комэск Сергей Борисович. Пионеров посадили на карантин, пугая последствиями контакта с крысами — разносчиками чумы, тифа и другой заразы.

Но несмотря на все эти ужасы, Пашка пребывал в приподнятом настроении. Он радовался тому, что Зинка к нему неравнодушна и что он не осуществил свой коварный план.

Потом они даже стали гулять вместе, прежде чем разъехаться по домам: Пашка в Сестрорецк, а Зинка — в город невест Иваново.

Уже в Сестрорецке у Пашки обнаружили чесотку и две недели лечили, а лагерь, говорят, месяц был на карантине. Так что на горьком опыте ему довелось убедиться, что мёртвая крыса и правда может укусить.

Но всё это не омрачало хорошего настроения пионера Лучникова. У него был адрес Зинки. Пашка отправил ей первое лирическое письмо и страстно ждал ответа.

И считал, что этот год — самый счастливый в его жизни. Пока не началась война.

Глава 2. Рука мертвеца

Игорь Мызин с детства любил воду. Реки, озёра, пруды, Балтийское море. И лимонад «Дюшес». Чёрное море, наверное, тоже полюбил бы, но на нём он не был.

Родился он в Пскове и рос, впитывая дух предков-ушкуйников через рассказы деда. Речные пираты, не знавшие себе равных, волевые и жестокие, могучие и свирепые, со смертельными засапожными ножами, жившие издревле на этой земле, овладели воображением Игоря, когда он был ребёнком. Чтобы не разочаровать далёких предков, Игорь стал укреплять своё тело и дух. Он не расставался с ножом, тренируясь метать его и стремительно жалить клинком, чему его обучали соседи-старики, прошедшие через две войны. Он подтягивался и тягал гири. А ещё занимался плаванием в любое время года. Благодаря такому энтузиазму Игорь Мызин со временем стал профессиональным пловцом и получил диплом тренера.

Но главным его вдохновителем к занятиям спортом был великий князь Александр Ярославович, освободивший Псков от немцев и разбивший крестоносцев на Псковском море: Чудским озером его никто в окружении Игоря не называл. Маленький Игорь живо представлял, как уходят под воду закованные в доспехи иноземные захватчики, извергая проклятия на своём грубом языке.

Туда им и дорога!

В противовес захватчикам Ливонского ордена, украсившим собой дно озера, Игорь решил добиться того, чтобы в воде чувствовать себя как рыба, а на суше драться как медведь. В детстве он наивно полагал, что иностранцы плавать не умели и в этом было одно из преимуществ русских при Ледовом побоище. По этой причине он первым делом увлёкся плаванием, а затем ещё лыжами и боксом, и даже стал разрядником, побеждая на турнирах.

Война застала Мызина без месяца тридцатилетним инструктором по физподготовке бойцов РККА, а через год Игорь участвовал в формировании лыжных отрядов для обороны Ленинграда.

Пашку Лучникова он перехватил в седьмом часу утра в Ленинграде на набережной реки Карповки, когда тот шёл на работу со своими ровесниками. Пашка работал на заводе №810, на котором, по насмешке судьбы, собирал пулемёты «Максим». В отличие от деревянного, без колёс, с которым он носился в «Артеке» два года назад, теперь это было настоящее оружие.

— Здорово, боец! — поприветствовал Игорь измождённого паренька.

С их последней встречи тот ещё сильнее исхудал, зато его единственное ухо-лопух, казалось, выросло вдвое, делая Пашку похожим на какого-то забавного фольклорного персонажа. Но Мызин, знавший, при каких обстоятельствах мальчишка лишился второго уха, и не подумал улыбнуться.

Пашка обернулся на голос и просиял. Перед ним во всей красе матёрого воина стоял высокий и поджарый брюнет с синими глазами, в военной форме, с медалью «За отвагу» на груди и сидором, висящим на лямках на одном плече. Через левую щёку к верхней губе у него шёл глубокий шрам, придававший остроносому лицу с тонкими чертами довольно свирепый вид.

— Товарищ лейтенант! — радостно отозвался Пашка, расплывшись в широкой улыбке. — Дядя Игорь!

— Ну какой я тебе дядя, ты сам уже дядя, вон как возмужал! — недавно ставший лейтенантом Мызин уважительно взмахнул рукой.

Действительно, родной дядя лётчик-истребитель погиб в сорок первом под Минском, а отец пропал без вести на Карельском фронте. Парень, с тех пор как узнал Мызина год назад в госпитале, невольно тянулся к герою обороны плацдарма как к покровителю и наставнику, которого ему так не хватало в нежном возрасте. Но потери в собственной семье, блокада, голод, изнурительный труд на заводе и тушение зажигательных бомб на крышах домов не по-детски закалили его. В свои пятнадцать он не только чувствовал себя, но и определённо был взрослым человеком. И даже совестно ему было искать какого-то отеческого внимания у лейтенанта. Лучше воспринимать его как брата — так он решил.

— Игорь Иванович, — подсказал Мызин, как к нему обращаться, и добавил, протягивая руку: — Ну, здоро́во!

Польщённый уважением, Пашка пожал крепкую как тиски ладонь и, не сдержав эмоций, обнял Игоря.

— Ну-ну! — ласково произнёс Мызин, слегка похлопав по спине Лучникова.

Пашка собрался и, дабы не опозориться пусканием слезы, произнёс уважительно, глядя на медаль:

— Значит, наградили!

— Есть такое дело, — безразлично ответил Мызин.

— А я вот на заводе… Не берут на фронт. Мы с ребятами просились… — вздохнул Пашка, оглянувшись на приятелей, которые вместе с ним шли к проходной и сейчас стояли чуть поодаль, с интересом наблюдая за разговором.

— Вы в тылу нужны!

— А я думаю, из-за уха не берут.