Антон Яковлев Загонная охота

— Чушь! Сам убедишься. У меня к тебе разговор есть важный.

— Здорово! — обрадовался Пашка и тут же, испугавшись, что беседа может не состояться, быстро добавил: — У меня смена в пять вечера заканчивается, а сейчас в семь начало уже…

Как подтверждение того, что пора поспешить, ребята, бывшие с ним, свистнули и направились к заводу.

— Ты иди, иди, мы ещё поговорим, — обнадёжил Мызин.

— Я потом к мамке, сразу домой…

— А я провожу. У меня и гостинцы для вас, — лейтенант дёрнул плечом, на котором висел вещевой мешок.

— Дядя Игорь… Игорь Иваныч, дождись! — счастливый от встречи и окрылённый перспективой её продолжения, Пашка поторопился за своими товарищами на проходную завода №810. Бежать у него явно не было сил. Двести пятьдесят грамм хлеба в день за работу по сборке пулемётов — это больше, чем сто пятьдесят, но энергии не прибавляет.

Мызин, проводив его взглядом, не торопясь прошёлся вдоль трамвайных путей и свернул к набережной. Дойдя до реки, он облокотился о металлический парапет и стал разглядывать полуразбитое бомбёжками здание завода. Вскоре ему наскучило это зрелище, и он повернулся к реке, на поверхности которой ещё недавно был лёд. Игорь смотрел на холодную воду рукава Невы и думал о событиях, приведших его к встрече с Пашкой.

В то время немецкая артиллерия палила регулярно, но довольно умеренно. Немцы словно смирились с тем, что взять Невский пятачок они не могут, но для проформы нескончаемо его обстреливали.

Двадцатого апреля резко пришло тепло. После суровой зимы и тусклой весны сорок второго года безветрие и яркое солнце создали в траншеях и окопах иллюзию курортной погоды. За три дня снег быстро сошёл, и на жёлтой траве, той, что ещё не была перемолота разрывами снарядов, младший лейтенант Мызин увидел первых проснувшихся божьих коровок. Земля вокруг была покрыта воронками, словно лишаём, и местами дымилась. Она была перекошена, разодрана и вспорота так, будто великан-злодей её обезобразил своим чудовищным плугом. Оставшиеся на территории деревья, как потрёпанные мачты потерпевшего бедствие корабля, стояли без веток или были перебиты пополам.

Относительное затишье в атаках противника было использовано, чтобы эвакуировать годные к починке танки КВ на правый берег, так что на поле остались лишь остовы сгоревших, ещё больше уродующие ландшафт. Несколько уцелевших единиц бронетехники были зарыты по башню во влажную глину. На стволе одного из танков наблюдательный Игорь заметил бабочку, расправлявшую пятнистые крылья.

— Откуда же ты только взялась так рано! — глядя на неё, с улыбкой сказал Игорь.

Временами со свистом прилетали немецкие снаряды, хаотично грохая по левому берегу Невы. Сквозь этот звук, привычный для уха бойца, Игорь различил ещё один, непонятно откуда идущий писк. Это нервировало и раздражало младшего лейтенанта, особенно тем, что было необъяснимо. Но, находясь в адских условиях, он умел находить маленькие радости и ценить их. И такая мелочь, как божья коровка в траве и крапивница на танке, показалась ему предвестником доброго начала в жизни и какого-то обновления.

Как ни прискорбно, назвать поступившую к концу дня информацию добрым обновлением было нельзя.

Командир батальона, старший лейтенант Кузеев, махнул рукой Мызину, чтобы тот садился на ящик от боеприпасов, служивший стулом.

— Связи с разведгруппой нет слишком долго, — сказал Игорю командир, его ровесник.

Боясь напрасно обнадёжить в первую очередь самого себя, Игорь промолчал. У него была надежда, что его группа скоро объявится. Он сам натаскивал по рукопашке и боевой подготовке этих десятерых парней, девять из которых были гораздо младше него. И вызывался идти с ними, но его оставили на плацдарме. Наши связисты, занявшие выгодную для нас и неизвестную немцам позицию, не выходили на связь. Перестрелок в тех местах не было. Скорее всего, могли сработать диверсанты. Для выяснения обстоятельств был отправлен отряд, подготовленный Мызиным, и вот теперь связь с разведчиками отсутствовала, несмотря на условленное время выхода в эфир.

— По всему Ленинградскому и Карельскому фронту радиосвязь пропадает. Или помехи такие, что разобрать ничего невозможно. А потом всё равно пропадает. Немцы что, все наши точки обнаружили? — наливая себе кипяток в жестяную кружку, мрачно сообщил командир.

— Разведгруппы посылали? — спросил Игорь очевидное.

— А как ты думаешь? Только ни одна не вышла на связь и не вернулась. Как-то в одни ворота игра идёт. Наливай кипятка себе, — предложил Кузеев, пододвинув к Игорю другую кружку.

— Разрешите мне набрать ещё одну группу и возглавить её, — не в первый раз попросил Мызин.

— Это первое управление решит. Сюда уже направили… — Кузеев отхлебнул кипятка и добавил негромко: — …умников.

— Может быть, мы раньше успеем? — предположил Игорь, перебирая в мыслях бойцов, которых можно взять в разведку.

— Всё равно нужны шифровальщики. Говорю же, помехи какие-то. Похоже на сигналы, но мы такие вообще впервые слышим. Свист какой-то. Что это вообще такое? Воздействие на радиоволны? Или просто сбой связи? Колдовство? Не знаю, я не радист.

— Свист… — усмехнулся Игорь.

— Что?

— Свист. У меня у самого с головой нелады. Свист или писк временами отчётливый слышу, прерывистый иногда. Не понимаю откуда. Как будто у самого в голове рация появилась.

— Контузия, — без особого интереса отреагировал старший лейтенант.

Часовой у входа в землянку кого-то остановил и доложил, что пришёл связист.

— Что у тебя, Мацкевич? — спросил Кузеев у прибывшего.

— Дык, телефонный кабель перебило.

— Ну так устраняй. Возьми Сидорова с собой.

— Есть взять Сидорова. Ледоход, кстати, пошёл, товарищ командир, трещит река, — сообщил невысокий, с поседевшими усами Мацкевич.

— Ледоход, Мызин, — вот что у тебя в голове трещит, — усмехнулся Кузеев и, встав, кивнул на выход: — Пойдём, посмотрим, что там.

Нева, очнувшись от зимней спячки, как кровеносными сосудами была испещрена трещинами.

— Что, младший лейтенант, этот звук у тебя в голове? Это, брат, весна, — вынимая из пачки папиросу и предлагая закурить, спросил Кузеев.

«Как при Ледовом побоище», — подумал Мызин, глядя на трещины во льду, а вслух сказал:

— Спасибо, не курю. Нет, звук другой, сейчас его нет.

— А, ну да, ты же спортсмен, здоровеньким помереть хочешь. В нашем случае очень актуально, — закуривая, усмехнулся командир и, взглянув на реку, пришедшую в движение, добавил: — Ну хоть одна хорошая новость есть: теперь особисты задержатся.

Особисты действительно задержались, как и вообще сообщение с правым берегом. До окончания ледохода триста метров реки от плацдарма до Дубровки казались непреодолимыми.

То, что старший лейтенант воспринял как благо, вызывало у Мызина серьёзные опасения. Он разумно полагал, что теперь в случае немецкого наступления не только сотрудники НКВД, но и подкрепление подойти не сможет. Утешало, что уже несколько месяцев шла позиционная война и в прорыв враг не шёл.

Привыкший к канонаде, изнурённый, как и все солдаты, хроническим недосыпом, Мызин тем не менее плохо спал той ночью. Ему снились наши разведчики. Они шли по льду реки, а потом проваливались в полынью, и Игорь пытался их спасти. Он хватал их за руки, но вытаскивал уже мертвецов. Игорь просыпался и снова впадал в тревожный сон, не понимая, спит ли он на самом деле. Ему казалось, что тонут солдаты по его вине, потому что он, профессиональный пловец, плохо их подготовил и не может их вытащить.

В какой-то момент он остался один, замерев у кромки льда с дикой тоской в душе. И в этот момент вода у него под ногами всколыхнулась и забурлила. Как будто кто-то хотел выбраться на поверхность, и тогда Игорь со страхом, но надеждой наклонился, чтобы быть готовым помочь человеку, но из воды на половину корпуса вырвался не человек, а скелет и схватил костлявой рукой Игоря за ногу, издав при этом отвратительный визг. Это был тот самый звук, что преследовал лейтенанта несколько дней, только очень громкий. Мызина пронзил ледяной ужас, он дёрнулся и проснулся, тут же уставившись на свои ноги. По ним, поверх шинели, которой он прикрылся, лазила крыса.

— Пошла, тварь! — молниеносно скинув с себя шинель, крикнул Игорь.

Другие семь бойцов, спящие в блиндаже, повскакивали, хватаясь за оружие:

— Что?! Немцы?!

— Хуже! Крысы! — встав на колени на топчане, прокричал Игорь.

По полу блиндажа действительно пробежали несколько серых теней к выходу на улицу.

На мгновение в укрытии возникла тишина, которая была нарушена девятнадцатилетним долговязым заикающимся рядовым Заплавиным:

— Н-нет, не п-получилось.

— Что? — не понял Игорь.

— Д-д-думал, что заикаться п-перестану от страха. Ан, н-нет!

Через секунду блиндаж сотрясся от нервного солдатского хохота.

— Т-товарищ младший лейтенант, а это у вас т-техника такая с-специальная — н-на коленях крыс ловить? — рискнул Заплавин развить свой юмористический успех.

— Да, Ваня, запоминай и учись, — отшутился Игорь.

— У меня жена такой техникой владеет, только от мышей! — внёс свою лепту другой боец.

Посмеявшись вместе со всеми и осмотрев внимательно пол, Мызин вновь улёгся, поджав ноги, и в этот раз быстро и крепко заснул без всяких сновидений.

Следующий день прошёл под обычным гаубичным обстрелом с немецких позиций. С правого берега, со стороны Невской Дубровки, на плацдарм приходили вполне ординарные директивы. Можно сказать, в штатном режиме. Во второй половине дня восстановленная накануне рядовым Сидоровым телефонная связь вновь оборвалась. Сидоров, как уже стало обычным, был отправлен на устранение неисправности. А старший лейтенант Кузеев дал добро Мызину экстренно собрать малую разведгруппу, чтобы этой ночью отправиться на поиски предыдущей. Выход был намечен на двадцать два ноль-ноль.

Мызин отобрал для этой цели пять человек и лично их возглавил. Он был возбуждён и взволнован предстоящим заданием, но ничем не выдавал своего состояния, оставаясь внешне собранным и спокойным.

К семи вечера вместе со сгущающимися сумерками он услышал знакомый не то визг, не то свист. Звук был очень отчётливый и медленно, но уверенно нарастал. Солдаты на его вопрос, слышат ли они что-то подобное, только недоумевали. Тогда Мызин решил не искушать судьбу и перестал сообщать о навязчивом шуме в голове, дабы его не сняли с задания, сочтя сумасшедшим.

В двадцать один час младший лейтенант Мызин находился в землянке у старшего лейтенанта Кузеева. Сверив маршрут и задачи, Игорь, прежде чем отправиться в блиндаж к своим бойцам, всё же упомянул о своём наваждении командиру.

— Может, у меня слух обострённый? Ощущение, что это внешние звуки, а не в голове. Они вдруг появляются и нарастают. Я и сейчас их слышу.

— Вот прямо здесь?

— Здесь приглушённо, а на улице очень отчётливо. Поэтому меня и смущает — думаю, это не от контузии.

— Значит так, Игорь: я это учту и сообщу куда надо, как только хоть какая-то связь будет работать.

— Товарищ старший лейтенант, я чувствую, что это важно и это что-то реальное, а не психическое. По моим наблюдениям, эти звуки предвещают начало артиллерийского обстрела со стороны фрицев.

После минутного раздумья Кузеев дал Игорю листок бумаги и карандаш:

— На, излагай кратко и точно, что с тобой происходит.

Младший лейтенант быстро написал и о своём состоянии, и о том наблюдении, что оно связано с немецкими обстрелами.

— Морозов! — позвал Кузеев ординарца. — Доставь это письмо начштабу полка.

Когда посыльный ушёл, Игорь вздохнул с облегчением, словно сбросил с себя какой-то груз.

— Не знаю, радоваться ли тебе после таких откровений, — заметил Кузеев.

— Как будет, так будет. Разрешите идти к своей группе для выполнения задания!

— Иди, — командир посмотрел на часы: — Сейчас девять двадцать, я подойду через тридцать минут, без десяти десять.

Старший лейтенант и младший обменялись рукопожатием, хотя уже через полчаса должны были увидеться. Но это было промыслительное прощание, поскольку больше им встретиться было не суждено.

Навстречу выходящему из землянки командира Мызину ввалился Сидоров и прежде, чем недоумённый Кузеев успел что-либо выговорить, развернулся к улице и, не целясь, выстрелил из винтовки. В этот же момент перед входом прогремел взрыв.

Игоря подняло в воздух и мощно приложило о землю.

От боли и потрясения он не мог вдохнуть. Ему показалось, что он умрёт от удушья, но неожиданный кашель, вырвавшийся из груди, позволил ему набрать воздух в лёгкие и вернуться в окружающий его хаос. Со всех сторон гремели взрывы. Немцы накрыли Невский пятачок шквальным миномётным огнём. По советским войскам бешено била артиллерия и пулемёты противника. Выплёвывая землю изо рта, Мызин, перевернувшись на бок, упал в траншею на окровавленного Кузеева. Игорь потряс тело командира и, убедившись, что тот мёртв, шатаясь от стены к стене, с автоматом в руках двинулся, пригнувшись, вперёд, в сторону своего блиндажа.

Всю мощь нескольких дивизий обрушили немцы на плацдарм. В ход пошли дымовые шашки, из-под дыма которых, уничтожая блиндажи и землянки, вылетали немецкие мины.

Наши бойцы, те, что успели отреагировать на внезапную атаку, отстреливались. Игорь слышал, что где-то рядом с ним идёт рукопашная рубка. Он высунулся из траншеи и прямо перед собой увидел, как немцы добивают солдата. Мызин вскинул автомат и дал очередь по противнику. В ответ его накрыло несколькими очередями с разных сторон. Он упал на землю и рывками пополз вдоль траншеи, а впереди и сзади взорвались гранаты. Вслед за взрывами вниз спрыгнул немец и, не глядя, открыл огонь по сторонам. Игорь дал по нему ещё одну очередь, и того прибило спиной к земляной стене.

Перебежками младший лейтенант добрался до своего блиндажа, единственного уцелевшего из встреченных им на пути. На подходе стало понятно, что его бойцы живы и ведут бой. Сказалось то, что они были готовы к заданию и встретили немцев во всеоружии.

Рядом взорвалась мина, и Игоря накрыло пластами земли.

— Т-товарищ лейтенант! Вы к-как? — раздался рядом знакомый голос.

— Вася! Заплавин! Сколько наших цело?! — тут же спросил Игорь у помогающего ему приподняться рядового.

— Н-не знаю… т-там это…

— Кто в блиндаже?!

— К-к-к-к-к… — выпучив глаза, силился сказать Заплавин.

Не дожидаясь, пока он выговорит слово, Мызин отодвинул его рукой и бросился к входу в блиндаж.

Внутри было дымно и пахло порохом. Но влетевшему внутрь Мызину ударил в нос ещё один запах, тяжёлый и мерзкий, как пахнет на войне, но незнакомый. Керосинка на бревенчатой стене была зажжена и тускло освещала часть укрытия, в конце которого лежал ничком солдат.

— Боец, назовись! Ты слышишь меня?! — крикнул Мызин и, торопливо приблизившись, перевернул его, чтобы увидеть лицо.

Это был боец Плужинников, мёртвый. Шея и грудь у него были залиты кровью, а гимнастёрка разодрана в клочья.

Перед входом раздались автоматные очереди. Игорь развернулся спиной к убитому товарищу, собравшись кинуться к выходу, чтобы избежать прилёта гранаты внутрь. Но в этот момент он испытал в левой ноге боль — как будто попал в капкан. Мызин обернулся в ужасе, уверенный, что мертвец, как в недавнем сне, схватил его костлявой пятернёй.

Но это был не мертвец. Его сапог и выше, до колена, всё облепила копошащаяся, как осиный рой, бурая масса. Не понимая, что происходит, Игорь дёрнул ногой, пытаясь скинуть ужасный нарост, и тогда одна из составляющих его частей отлетела в сторону.

«Крысы!» — понял он слово, которое не успел выговорить Заплавин.

Мызина словно осенило, и он смог рассмотреть в тусклом освещении, что углы блиндажа буквально кишат крысами.

В тот же миг у него над ухом, в непосредственной близости, прозвучал тот самый свист, который так докучал ему последнее время.

На деревянном столе на уровне его лица сидело и издавало поганый звук нечто. На мгновение Игорь перестал слышать выстрелы, разрывы и крики, которые заливали плацдарм.

За пару секунд мозг Мызина понял, что находится перед ним, но отказывался это принять. Потому что опытный боец, повидавший многие ужасы, и представить себе не мог, что бывает такой силы суеверный ужас, что на него можно отвлечься в момент самой мощной атаки вермахта.

Многоглавая, как волосы у горгоны Медузы, огромная крыса тянулась со стола оскаленными мордами и когтями к лицу младшего лейтенанта.

Игорь закричал и, стреляя по стенам очередями, отпрянул кувырком в сторону, вскочил на ноги и бросился к выходу. Крысы грызли его ногу и ползли выше, к паху и животу. Выкатившись на улицу, он под вражеским огнём сбил с себя прикладом всех тварей и, пробежав несколько метров, упал в ближний окоп, только и повторяя:

— Мрази, мрази, мрази!

Он судорожно ощупал, точнее, обстучал себя, проверяя, не остались ли на нём крысы. Убедившись, что их нет, прислушался к тому, что происходило вокруг. Всюду били немецкие пулемёты и автоматы. Только ближе к Неве шли более оживлённые перестрелки с оставшимися силами нашего гарнизона. Немцы загоняли защитников Невского пятачка к реке, на которой шёл лёд.

Потом станет известно, что немцы оперативно воспользовались ледоходом, чтобы атаковать силами, превышающими в десять раз советские, зная, что подмога в таких природных условиях на левый берег не придёт. И, имея пристрастие к мелким эффектам, дали операции название «Загонная охота».

Мызин ползком, перекатами, пробежками двинулся в сторону своих. Его несколько раз накрывало взрывами, он отлёживался и продолжал движение. Дважды вступил в перестрелку, благо «папаша» выручал — в магазине семьдесят один патрон. Но бешеная скорострельность легендарного ППШ их скоро истощила, а запасного магазина не было.

— Эй, русский! Здесь ходи! Сдавайся! — по-швабски грассируя, явно с издёвкой, долетел до Игоря зычный голос немецкого полиглота.

Немцы, понявшие, что у русского закончились боеприпасы, и решившие взять его в плен, высунулись из окопа, перерезая ему путь к берегу. Трое или четверо — времени пересчитывать не было, могли подойти другие. Молча стиснув зубы и отбросив автомат, Игорь достал златоустовский финский нож и беззвучно бросился в окоп к немцам. Резал он их тоже молча, с придыханием. Их оказалось четверо, и они, в отличие от него, кричали. Мызин хладнокровно наносил колющие и режущие удары, пока двое не остались лежать, а другие на четвереньках, падая и вскакивая, не поползли прочь. Весь в крови и грязи, младший лейтенант Красной армии поднял немецкий автомат, выстрелил по немцам и, оставив их, побежал к реке.

Ему в спину понеслись выстрелы. По нему, казалось, били из всех орудий. Гнали как волка. Загоняли между красными флажками. Но он, отстреливаясь, прорвался.

Сопротивления у берега он уже не застал, только недвижимо лежащих погибших бойцов.

Впереди скрипят и трещат льды. А с поля крысиной стаей надвигается двести седьмая пехотная дивизия.

— Уж лучше река. Не через такое проходили! — вслух сказал Мызин и вошёл в ледяную и тёмную воду.

Когда смятого льдинами Игоря утаскивало ко дну, он думал, что его достали осколок или пуля, которые как ливень вспенивали вокруг него реку. Но он не сдавался и плыл к своим.

Игорь Мызин с детства любил воду. Реки, озёра, пруды, Балтийское море. Чёрное он так и не увидел. Оставался вопрос: любит ли вода его?

Уже недалеко от противоположного берега, коченея, он почувствовал, как скрутило его ногу, и понял сразу, что его схватила рука — костлявая рука мертвеца — и из этой хватки ему не вырваться. Тогда он закрыл глаза, и его потянуло на дно.

Глава 3. Сон мертвеца

Владимир Константинович Думановский был в двух шагах до присвоения ему звания академика. Профессор биологии, зоолог и вирусолог научно доказал то, что его коллегами по цеху воспринималось как байка или легенда, бродившая в научных кругах.

Аккурат к своему юбилею у него сложилась формула ментального управления массовым сознанием млекопитающих.

Когда в начале исследований он упоминал о своих открытиях в среде учёных мужей, его интеллигентно, а иногда и не очень, высмеивали как шарлатана и мракобеса.

Но не тот человек был Владимир Константинович, чтобы его сломили насмешки и неверие со стороны. У него уже было имя, и создавать себе авторитет не требовалось. Во время Первой мировой, а затем Гражданской войны он по собственной методике лечения спас тысячи людей от тифа и дизентерии. В отличие от многих коллег-насмешников, он, несмотря на свои учёные степени, работал, что называется, в поле. Он лично осматривал больных в госпиталях, брал анализы и доводил своей методикой до выздоровления всех, за кого брался. Одно его общение придавало им надежды на выздоровление. Профессор сам дважды подхватывал тиф, но быстро с ним справлялся и продолжал помогать страждущим, не прекращая своей научной работы.

И если бы после революции ему не мешали продвигать свои идеи в жизнь дармоеды-чиновники, вышедшие из народа, он бы наверняка спас миллионы жизней.

Три года по приговору коллегии ОГПУ обвинённый по доносу во вредительстве профессор провёл в ссылке в Суздале, работая в монастыре, переделанном под бактериологическую лабораторию. И вот к началу войны он выстроил гипотезу об умышленном распространении чумы и тифа через крыс. Понятное дело, этим заявлением он Америку не открыл. Он понял другое: в особых исторических условиях, как правило, при социально-экономических потрясениях, у крыс возникает коллективное бессознательное, которое в определённый момент берётся кем-то под контроль. Как, например, было в четырнадцатом веке, когда чума, вызванная крысами, бичевала Европу. Этот чудовищный интеллект способен осознать себя как целостность и начать уничтожать людей, расчищая пространство для своих колоний. Более того, профессор утверждал, что и человек может управлять этой энергией крыс, если будет воздействовать на их вожаков специальными высокочастотными колебаниями.

К удивлению самого биолога, государство им заинтересовалось и выделило целую лабораторию для изучения сего феномена. Это был момент славы и восторга для Владимира Константиновича. Омрачало счастье лишь то, что государство представлял особый отдел НКВД. Чекисты дали волю профессорскому воображению и экспериментам, но ограничили его круг общения и запретили разглашать любую информацию о научной деятельности.

Не питая никакой симпатии к сотрудникам наркомата и вообще к советской власти, Владимир Константинович тем не менее с удвоенным энтузиазмом взялся за работу. И вот когда он мог и готов был представить научные доказательства своей гипотезы, грянула война и интерес к нему пропал. Уже пришло предписание о закрытии секретной лаборатории учёного, а его самого вслед за коллегами собирались эвакуировать в Свердловск.

Владимир Константинович умолял оставить его в Москве. Он опасался, что при переезде обязательно потеряются, пропадут его научные записи, анализы, подопытные грызуны и авторские изобретения. Профессор убеждал власти, что в то время, когда его сын, хирург, спасает жизни на фронте, а внучка служит медсестрой в госпитале, он имеет право остаться и работать в столице.

В октябре сорок первого года Владимир Константинович сам пришёл добровольцем на пункт призыва. Под протесты и мольбы жены не смешить народ он для пущей убедительности своих намерений явился туда, прихватив охотничью двустволку сына — заядлого охотника. Однако эта демонстрация силы не произвела нужного впечатления и на войну «богатыря» не взяли. По личному мнению самого учёного — напрасно.

Высокий, худой и подвижный профессор Думановский казался моложе своих лет. Он каждый день делал утреннюю гимнастику по системе Эбера, обливался холодной водой и бегал трусцой. Очки, усы и бородка клинышком его нисколько не старили, зато придавали импозантность и сходство с доктором Айболитом и с «дедушкой» Калининым. Когда его сравнивали с председателем Президиума Верховного Совета СССР, профессор кривил лицо. Хотя «всесоюзный староста» был всего лишь на год его старше, комплимент «вы как дедушка Калинин!» выходил сомнительный. «Я и сам дедушка», — всем одинаково отвечал на это Владимир Константинович. И это было правдой: с ними в квартире жила жена его сына с пятилетней дочкой.