Анит Кейр Ангедония

Глава 13

Мой кубок из золота полон крови.

Не знаю, как называется такое состояние. «Выгорание», «депрессия» — все эти слова кажутся такими безликими и казенными. Они не передают и доли той пустоты, что воцарилась внутри. Как будто из моей жизни методично, по капле, высосали все краски, оставив после себя лишь выцветший, серый мир, похожий на старую фотографию, поблекшую от времени. Прежде любимые вещи больше не приносили удовольствия. Не то, чтобы я помнила, что раньше меня радовало. Но наверняка это были примерно все то же, что и у всех. Вкусная еда, от которой замирает сердце, азарт шоппинга, пьянящая близость и хороший секс. Теперь же еда была просто топливом, покупки — бессмысленным нагромождением вещей, а тело казалось глухим и немым.

Первые месяцы после той роковой аварии я, сжав зубы и с истеричным упорством, бросалась на поиски утраченного. Я пробовала всё: экстремальное скалолазание, где ветер выл в ушах, но не мог заглушить внутреннюю тишину; спокойную йогу, где я лишь физически ощущала собственное оцепенение; писала бездарные картины, в которых вся палитра сводилась к оттенкам серого и грязи. Я заглядывала даже в запретные уголки собственного сознания, надеясь, что химия вернет хоть каплю былого ощущения жизни. Но нет. Все было тщетно. Мир оставался плоским и беззвучным.

Тишина в моей голове была оглушительной. Та самая, что гудит в ушах, когда понимаешь — внутри тебя ничего нет. Ни мыслей, ни чувств, лишь вакуум, который хочется разбить во что бы то ни стало.

И тогда я нашла способ, который способен зажечь внутреннюю искру и позволить ощутить себя живой, а не существующей.

Первая стопка была, как глоток жизни. Острая, обжигающая, она не приносила радости — нет, это не про радость. Она заливала пустоту. Ненадолго. На несколько драгоценных минут в жилах вместо ледяной воды тек огонь, и я чувствовала себя не призраком, а плотью и кровью. Это был мой личный, химический способ воскрешения.

Но огня требовалось все больше. И я нашла другой.

Мое увлечение, которое едва ли можно было назвать праведным, вдруг пронзало эту толстую броню апатии, даря несколько глотков чего-то, отдаленно напоминающего радость. Оно же с пугающей ясностью нашептывало мне правду о моих садистских наклонностях. Не в физическом смысле, нет. В моем случае, это было сладострастие иного рода — сладострастие власти.

В моменты работы я чувствовала себя не собой. Я становилась больше и значительнее. Всемогущим кукловодом. Я дергала за невидимые ниточки, а человеческие судьбы танцевали под мою беззвучную дудку. Это пьянящее, горькое чувство превосходства — вот что зажигало во мне тот самый огонек, которого я была лишена. И да, вероятно, в этом я — законченная эгоистка, ведь меня пьянила собственная сила.

Но когда Джексон отобрал у меня эту власть, пришли мои друзья — и дали мне новую. Грубую силу и жестокое правосудие. Когда я спустила зверей с поводка, они довольно замурчали под кожей, перестав терзать и мою израненную душу, и покалеченный разум. Резкий толчок, удар коленом, хруст костей и вспышка страха в чужих глазах — вот он, настоящий наркотик. Адреналин, вскипая в крови, был похож на удар током. Он не заглушал фантомные боли, а выжигал их каленым железом. В эти моменты я не была жертвой.

Я была сильной.

Я была живой.

Не стоит забывать, что за такую работу платят. Очень хорошо платят. Марк даже повысил мой обычный гонорар, ведь теперь схемы моих методов далеки от стандартных сценариев Джексона.

И я, с наслаждением пересчитывая хрустящие купюры, с холодной ясностью осознаю: я люблю деньги. Люблю то, что они могут дать — эту иллюзию безопасности, эту красивую, дорогую обертку для моей пустоты. Так что плюсуем к списку моих «достоинств» еще и циничную материалистку. В конце концов, если уж нельзя чувствовать вкус жизни, то почему бы не наслаждаться хотя бы ее дорогой упаковкой?

Я сидела у окна в гостиной, когда рассвет начал точить серый край неба, и внизу город, не знавший о нашем мелком мире, течёт дальше.

А я думала. Можно ли отбиваться от мира, не становясь тем, против кого бьёшься?

Думала до хруста в висках о том, что же значит — быть собой?

Внутри меня был трепет и неудержимая энергия. Будто я взяла и вытащила из себя старую, запыленную куклу — ту, которой меня заставляли быть, — и оставила ее лежать на полу, пустую и безгласную. А сама, с облегчением и легким ужасом, пошла по дому босыми ногами. И мои шаги отдавались в тишине чужими, тяжелыми, но уверенными. Это были шаги Незнакомки, которая всегда жила во мне, но только сейчас получила право голоса.

Я не искала оправданий. Я не искала славы. Я просто знала теперь одно: в моём сердце есть пламя, и оно умеет жечь. Это обретение страшно, и в нём — не только сила, но и ответственность.

Ибо теперь я знала — тот, кто владеет огнем, должен быть готов сам в нем сгореть.

В помещении нет окон поэтому сложно определить какое сейчас время суток. Оно измерялось лишь нарастающей хрипотой в груди пленника и уровнем виски в бутылке. Единственный источник света — одинокая, ослепляющая лампочка, висевшая прямо над мужчиной, отбрасывала искаженные тени, превращая комнату в камеру пыток. Что, по сути, ею и было.

Затхлый, спёртый воздух тяжело оседает в лёгких и кружит голову. Хотя, возможно, это виски. Опрокидываю стакан с последним глотком, и огненная волна растекается по телу, расслабляя зажатые мышцы и затуманивая сознание.

Да, всё-таки виски.

Наливаю ещё.

Со стоном, больше похожим на удовлетворенный вздох, медленно поднимаюсь из кресла и подхожу к объекту. Мужчина в центре комнаты обездвижен, туго привязанный к стулу. Он в сознании, пусть и выглядит помятым, будто его прожевали и выплюнули. И это я даже не старалась — всего-то не давала ему уснуть последние... сколько? Несколько часов?

А может, несколько десятков часов. Возможно, слегка побила его. И, кажется, вывихнула пару суставов.

Ухмыляюсь сложившейся ситуации.

Подношу стакан к губам, но вовремя останавливаюсь. На этот раз я добавила в виски миорелаксант. Сначала — эйфория и желание говорить, а через пятнадцать минут — паралич дыхательных мышц. Уверена, я справлюсь с заданием без дополнительных уловок, но Марк настаивает на «козыре в рукаве». Если он не будет сопротивляться, успеем ввести антидот.

Обхожу стул и встаю за его спиной. Резко дергаю за волосы, заставляя запрокинуть голову, и вливаю ему в глотку виски. Он давится, жидкость стекает по подбородку, но большую часть с рефлекторным глотком проглатывает.

— Хороший мальчик, — улыбаюсь, смачно хлопаю его по щеке, как послушного щенка.

В ответ он издает звук, средний между хрипом и стоном. Ставлю пустой стакан на пол, обхожу и оказываюсь перед ним.

Резкий хлопок прорезает тишину — его голова отлетает в сторону от пощечины. Моя ладонь горит, посылая по руке приятное, живительное покалывание. Мужчина всхлипывает, и по его грязным щекам текут слезы. Забавно. Еще вчера он думал, что неприкосновенен.

Подхожу вплотную, перекидываю ногу и устраиваюсь у него на коленях. Он замирает, рыдания обрываются на полувздохе. Его лицо, полное боли и отвращения, искажается недоумением. Я кладу руки на спинку стула за его плечами, придвигаясь так близко, что чувствую его прерывистое, горячее дыхание на своей коже. Начинаю медленно, почти лениво двигать бедрами. Его брови взлетают к потолку. И вот оно — в его глазах, помимо страха и ненависти, вспыхивает крошечная, грязная искорка. Не желание. Надежда. Проклятая, идиотская надежда на то, что всё может измениться, что в этой жестокости есть хоть капля милосердия.

Его дыхание сбивается, тело предательски откликается на мои движения. После часов боли и унижения любое псевдонаслаждение воспринимается мозгом как спасение. Обожаю эту игру. Обожаю гасить этот последний огонёк в их глазах.

Он инстинктивно пытается двинуться навстречу, его плечи напрягаются, но руки крепко связаны за спиной, поэтому его попытка коснуться меня нелепа. Хватаю его за волосы и с силой оттягиваю голову назад, заставляя смотреть в потолок. Он скалится, закатывая глаза от смеси боли и того самого, ненавистного мне наслаждения. Усталость, боль, эмоциональные качели — его разум трещит по швам, не в силах обработать эти противоречивые сигналы.

— Скажи, что мне нужно, и я отпущу тебя, — шепчу я, касаясь губами его мочки уха.

Всё его тело напрягается, приближаясь к кульминации. И в этот миг я резко соскакиваю с него и наношу сокрушающий удар справа. Стул с оглушительным грохотом опрокидывается на пол. Костяшки пальцев горят огнем. Мои звери внутри довольно рычат. А он... он плачет. Рыдает, как ребенок, захлебываясь слезами и собственной беспомощностью.

О, да. Это та самая, чистая, ничем не разбавленная эмоция, ради которой всё и затевалось.

Это определенно приносит мне удовольствие.

Незаметно беру со столика «Глок-45» — не самая любимая модель, но в тесноте помещения он обеспечивает идеальный баланс между прицеливанием и скоростью выстрела. Прячу его за поясом.

Итак, финишная прямая.

— Твоя свобода в твоих руках, сладкий, — говорю я, с силой поднимая стул и ставя его обратно. Он тяжело дышит, уставившись в пол, и я почти слышу, как его разум прокручивает все свои ошибки. Как он сокрушается над своим невезением и плохим вкусом на женщин.

— Скажи мне кодовое слово.

Он молчит.

Раздается сухой, металлический щелчок снятия с предохранителя. Парень замолкает на середине вздоха и медленно, очень медленно переводит глаза с пола на меня, утыкаясь взглядом в черное дуло.

Он открывает и закрывает рот, но ни единый звук не покидает его. Его изможденное тело и сломленная воля отказываются сотрудничать. Приходится помочь. Рукоятка пистолета со стуком обрушивается на его висок. Из свежей ссадины тут же сочится алая струйка, смешиваясь с потом и слезами.

— Ладно! Хорошо! — его голос — хриплый, разорванный крик. — Я всё скажу!

Конечно скажешь, ты же хочешь жить.

Он тяжело откидывается на спинку стула, насколько позволяют веревки, и впервые за много часов смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде уже нет надежды. Лишь пустота и леденящая ненависть. И это — прекрасно.

— Ну? — я взбешена его паузой, этой последней, жалкой попыткой сохранить хоть крупицу контроля. Дуло пистолета плавно опускается ниже, упираясь в то, что он, судя по непроизвольной дрожи во всем теле, все еще считает самым ценным. Его предательская физиологическая реакция на мою игру все еще очевидна.

А я и впрямь хороша.

Ему действительно не повезло, что я нацелилась на него. Мои методы — самые кровожадные. Я не только трогаю тело. Я калечу разум и вырываю душу с корнем, оставляя после себя лишь пустую, окровавленную скорлупу.

Он всхлипывает в последний раз, и этот звук больше похож на хрип. Звук окончательно порванной воли.

— Записывай... — выдыхает он, и в этих словах — капитуляция всего его существа.

На моих губах расцветает не улыбка, а холодный и безжалостный оскал триумфа. Это не радость, это удовлетворение зверя, наконец-то впившегося клыками в горло добычи.

— Я запомню.

Глава 14

Усилий стоит нам неимоверных, крайних Открыться наконец в своих заветных тайнах.

Солнечный свет ударил мне в глаза, отразившись от хромированного бампера припаркованного «Бентли». Июньский Манхэттен плавился от жары, но здесь, у входа в Sant Ambroeus, царила своя, особая погода — прохладная, пахнущая дорогим парфюмом и свежесваренным эспрессо.

Я стояла на тротуаре, в пяти шагах от заманчиво темневшей двери, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Зачем я вообще пришла? Сообщение пришло в полдень, с незнакомого номера. Короткая просьба о встрече, адрес кафе в сердце Манхэтенна и время. А внизу — подпись, от которой похолодели кончики пальцев.

Сердце принялось глухо стучать где-то в горле. Всего одно слово, но от него по телу разлилась знакомая, горькая эйфория — коктейль из страха, презрения и предвкушения.

Зачем я пришла?

Кто он такой, чтобы я бросала все и бежала на его зов?

Наверно, я просто люблю ввязываться в неприятности. И любопытство. Чертово, ядовитое любопытство, снова завело меня сюда.

И откуда у него мой номер? Я была абсолютно уверена, я ему его не давала.

Сделав глубокий вдох, пахнущий раскаленным асфальтом и гарью, толкнула тяжелую дверь. Контраст был оглушительным. Словно шагнула с раскаленной сковороды в прохладный, залитый солнцем аквариум. Воздух загустел, наполнившись ароматами свежей выпечки, горького шоколада и сандала. Золотистый свет лился из высоких окон, играя в хрустальных бокалах на столиках из светлого мрамора. Стены цвета спелой пшеницы, бархатные диваны бирюзового оттенка, повсюду — свежие цветы в изящных вазах.

Шик. Безупречный, безмятежный и немного театральный.

Мой взгляд скользнул по немногочисленным посетителям — призраки в льняных платьях и безупречных костюмах, беззвучно шевелящие губами над холодным кофе. И в самом сердце этой удушающей идиллии, у дальнего окна, залитый неестественно ярким светом, сидел он. Не в своем привычном полумраке, а под беспощадным солнцем, выставлявшим напоказ каждую морщинку усталости на его лице. Он смотрел в окно, и его профиль казался не резким, а вырезанным из бледного камня. Непривычная напряженность в плечах, недопитая чашка эспрессо и гнетущая тишина пугали и одновременно манили меня. Чем ближе я подходила тем сильнее менялся воздух, становясь густым и сладким, как испорченный мед. Когда я подошла, он не встал, лишь медленно повернул голову и кивком указал на стул напротив. Его знаменитая уверенность, та самая, что давила стенами в той комнате, сегодня казалась призрачной.

— Спасибо, что пришла, — сказал Сильван. Голос был ровным, без тех бархатных ноток, что обычно скользили по коже, как шелк.

— Любопытство — один из моих главных пороков, — парировала я, снимая солнечные очки и занимая предложенное место. Кожа дивана была прохладной даже сквозь тонкую ткань платья. — Как ты нашел мой номер?

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Мои люди и не такое могут, Кая.

И в этот момент я почувствовала это — резкий, колющий удар взгляда, словно молния, вонзившееся мне между лопаток. Я инстинктивно обернулась. В углу, поглощенный тенью размашистого фикуса, сидел мужчина. Неподвижный, как надгробие. Его темная одежда впитывала свет, но я знала — он смотрел прямо на меня.

— Кто это? — мой голос прозвучал сдавленно, почти как шепот.

Сильван не повернул головы.

— Не обращай внимания. Просто тень. Он всегда рядом.

Я уставилась на него.

Это его… друг? Партнер? Охранник? Не то, чтобы это имело какое-либо значение для меня.

— Но в тот вечер... в баре... его не было.

— Ошибаешься, — он посмотрел на меня, и в его глазах, цвета грозового неба, мелькнула знакомая сталь. — Я же сказал: всегда.

Меня бросило в озноб, несмотря на духоту. Странно, но я была абсолютно уверена — тогда, среди дыма и шепота, этого человека не было. Или он был настолько хорош, что стал частью интерьера? Решив не зацикливаться, я с силой откинулась на спинку дивана, заставляя себя встретиться с его взглядом.

Сильван молчал несколько секунд, будто собираясь с мыслями, и в тишине между нами звенело натянутое, как струна, ожидание, едва слышное позвякивание ложек и далекий смех.

— Кстати, о том вечере... в баре, — наконец начал он, и в его голосе впервые за все время прозвучала неуверенность. — Мое поведение было... недостойным. И то, во что я втянул тебя… — Он замолчал, уставившись в свою черную, как деготь, чашку. — Это не было игрой с тобой. Это была проверка Хлои.

Я медленно подняла бровь, давая ему продолжать. Внутри все сжалось в ледяной ком.

Шикарное кафе, летний день, и вот мы снова там, в той душной, зеркальной комнате.

— Мне нужно было увидеть, на что она способна. — сдавленно произнес он. — Ее преданность... или ее слабость. Нужно было увидеть, на что она готова пойти. И до какой степени. Ты была... идеальным катализатором.

Его взгляд стал прямым, пронзительным.

— Я использовал тебя. И приношу свои извинения.

Воздух застыл. Я изучала его лицо, искала в нем привычные маски — манипулятора, хищника, кукловода. Но видела перед собой просто человека. Уставшего, раздавленного собственными сомнениями, признающегося в собственной низости. И в этом признании была дикая, неприкрытая уязвимость.

Что-то дрогнуло внутри, тот лед, что сковал меня после нашего последнего взаимодействия. Он извинился. Показал свое грязное белье. Было бы подло не ответить тем же. Не из жалости. А из странного, новообретенного уважения к его отчаянной, уродливой попытке быть честным.

— Ты говорил о правде без купюр, — тихо начала я, отводя взгляд к окну, где в солнечных лучах кружились, словно золотая пыль, желтые листья. — Ты свою показал. Пусть и не самую красивую ее часть. Думаю, теперь моя очередь.

Я почувствовала, как его внимание стало острым, почти физическим. Воздух снова сгустился, как в той комнате, но на этот раз по другой причине.

Я подняла палец, коснулась тонкой белой нити, рассекающей правую бровь. Затем медленно, давая ему рассмотреть каждую деталь, повернула ладонь — бледный, изуродованный рубец на нежной коже смотрелся как чужеродный узор. Потом оттянула платье, оголяя декольте, обнажив еще одну тонкую белую линию, уползающую вглубь ткани. И, наконец, провела пальцами по едва заметному шраму у линии волос, обычно скрытому прядями.

— Это не напоминание о невезении, Сильван. Это напоминание о том, что я когда-то была другой. Наивной. Доверчивой. Глупой.

Я сделала глубокий вдох, и слова потекли сами, холодные и четкие, как отполированные волнами камни.

— Это было два года назад. Мы возвращались с дачи. За рулем был мой муж, Джон. Шел сильный дождь. Он был смертельно уставшим, а дорога — скользкой, как черный лед. А я... я уснула.

Голос предательски дрогнул на последнем слове, но я с силой выровняла его, впиваясь ногтями в ладони. Память услужливо подкидывала картины того рокового вечера.

— Проснулась от его крика и звука... звука рвущегося металла. Фура. Ее вынесло на нашу полосу... Это была не его вина. Просто статистика. Обстоятельства. Неудачный поворот руля в самый ненужный момент.

Я смотрела в окно, но видела не уютную улочку Манхэттена, а осколки стекла, разбросанные по мокрому, черному асфальту, и слепящий, немигающий синий свет мигалки.

— Он умер мгновенно. Мне сказали, что это хорошо, что он не мучился. А я... — я сглотнула ком в горле, — я мучилась достаточно. Полгода больниц, операций, гипса и этой... всепоглощающей физической боли. Она была единственным, что доказывало — я еще жива. Что я не испарилась тем вечером, с ним.

Я поправила платье, пряча шрам, завершая историю. Я выдохнула и встретилась с его взглядом. В его глазах не было ни жалости, ни ужаса. Только бездонная, сосредоточенная тишина. И в этой тишине я почувствовала странное, щемящее облегчение.

Его лицо было каменным, лишенным всякой мимики. Он не перебивал, не сыпал пустыми соболезнованиями, от которых тошнит. Он просто... слушал. Впитывал каждое слово. И в этой тишине было больше настоящего уважения, чем во всех сочувственных речах на свете.

— Эти шрамы... — я провела пальцем по невидимому, но вечному рубцу на груди, — они снаружи. А внутри… — Голос сорвался, и я сжала кулак, заставляя себя продолжать. — Там выжжено дотла. Я научилась контролировать каждый свой шаг, каждое слово, потому что в тот миг поняла — я не контролирую вообще ничего. Теперь я стараюсь следовать плану. Всегда. Потому что цена импровизации…— Я не договорила, просто с силой покачала головой, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Мы сидели в молчании. Шум кофейни доносился как из-за толстого стекла.

И тут мир взорвался.

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки ХЛОПОК прокатился по залу. Затем второй. Окно соседнего с нами столика звонко осыпалось. Крики. Грохот падающих стульев.

Я не поняла, инстинкт или чья-то рука резко дернула меня вниз, на липкий от пролитых напитков пол. Сильван, тот мужчина из темного угла, который материализовался из ниоткуда, и я — сплетенные в клубок конечностей и страха. Над нашими головами, с оглушительным треском, разлетелось вдребезги зеркало, и мелкие осколки, словно холодный дождь, брызнули нам в спины.

— Голова вниз! — прошипел над ухом чей-то голос. Голос «тени».