Анит Кейр Ангедония

Глава 15

Лучше б меньше вы другими занимались И больше за собой вы наблюдать старались.

Прошло три дня. Три дня, за которые я почти перестала вздрагивать от каждого стука в подъезде. Три дня, за которые роскошные орхидеи в гостиной поникли, их лепестки опали на полированную поверхность темного пола, словно капли яда. Я так и не выбросила их. Они служили мрачным напоминанием: красота – всего лишь иная форма опасности.

Вы захотите спросить: почему ты так реагируешь, Кая? Тебе ли бояться? Ты же сама калечишь людей и купаешься в кровище, скажете вы.

Это бесспорно. Но есть один маааленький нюанс.

Я не стреляю им в головы и не хороню под грудой осколков. И обычно дуло страха и угрозы не направлено в мою сторону. Я — охотница, а не жертва.

Так что да, думаю, у меня есть право похандрить.

Телефон завибрировал, разрывая тишину моего утра. Неизвестный номер. Сердце екнуло, предвосхищая новую угрозу.

Но это был он.

— Кая, привет. — Голос Сильвана звучал ровно, но без прежней бархатной самоуверенности, в нем слышалась усталая сдержанность. — Я понимаю, что мои приглашения несут на себе не самый приятный шлейф. Но я хотел бы… исправить это. В более спокойной обстановке. Сегодня в полдень, гольф-клуб. Чистая формальность, свежий воздух и хорошая компания.

Я хотела отказаться. Возмутиться. Захлопнуть дверь перед этим миром, который он олицетворял. Но в памяти всплыли его глаза в солнечном кафе – уставшие, лишенные маски. И другие глаза, беспокойные и синие, пришедшие мне на помощь в хаосе.

— Только если гарантируешь, что единственное, что будет лететь в мою сторону – это мячи для гольфа, — сухо ответила я, сама удивляясь своему согласию.

— Обещаю.

Клуб был оазисом насильственного спокойствия. Изумрудные лужайки, подстриженные с хирургической точностью, разделяли густые рощицы кипарисов и серебристые ручьи. В воздухе витал запах свеже скошенной травы и дорогого парфюма. Тихий стук клюшек и приглушенные голоса создавали звуковой фон абсолютного порядка. Сильван ждал меня на стартовой площадке. Он был одет в простую белую рубашку и бежевые брюки, выглядел… обычным. Почти. Серая усталость затаилась в уголках его глаз.

— Спасибо, что приехала, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. — После того, что произошло… мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке. Лично.

Он замялся, его серо-голубые глаза встретились с моими — с голубыми линзами, за которыми я пряталась, — и, наконец, произнес:

— В той суматохе я не успел поблагодарить… — его голос был тихим и начисто лишенным привычного вызова. — Спасибо. За правду, которой поделилась со мной.

— Не за что, — ответила я, и уголки моих губ сами собой дрогнули в слабой, почти невесомой улыбке. — Просто... ответная любезность. Честность за честность.

Ложь, но он этого не узнает.

— И я должен снова извиниться. За бар. За кафе. За то, что мои войны задевают тех, кто не должен в них участвовать.

— Твои войны, Сильван? — вздох облегчения просвистел меж моих губ, и я взяла предложенную клюшку, чувствуя ее неестественную, сконцентрированную тяжесть. — Или ты стал мишенью?

Он метнул на меня быстрый, оценивающий взгляд, затем уставился на белый мяч, установленный на деревянную колышку-ти.

— В моем мире это синонимы. Но да. В кафе целью был я. Конкуренция принимает… уродливые формы.

Он сделал замах. Движение было выверенным, отточенным и мощным, выдавшим в нем спортсмена, привыкшего к контролю. Мяч с тихим щелчком улетел вдаль, описав идеальную парящую дугу на фоне безоблачного неба.

— Я разобрался с этим.

Фраза прозвучала так же спокойно, как если бы он сказал «я заказал еще кофе».

Меня снова бросило в озноб.

— И, пожалуйста, зови меня Сильве, — повернувшись ко мне, добавил он. — Сильван звучит слишком официально для... человека, который уже дважды подвел тебя.

Вдоль поля к нам подкатил гольф-кар за рулем которого сидел мужчина с взъерошенными темными волосами и в рабочей жилетке, забрызганной краской. Он выглядел так, будто заблудился по пути в свою мастерскую.

— Сильве! Я чуть не проспал, прости, засиделся с новым холстом, — он выпрыгнул из машины, и его энергия была резким контрастом нашему напряженному спокойствию. Его глаза, ярко-зеленые и живые, сразу же нашли меня.

— Кая, это Аларик, — представил Сильван, и в его голосе впервые появились теплые нотки. — Мой друг и единственный человек, который может назвать меня идиотом в лицо, не рискуя жизнью. Аларик, это Кая.

— Художник, — уточнил Аларик, пожимая мою руку. Его ладонь была шершавой от краски. — Тот самый, чью выставку ты так грубо проигнорировала в баре, погрузившись в мрачные дебри с этим типом. — Он подмигнул мне, и я невольно улыбнулась.

— Простите, меня тогда отвлекли, — парировала я.

— Не страшно, ты ничего не потеряла. Те работы были… предсказуемы, — он скривился, будто от вкуса несвежего лимона. — А вот то, что происходит сейчас… Это нечто. Хаос, пойманный в ловушку структуры. Очень похоже на тебя.

Я подняла бровь, глядя на Сильвана.

— Он всегда так проницателен с незнакомцами?

— Только с теми, на кого он уже написал три эскиза в своем блокноте, — сухо заметил Сильве и в его глазах мелькнула искорка привычного сарказма.

Мы пошли по полю. Аларик оказался тем буйным, хаотичным ветром, что развеял гнетущую атмосферу. Он болтал без умолку, смешил нас абсурдными историями из мира искусства и безжалостно подтрунивал над Сильве, доводя его до редкого, открытого смеха. Игра превратилась в фон, декорацию к странному, но затягивающему общению.

И все это время, пока мы шли, смеялись шуткам Аларика, следили за идеальными ударами Сильвана, я… искала.

Мои глаза, привыкшие выискивать угрозы, скользили по периметру поля, выискивая в тени кипарисов, среди безупречно одетого обслуживающего персонала, знакомую неподвижную фигуру. Темную одежду. Маску бесстрастия. И глаза цвета морских глубин, в которых читалась бездонная, холодная мощь.

Но его нигде не было.

Напротив, за нами по полю следовал другой охранник — молодой, крепко сбитый парень с пустым взглядом. Профессионал, но… просто наемник. Без той гипнотической, почти зловещей ауры присутствия.

И я почувствовала крошечный, но отчетливый укол разочарования. Глупый, иррациональный, опасный. Почему мне должно быть дело до этого теневого призрака? Он был частью мира Сильве, частью опасности. И все же его отсутствие ощущалось как прореха в реальности, как недостающий элемент в картине, которая, как я уже начала понимать, странным образом меня притягивала.

Я сама себя одернула, заставив сосредоточиться на разговоре.

— …так что я сказал этому критику, — говорил Аларик, размахивая клюшкой, как кистью, — если вы видите в моих мазках только технику, вам нужно не на выставку, а к окулисту. Искусство должно бить в живот, а не ласкать сетчатку!

Сильван слушал его с редкой, неприкрытой нежностью. Здесь, в окружении зелени и под солнцем, с другом, он был другим. Менее титаном, более человеком — уязвимым и настоящим.

Когда мы дошли до последней лунки, Аларик отозвал меня в сторону, пока Сильве с азартом выцеливал свой мяч.

— Сильве рассказал про нападение в кафе, — тихо начал парень. Его веселье куда-то испарилось, взгляд стал серьезным. — Мне жаль, что ты там оказалась. — Он понизил голос до шепота. — Жаль, что ты, а не Хлоя.

О?

— Почему ты так говоришь? Чем тебе не угодила его девушка?

— Девушка!? — Он залился злостным безрадостным смехом. — Нет, Хлоя — не девушка Сильве. Она скорее … увлечение? Может даже развлечение. Наш Сильве холостяк, причем завидный.

На этих словах он подмигнул мне и по-дружески поддел плечо.

Интересно.

В глазах Хлои я прочла ревностное собственничество; вероятно, она все же считает их парой. Но если она не девушка Сильве, то зачем он устроил для нее ту проверку в баре? Вопрос повис в воздухе, добавляя новую загадку к и без того сложному пазлу.

По дороге назад, уже прощаясь, Аларик неожиданно обнял меня.

— Заходи в мою студию, когда надоест этот мрачный тип, — прошептал он на ухо. — У меня есть пара картин, которые… будут тебе интересны. Они о силе, рожденной из трещин.

Я кивнула, ошеломленная его прямотой и странным ощущением, что он видит меня насквозь.

Сильван помог мне сесть в машину, его пальцы на мгновение задержались на ручке двери.

— До свидания, Кая. И будь осторожна.

Уезжая, я в последний раз взглянула в зеркало дальнего вида и увидела их, стоящими вдвоем — темный, утонченный Сильве и яркий, неугомонный Аларик. Два полюса одного мира, в который меня втянуло не силой, а странной, токсичной гравитацией, против этой силы у моего разума не было иммунитета. Наконец, я вбила номер Сильве в записную книжку, возлагая крошечную надежду на что-то хорошее.

Но в голове, вопреки всему здравому смыслу, упрямо всплывала одна мысль: а где же тот, чье отсутствие я почувствовала сильнее, чем чье-либо присутствие? Где хмурая тень с глазами, темными как звездное небо накануне бури?

Глава 16

Действию всегда есть равное и противоположное противодействие.

Воздух здесь — это не просто отсутствие кислорода. Это субстанция, состоящая из выдыхаемого страха, пота и сладковатого, тошнотворного запаха свежей крови. Он оседает в лёгких тяжёлой плёнкой. Под одинокой лампочкой, чья тусклая нить накаливания едва не выжигала сетчатку, плясали густые, искажённые тени. Они извивались по голым бетонным стенам, сходясь в центре комнаты на фигуре, которая уже мало напоминала человека.

Мужчина висел на цепях, прикованный за запястья к балке под потолком. Его тело представляло собой ландшафт боли, который я создавала последние несколько часов: багровые полосы от ударов ремнём, тёмные озёра кровоподтёков, ожоги от сигарет, аккуратно расположенные в самых чувствительных местах. Голова бессильно склонилась на грудь.

Я не садист. Я — архивариус. Я вношу в протокол его собственные преступления, используя его кожу как бумагу.

Его зовут Кэмерон Райт. «Коллекционер». Я даю им имена, чтобы не забывать, кто они. Не их паспортные данные, а саму их гнилую душу, вывернутую наизнанку. Внешне — успешный вычурный капиталист из Бостона, выпускник Гарварда. Внутри — насекомое, которое считало женщин трофеями. Он не просто насильник. Он коллекционировал их. Записывал на камеру. А потом шантажировал, вынуждая молчать, напоминая, что их репутация, их жизнь будут уничтожены, если они посмеют издать звук. Его особенная страсть — ломать тех, кто казался сильным и неуязвимым. Карьерных женщин, спортсменок, тех, кто думал, что контролирует свою жизнь. Он обожал отнимать у них эту иллюзию контроля.

Мои внутренние звери рычат и скалятся, скребя когтями черепную коробку. Они нашептывают мне, как еще я могу причинить ублюдку боль.

Я сидела напротив в старом кожаном кресле, поправляя перчатку. Мой взгляд был холодным и изучающим, будто рассматривала не живое существо, а интересный, но испорченный экспонат.

— Просыпайся, — голос был ровным, беззвучным, но он сработал лучше ушата ледяной воды.

Мужчина застонал и попытался поднять голову. Его левый глаз заплыл и был закрыт, правый, дикий от ужаса и мокрый от слез, уставился на меня.

— За что? — просипел он, его губы потрескались и кровоточили.

Глупец. Всегда один и тот же вопрос. Они никогда не видят связи между причиной и следствием. Между своим удовольствием и чужой болью.

— Я заплачу...

О, все верно.

Ты уже платишь.

Прямо сейчас Клара обчищает твои активы.

Но некоторые счета можно покрыть только кровью.

Я медленно поднялась и подошла к нему. В руке появился тонкий, почти изящный стилет.

— Ты любил записывать, — мой голос режет тишину, как скальпель. Я поднесла к его щеке стилет. Лезвие холодное, как мои мысли. — Любил слушать их мольбы в объектив. Считал, что плёнка делает тебя безнаказанным. Любил наблюдать, как другие страдают. Особенно те, кто не мог дать тебе сдачи.

— Я… я не… — он попытался вырваться, но цепи лишь глухо звякнули.

— Ты, — отрезала я.

Стилет плавно скользнул вниз и упёрся ему под ноготь на указательном пальце.

— Ты любил смотреть, как гаснет свет в их глазах.

Я не испытываю ненависти. Лишь холодное, методичное отвращение. Начинаю вводить остриё. Медленно. Чтобы он прочувствовал каждый микрон стали, разрывающей живую плоть.

Вспоминаю досье. Эмма. Молодой юрист. Она думала, что встречается с принцем. А он подмешал ей наркотик в клубничный коктейль в баре отеля «Ритц». На плёнке видно, как гаснет огонёк в её глазах, когда она понимает, что происходит, и видит красную точку камеры. Потом был шантаж. Она молчала. Слишком боялась потерять всё, над чем работала годами.

Его крик сорвался с губ высоким, женственным визгом, полным такого животного ужаса, что, казалось, стены содрогнулись. Это визг разрываемого металла, вопль чистой, животной боли. Он брыкался, пытаясь отшатнуться, но стальные оковы держали его на месте.

Это за Эмму.

Я провернула лезвие. Хруст хрящей и новый, уже хриплый рёв наполнил комнату.

Я заставляю его страдать не из мести, а как акт восстановления справедливости. Я — то самое зеркало, в котором он вынужден увидеть отражение собственной жестокости.

Его тело обмякло, рыдания стали глухими, захлёбывающимися. Сейчас в нём нет того ухоженного хищника с Северного берега. Передо мной — просто мешок с болью и страхом. И в этом есть своя, извращённая правда.

Перехожу к следующему этапу. Достав из кармана шприц с мутной жидкостью, ввожу ему инъекцию в шею.

— Это адреналин, — поясняю, наблюдая, как его сердце начинает колотиться с новой силой, а сознание становится ясным и обострённым. — Чтобы ты ничего не пропустил. И не смог отключиться.

Очищающий огонь для нервной системы. Он не даст ему забыться, не позволит уйти в блаженный шок. Он должен всё чувствовать. Должен осознавать.

— Ты же любишь, когда всё детально запечатлено.

Последующие полчаса стали для Кэмерона воплощением ада, который он сам создавал для других.

Я предоставляю ему главное шоу в его жизни. Его собственное. Становлюсь режиссёром его агонии.

Я ломала ему пальцы, один за другим, спокойным, размеренным движением. Каждый хруст кости — это имя из его «коллекции». Каждый новый ожог — это судьба, которую он сжёг. Я не кричала, не злилась. Я была спокойна. Эта комната — мой храм, а моя работа — это богослужение. Я — жрец испорченной справедливости, совершающий кровавую мессу.

Он начинает молить о смерти. Его голос срывается, слова превращаются в детский лепет. Но я не могу ему этого позволить. Слишком просто. Слишком милосердно. Милосердие — это привилегия, которую он ни разу не предоставил другим.

Наконец, я остановилась. Он висел без сил, его дыхание было прерывистым хрипом. Слёзы и слюна стекали по лицу.

Я отошла к столику, где лежали мои инструменты, и потянулась за монтажной монтировкой, когда меня отвлек вибрирующий телефон.

Снимаю перчатку и открываю сообщение:

Приезжай в офис. Надо поговорить. Живо.

Удивляюсь на три секунды приказному тону босса. Неужели, он все-таки решил смиловаться надо мной и позволит вернуться к работе?

Ну, не то, чтобы я сейчас сидела без дела.

Надеваю перчатку обратно и беру в руки монтировку. Тяжёлый, холодный кусок железа.

Апофеоз.

— Ты отнимал у них чувство безопасности, — говорю я, и в моём голосе впервые проскальзывает нечто, кроме ледяного спокойствия. Усталость? Пресыщение? — Теперь прочувствуй, каково это, когда твоё тело больше тебе не принадлежит.

Удар по коленной чашечке. Тот самый, глухой и влажный звук, который не спутать ни с чем. Его крик уже не крик. Это просто выдох, полный окончательного, тотального разрушения.

Я работаю грязно. Мне приходиться торопиться. Превращаю его тело в то, во что он превращал души других — в бесформенную, искалеченную массу. Адреналин не даёт ему отключиться. Он видит всё. Он — главный герой своего последнего фильма.

До самого конца.

Когда я заканчиваю, тишина возвращается. Она теперь другая — густая, насыщенная выполненным долгом. Я смотрю на свою работу. Не на труп.

О, нет. Он жив.

Позже, Марк обставит все, как несчастный случай. Падение с лестницы, пьяная драка в преступном районе — вариантов множество. А когда его обнаружат, с покалеченной психикой, изуродованным телом и нескладными бредовыми рассказами — решат, что он болен и упекут в психушку. Суд, который он так долго избегал, наконец-то свершится. Пусть и в стенах лечебницы.

А пока я стою и смотрю на произведение. На приговор, который был не вынесен, а высечен на живом теле.

Я разжимаю пальцы, и монтировка с глухим стуком падает на бетон. Не чувствую триумфа, но и не ощущаю сожаления. Лишь ледяное удовлетворение от завершенной работы.

Я поворачиваюсь и ухожу. Оставляю тьму, запах крови и одинокую лампочку, что освещает мой последний шедевр. Я не оглядываюсь. Взгляды назад — для тех, кто сомневается. А у меня нет сомнений.

Только работа.

И немного возмездия.

Глава 17

Сильные умы никогда не бывают послушными.

Кабинет Джексона втянул меня, как болотная трясина — гнетущей тишиной и тягучим, испытующим взглядом хозяина. Он не предложил сесть. Злился, что я заставила себя ждать. А мне было плевать на его спешку. Мне требовалось смыть с себя не просто запах, а саму суть того подвала: привкус чужого страха, въевшуюся в поры металлическую ноту крови и пыль распада.

— Кая. — Его голос прозвучал обволакивающе тихо, и это было в тысячу раз опаснее любого крика. Так разговаривают с обречёнными. — У меня к тебе всего один вопрос. Ты работаешь в стороне?

Живой и цепкий ужас сдавил горло ледяными пальцами. Сердце замерло, а потом взорвалось бешеной дробью, оглушительно стуча в висках.

Как?

Пули проносились в голове, прошивая насквозь каждую деталь, каждую тщательно продуманную схему последних недель.

Мы были как тени, чёрт возьми! Ни единого следа.

Кто нас сдал?

Ледышка в животе шевельнулась, превращаясь в глыбу: не могли же Клара или Марк …?

Или могли?

Нет. Не верю. Не могу и не хочу.

Но от одной этой мысли стало так холодно, что даже тёплая кофта не спасала, будто я стояла голая посреди ледяного шторма. Их лица, их смех, их доверие... всё это вдруг покрылось ядовитым инеем предательства.

Нет. Только не это. Я готова была ко всему, но не к этому.

Я впилась ногтями в ладони, до боли, до крови, готовая отрицать, готовая лгать, пока хватит дыхания. Но Джекс выбил землю из-под ног одним предложением.

— Тебя видели в компании Сильвана Ричардсона. Несколько раз.

Воздух с шипением вырвался из моих лёгких. Каменная глыба с грохотом обрушилась в пустоту, оставив после себя секундную, пьянящую лёгкость.

Сильван. Не мы.

Я позволила себе расслабиться на четыре удара сердца. Ровно на столько, чтобы мозг, извращённый годами лжи, снова взвыл сиреной.

— При чём тут Сильван? — мой голос был чужим хрипом.

— Сильван Ричардсон на данный момент наша главная цель.

Я нахмурилась, не понимая, как это имя и "наша цель" могли вообще оказаться в одном предожении.

— Джекс, ты взял не того. Он…

— Откуда у тебя такие… познания о человеке, с которым ты незнакома? — он мягко подчеркнул последнее слово, вонзая его, как иглу.

— Я не говорила, что незнакома, — я сглотнула ком в горле, пытаясь осмыслить этот взрыв.

Сильван взят в работу? Что он мог сделать? Тот, что извинился передо мной (дважды!) за то, в чем в большей степени не было его вины? Чьи глаза были чистыми, без намёка на ту грязь, что я привыкла видеть в наших «целях»?

Нет. Не верю.

— Мы случайно пересеклись. Я понятия не имела, что он «проект».

Джексон изучал меня долгим, тягучим взглядом, в котором читалось разочарование, смешанное с ядовитым подозрением. Я чуть не сорвалась, не выкрикнула:

«ОН НЕВИНОВЕН!», но вовремя остановилась. Откуда я, простая исполнительница, могу знать о невиновности одного из главных целей Организации? Это было бы равносильно признанию.

Он тяжело вздохнул и откинулся в кресле, будто снимая с себя груз.

— Солнышко, заходи.

Дверь за моей спиной бесшумно приоткрылась. Я услышала почти невесомый стук каблуков по паркету. А потом… уловила запах. Розы, ванили и перца. Изысканный, дорогой, знакомый.

Да ну нахрен.

Я медленно обернулась и столкнулась взглядом с бездной её тёмных глаз.

Хлоя.

Она стояла, изящно скрестив руки, и смотрела на меня с таким высокомерием, будто я была букашкой, которую она вот-вот раздавит каблуком. Я была выше её настолько, что могла видеть ее макушку, но ей все равно удавалось смотреть на меня свысока.

— Хлоя — наш специальный агент по работе над Сильваном, — голос Джексона прозвучал как молот, забивающий последний гвоздь в крышку моего гроба. — Та, что месяцами ведёт сложнейшие операции, не прикрываясь чужими именами.

Прямой укор. Шпилька в мою сторону.

Мир вокруг поплыл. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь ледяное онемение. Хлоя. Работает над Сильваном. Значит, все её взгляды, улыбки и собственничество в глазах это не ревность и не зарождающиеся чувства. Это задание. Игра. Рассчитанные ходы.

Я не помню, как оказалась перед ней. В ушах стоял оглушительный рёв, а внутри всё полыхало холодным, белым огнём.