Полная версия:
Альфред Мах Второй разум
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Воронов стоял на краю просеки, наблюдая, как тайга медленно отступает, обнажая почерневшие пни и мёртвые стволы. Деревья, казалось, таили невысказанную обиду: их ветви склонялись в скорбном поклоне, а листва шелестела так, что инженеру чудилось шёпот: «Вы не пройдете…»
Сутки прошли относительно спокойно – по крайней мере, на первый взгляд. Шершни по-прежнему роились возле выхлопных труб по вечерам, гудя, как миниатюрные двигатели войны. Металлическая сетка, плотно обмотанная вокруг труб, исправно сдерживала насекомых, не позволяя им проникнуть внутрь механизмов. По вечерам бригады, вооружённые канистрами с инсектицидом, методично заливали скопления шершней. Чёрные тучи насекомых оседали на землю, постепенно затихая, – их тела, скрюченные и безжизненные, оставались лежать на траве, словно крошечные жертвы неведомого ритуала.
Шины, к вящему облегчению Воронова, пока не демонстрировали признаков разложения. Но меры предосторожности не ослабевали, каждую ночь технику загоняли на массивные бетонные плиты, доставленные вместе с новыми шинами. Эти плиты, грубые и серые, казались не просто защитой от возможной коррозии – они выглядели почти ритуальным барьером, отделяющим машины от враждебной сущности леса. Рабочие, волоча тракторы и самосвалы на эти «алтарные» площадки, шутили вполголоса, что плиты освящены и поэтому защищают технику, предохраняя от проклятия тайги. Но в их смехе сквозила нервозность.
Однако иллюзия стабильности рухнула на следующее утро. Один из самых мощных тракторов отказался заводиться. Механики, хмурясь, проверили двигатель, топливную систему, гидравлику, выхлопную трубу и воздушные фильтры – всё выглядело исправным. Лишь после нескольких часов мучительных разбирательств они вскрыли блок электроники и замерли, словно столкнувшись с чем-то сверхъестественным.
Внутри корпуса картина напоминала следы тщательно спланированной диверсии – настолько пугающей была эта холодная, бездушная методичность. Провода оказались изжёваны с пугающей регулярностью, точно кто-то невидимый отмерял отрезки, выверяя каждый укус. Муравьи, пробравшись сквозь едва заметные щели, действовали с неумолимой целеустремлённостью: они методично перегрызали изоляцию, обнажая тонкие жилы, словно следуя некоему скрытому приказу. А потом случилось то, что превратило странную порчу в фатальную катастрофу: трупики самих насекомых, разбросанные по монтажной схеме, стали своеобразными мостиками, замыкающими электрические цепи. Сухие тельца, оказавшись на стыке контактов, превратились в проводники – и когда ток пошёл по привычному маршруту, он наткнулся на эти крошечные, но роковые перемычки.
Электричество, встретив неожиданное сопротивление и найдя новый путь через хрупкие останки, вызвало короткое замыкание – резкий всплеск энергии, вспышку микроскопических дуг, едкий запах оплавленной пластмассы. Блок вырубился намертво, без предупредительных сигналов, без шанса на спасение – словно кто-то одним движением щёлкнул выключателем, оборвав всю цепочку команд.
Воронов смотрел на развороченный корпус, на эту жуткую мозаику из проводов и мёртвых насекомых, и в голове у него стучала одна мысль: так не бывает. Ни одно насекомое не способно на подобную точность, на такое расчётливое уничтожение. Это походило не на случайность и даже не на стихийное нашествие – а на осознанный, выверенный удар, словно сама местность нашла способ ответить на вторжение, используя законы физики как оружие.
Механики переглядывались, не находя слов. «Кто их сюда запустил?» – пробормотал один, стряхивая с пальцев остатки насекомых. Воронов, склонившийся над повреждённым механизмом, ощущал, как по спине пробегает холодок. Он пытался убедить себя, что это всего лишь еще одно совпадение, случайность – но каждый новый день лишь подтверждал обратное.
Через сутки после первого инцидента с изжёванными проводами ситуация повторилась – и на этот раз масштаб был куда внушительнее. Пять единиц техники оказались выведены из строя: тяжёлый гусеничный трактор, дизельный экскаватор, три самосвала.
Механики, вскрыв электронные блоки, замерли словно столкнувшись с чем-то сверхъестественным. Внутри вновь снова лежали муравьи – не просто несколько особей, а целые скопления, точно кто-то методично раскладывал трупики по самым уязвимым точкам схем. Провода были пережёваны, изоляция срезана, а сухие тельца насекомых замыкали цепи, вызывая короткие замыкания.
Воронов, склонившись над повреждённым блоком экскаватора, ощущал, как по спине пробегает холод. «Это точно не случайность», – пробормотал он, рациональные объяснения ускользали: почему муравьи атакуют только электронику?
Руководство, осознавая, что проект рискует полностью встать, экстренно заказало замену блоков. Поставщик обещал доставить их через 3–4 дня, но в воздухе витало ощущение, что ждать придётся дольше – возможно, целую неделю. Время, которого у них не было, если они хотели успеть уложиться в график работ.
В отчаянной попытке сдержать нарастающий хаос инженеры распорядились обработать всю электронную начинку машин мощным инсектицидом. Рабочие, вооружённые распылителями, окутывали кабины, моторы и распределительные коробки густым, едким туманом. Запах химикатов висел в воздухе, вызывая кашель и раздражение глаз, но выбора не оставалось.
На следующие сутки новых поломок действительно не возникло. Однако это временное затишье лишь усилило всеобщее напряжение. Каждый шорох в лесу теперь казался предвестником беды; каждый скрип машины – напоминанием о хрупкости их положения.
Рабочие, прежде сплочённые и грубовато-весёлые, теперь перешёптывались по углам, бросая косые взгляды в сторону леса и расположенного за ним Ядерного озера. Слухи множились с пугающей скоростью:
— «Лес нас выгоняет», – шептал пожилой сварщик, сжимая в руках ржавый фонарь. – «Чувствуешь, как земля под ногами дрожит? Будто она хочет нас выплюнуть».
— «Проклятие это, – вторил ему водитель самосвала, нервно поправляя каску. – Старики говорили, что Ядерное озеро – вход в другой мир. Там, внизу, спят древние твари, которых разбудили наши буры».
Даже самые стойкие скептики начали кивать, словно слова коллег пробуждали в них затаённый страх. Воронов, проходя мимо групп рабочих, замечал, как они умолкают при его приближении, точно боясь, что инженер донесёт «опасные мысли» начальству.
Сам он пытался держаться за научное мировоззрение, которым так гордился, но рациональные объяснения ускользали. Почему муравьи атакуют только электронику? И почему, чёрт возьми, тайга ведёт себя так, как живая?
Вечером Воронов стоял на краю лагеря, вглядываясь в тёмную гладь озера. Вода, подсвеченная закатом, отливала ржавым оттенком, словно впитала в себя все тревоги этого места. Вдалеке, за деревьями, что-то шевельнулось – или ему показалось? Он вспомнил слова Зарубина: «Не всё, что знаешь, стоит рассказывать чужакам». Возможно, охотник знал больше, чем говорил. Возможно, тайга действительно хранила тайну – древнюю, дремавшую веками, – и теперь, пробудившись, она не остановится, пока не сметёт с лица земли всё, что люди попытались здесь возвести. Воронов отвернулся, сжимая кулаки. «Мы ещё посмотрим, – подумал он, хотя уверенность в собственном голосе звучала всё слабее. – Мы ещё посмотрим, кто кого выгонит».
Глава 3. Легенды Ядерного озера
К концу июля жара нависла над просекой плотным, раскалённым куполом, словно искажая реальность – свет солнца дробился в мареве, а воздух казался густым, как сироп, липким и удушливым. Пот струился по спине Алексея Воронова, когда он обходил стройплощадку, вслушиваясь в гудение еще работающей техники и шёпот ветра, который, казалось, приносил с собой не прохладу, а лишь новые волны жара.
Он всё чаще замечал, что рабочие – обычно грубоватые, закалённые люди, привыкшие к суровым условиям тайги, – стали вести себя странно. Их движения сделались рассеянными, точно они постоянно отвлекались на что-то невидимое. По вечерам у костров собирались кучки мужчин, они перешёптывались, бросая косые взгляды в сторону леса, а в их глазах мелькала тень невысказанного страха. Кто-то нервно смеялся, но смех звучал неестественно, будто натянутая струна, готовая лопнуть.
Воронов пытался объяснить это усталостью: бесконечные поломки техники, атаки шершней, небольшие радиационные всплески, изжёванные муравьями электронные блоки – всё это выматывало. Ночами он почти не спал, ворочаясь на жёсткой койке, и в его голове крутились тревожные мысли: что, если тайга действительно живая? Что, если она сопротивляется человеческому вторжению?
В бытовках, приткнувшихся на краю стройплощадки, царил неуловимый баланс между рутиной и тревогой. Стены, обшитые рифлёным железом, хранили запах машинного масла, прогорклого табака и не до конца выветрившейся дезинфекции. Койки, сдвинутые к стенам, напоминали десантные шлюпки – жёсткие, с тонкими матрасами, которые, казалось, помнили каждую вмятину от тел, проведших здесь ночи. Свет от люминесцентных ламп, мигающих, как неисправные маяки, выхватывал из полумрака карты России на стенах, распечатанные календари с моделями и самодельные полочки с банками тушёнки, пакетиками лапши и банками растворимого кофе.
Утро начиналось с того, что кто-то из старожилов, шаркая кирзовыми сапогами, растапливал ржавую печку-буржуйку чтобы заварить чай. Дым, просачиваясь сквозь щели, смешивался с запахом горелой древесины – и этот аромат ненадолго вытеснял затхлость, но к вечеру всё возвращалось на круги своя.
Среди нарастающего хаоса люди отчаянно цеплялись за простые радости, которые дарила природа. Эти островки спокойствия становились их щитом против безумия.
После изнурительного дня, когда солнце, словно раскалённый прожектор, било по макушкам сосен, рабочие стягивались к ручью. Вода, несмотря на периодические вспышки цвета, оставалась прохладной и манящей. Мужчины, сбросив промасленные робы, ныряли, плескались, а потом лежали на прибрежной траве, глядя, как облака, похожие на исполинские корабли, плывут по небу.
Вода смывала не только пыль и пот, но и часть тревоги. На эти полчаса люди забывали о шершнях, муравьях и сгнивших шинах. Они смеялись, рассказывали анекдоты, плескали друг друга, словно дети. Кто-то напевал старые песни, пока солнце медленно тонуло за лесом, окрашивая воду в золото.
По вечерам, а порой и в обеденный перерыв рабочие уходили в лес, вооружаясь корзинами, ножами, а порой даже ружьями. Эти походы за ягодами и грибами превратились в своего рода молчаливый бунт: бунт против монотонности застывшей стройки, против гнетущей неопределённости, против нарастающего, почти осязаемого страха, который, казалось, висел в воздухе, как дым от далёкого пожара. Для многих сбор даров леса стал способом вырваться из удушающей рутины. Здесь, среди сосен и мха, они ненадолго забывали о проколотых шинах, странно ведущих себя насекомых и шепоте леса из темноты вокруг лагеря. Корзины, наполняющиеся черникой, брусникой, грибами, казались доказательством того, что жизнь продолжается – вопреки всем странностям, которые творились на базе.
Но в этом стремлении к обыденности таилась и другая, более глубокая причина. Лес, одновременно манящий и пугающий, будто предлагал сделку: «Забудьте тревоги, погрузитесь в привычный ритм – но помните: я всё ещё здесь, я наблюдаю». Рабочие, сами того не осознавая, пытались договориться с тайгой: «Мы возьмём немного твоих даров, но не будем тревожить тебя всерьёз».
Они возвращались с полными корзинами, усталые, но чуть более уверенные в себе. Обсуждали, где лучше искать клюкву, спорили о том, какие грибы самые съедобные, делились байками о встречах с лосем или рысью. Но в этих разговорах всё чаще проскальзывали намёки на нечто большее: «Я, пока собирал чернику, заметил, что мох здесь… как-то странно скручен».
Малина здесь буйно разрасталась огромными, непролазными кустами, точно сама земля щедро расточала дары, чтобы хоть ненадолго отвлечь людей от тревог. Ягоды – крупные, с янтарным отливом, – лопались на языке, оставляя послевкусие летней свежести: сладость переплеталась с лёгкой кислинкой, которая словно взрывалась во рту, пробуждая воспоминания о беззаботном детстве. Рабочие продирались сквозь колючие заросли, не замечая царапин на руках, – так поглощали их мысли о прошлом. В эти мгновения они заново переживали моменты из юности: бабушкины пироги с малиновым вареньем, шум далёких городов, где, казалось, не существовало ни странных происшествий, ни гнетущего молчания леса. Кто-то мечтательно вздыхал, вспоминая, как мать учила его отличать съедобные ягоды от ядовитых; кто-то, смахивая пот со лба, мысленно переносился в квартиру с работающим телевизором и горячим чаем – туда, где не слышались ночные шёпоты и шорохи из чащи.
Грибы тоже не разочаровывали: маслята с бархатистыми шляпками, опята, облепившие старые пни, изредка – белые, царственные, словно вышедшие из сказки. Но чем ближе к стройке, тем чаще попадались экземпляры, вызывавшие смутное беспокойство. Их края выглядели неестественно ровными, словно отполированными, а шляпки блестели, как лакированные, будто кто-то невидимый заботливо обрабатывал их. Некоторые рабочие, хмурясь, откладывали такие грибы в сторону, но большинство всё равно собирали их, отмахиваясь от дурных предчувствий: «Может, почва тут такая… или влажность».
Помимо ягод и грибов, собирали травы – зверобой, чабрец, мяту, кипрей. Сушили пучками, развешивая под навесами, а потом заваривали крепкий чай. По вечерам, у костров, они пили этот чай, обсуждали дневные находки, делились байками. Но порой, когда последние лучи солнца, тонули в кронах, а тени удлинялись, кто-то замечал, что вода в ручьях кажется чуть мутнее, чем вчера, или что мох на деревьях скручен в странные спирали, словно его смяла неведомая рука.
Несмотря на это, вылазки в лес всё ещё казались островком привычной, почти забытой нормальности. Среди густых зарослей, где манили спелые ягоды и прятались грибы, можно было на время отрешиться от тревожных реалий стройки: не замечать нарастающие трудности с техникой, игнорировать шёпот ночных шорохов, делать вид, будто туман над Ядерным озером – всего лишь игра света.
Но каждый раз, когда рабочие возвращались на базу, иллюзия рассеивалась, как дым на ветру. Напряжение вновь смыкалось вокруг, словно тайга лишь делала вид, что отпускает их, – а на самом деле медленно, неотвратимо затягивала петлю, напоминая: здесь всё под её контролем.
По вечерам, когда последние лучи солнца тонули в кронах, люди собирались у костра. Кто-то приносил самодельный чай – терпкую смесь душицы, мяты и малиновых листьев, – которая на мгновение отвлекала от гнетущей тревоги.
Один из старожилов, некогда знаток трав, тщательно подбирал ингредиенты, чтобы напиток получился одновременно бодрящим и успокаивающим. Он утверждал, словно понимает, какие растения «уравновешивают» хаос, царящий вокруг, – будто его знания могли создать хрупкий мост между реальностью и тем, что таилось за пределами лагеря. Но даже этот ритуал – вечерний чай у костра – всё чаще казался лишь отсрочкой неизбежного. Лес продолжал наблюдать, а сны становились всё более явными, точно тайга понемногу раскрывала свои карты, давая людям последний шанс осознать – прежде чем окончательно поглотить их.
Сушёные травы, ароматные и обманчиво безобидные, порой преподносили зловещие сюрпризы. После крепкого чая некоторые начинали видеть беспокойные сны: тени, ползущие по краю зрения, шёпот на чужом языке, вода, текущая вспять, леса, оживающие в кошмарах. Но рабочие упорно списывали это на переутомление, разыгравшееся воображение или переизбыток сахара от съеденных ягод.
Несколько человек увлеклись рыбалкой. Река, несмотря на периодический зеленоватый отлив, всё ещё кишела рыбой. Вечера, проведённые с удочкой, становились островками тишины. Рыболовы молчали, глядя на воду, и в этих минутах безмолвия находили что-то почти священное.
Иногда они возвращались с уловом – серебристыми карасями, щуками, – и тогда весь лагерь собирался на ужин. Жареная рыба с луком, хлеб, чай – эти простые блюда становились поводом для короткого, но искреннего праздника.
Несмотря на нарастающую нервозность, рабочие старались придерживаться привычного распорядка: утренний чай с сухарями, обед на полевой кухне, вечерние разговоры у костра, походы в лес за ягодами. Эти ритуалы, эти маленькие победы над хаосом, помогали им. Каждый понимал: стоит позволить страху взять верх – и всё рухнет. Поэтому они смеялись, шутили, делились историями, собирали ягоды, купались в ручье.
И всё же, когда ночь накрывала лагерь, а звёзды, казалось, подмигивали свысока, каждый ложился спать с мыслью: «Что, если завтра станет ещё хуже?»
Но пока река звала купаться, малина наливалась соком, а дым костра смешивался с ароматом душицы – надежда оставалась. Как и прежде, люди цеплялись за рутину, словно она могла защитить их от нарастающей тьмы. И в этих простых, почти первобытных действиях – в единении с природой, в отказе поддаваться панике – таилась их последняя, хрупкая, но непокорная сила.
Однажды вечером, когда солнце уже утонуло за деревьями, а над лагерем повисла тяжёлая, влажная тишина, к краю стоянки снова вышел Иван Зарубин. Его походка была неровной, но в каждом шаге чувствовалась скрытая сила – будто сам лес направлял его. Лицо, изрезанное морщинами, напоминало карту древних разломов, а глаза, пронзительно-серые, словно впитали в себя всю тоску этих мест.
Зарубин приблизился к группе рабочих, собравшихся возле генератора, поздоровался со всеми как со старыми знакомыми. Его голос, сухой и скрипучий, как несмазанные петли, разрезал тишину:
— Вы, городские, думаете, что знаете эту землю. Но вы ее не знаете, а она помнит, каждое дерево, каждый камень – они помнят взрывы семьдесят первого года. Здесь, под этой травой, под слоем пепла, до сих пор тлеет ярость тех дней.
Он вытянул корявый палец, указывая на север – туда, где за стеной деревьев располагалось Ядерное озеро.
— Озеро… оно не просто вода, – продолжал Зарубин, понизив голос, так что слова повисли в воздухе, как дым. – Оно – сердце, бьющееся под пеплом. В его глубинах таится память: о взрывах, о трещинах, расползающихся по земле, о душах, которые так и не нашли покоя. Старики обходят эти места стороной. Говорят, тут «места силы», но сила эта – как яд. Она проникает в кровь, разъедает разум, шепчет о том, чего лучше не слышать.
Он сделал паузу, и на мгновение показалось, что сам лес наклонился ближе, прислушиваясь. Ветер качнул верхушки сосен, словно соглашаясь с его словами.
— Зелёные туманы ночами стелются, – добавил Зарубин, и его голос упал до шёпота. – Они ползут из озера, окутывают деревья, просачиваются в сны. Это души тех, кто здесь погиб. Они шепчут… о том, что скоро вернётся. То, что мы пытались похоронить, но что лишь дремало.
Воронов хотел отмахнуться, приписать слова старика суевериям, но заметил, как рабочие переглядываются, кивая, словно старик озвучил их собственные, невысказанные страхи. Их лица, обычно грубые и невозмутимые, сейчас выражали смесь тревоги и почти благоговейного ужаса.
Кто-то из механиков, обычно язвительный и циничный, тихо пробормотал:
— Может, он и прав… Я вот ночью видел, как тени ползут. Будто пальцы, тянущиеся из глубины.
Другой, водитель самосвала, перекрестился, хотя раньше слыл атеистом:
— Говорили старики: «Не буди зверя в озере». А мы разбудили, а оно видимо помнит.
Один из инженеров, молодой парень в оранжевом жилете, усмехнулся:
— Да чего помнить-то? Озеро – просто водоём, ну вырытый непривычным способом. Радиация в норме, власти проверяли, да и наши приборы не показывают превышения.
Зарубин медленно повернул голову, его глаза, цвета выцветшей меди, впились в парня.
— «В норме», говоришь? А как насчёт зелёного тумана?– Он понизил голос, и вокруг словно стало темнее. – Ночью, когда луна висит низко, над водой стелется дымка. Зелёная, как гниль. Старики говорят: это души тех, кто погиб в семьдесят первом. Души, пропитанные радиацией. Они шепчут… о возмездии.
Кто-то из рабочих перекрестился. Зарубин продолжил, будто читая их мысли:
— А слышали про мутантов? Зайцы с лишними лапами, рыбы без чешуи. Я сам видел следы – когти, как крюки. И грибы… светящиеся, как гнилушки. Некоторые деревья тоже светятся, если ночью присмотреться. Будто под корой течёт огонь.
Инженер попытался возразить:
— Это просто биолюминесценция. Наука объясняет…
Но Зарубин перебил его, резко взмахнув рукой:
— Наука! А как наука объяснит время? – его голос зазвучал громче, эхом разносясь по лагерю, словно сам воздух здесь дрожал от напряжения. Он обвёл присутствующих тяжёлым взглядом, словно ожидая, что кто-то осмелится возразить.
— Есть возле Ядерного озера небольшой лесок, – продолжил он, понизив тон, но слова всё равно врезались в слух. – Вам до него ещё километров десять дорогу прокладывать – вы как раз возле него и пройдете, судя по направлению. Грибов там, опят, видимо-невидимо. Много старых, мёртвых деревьев, поваленных, словно их вывернула неведомая сила. Местные очень любят туда ходить за урожаями, но ночевать я бы там не советовал.
Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.
— Время там… чудно себя ведёт. Зайдёшь, думаешь: «Побуду пол часика, соберу корзинку». Вылезешь – а уже вечер. Небо потемнело, птицы стихли, и ты вдруг осознаёшь, что потерял счёт не только часам, но и дням. Само время здесь течёт иначе, искривляется, как зеркало в кривом доме.
Его лицо посуровело, когда он вспомнил давнюю историю.
— Старик мой рассказывал: однажды он отправился на охоту в те края. Вернулся – а его уже практически похоронили. В розыск объявили. Семья плакала, соседи собирали поминки. Оказалось, он отсутствовал четыре дня. Четыре дня, понимаете? А для него прошёл всего один. Один день, полный охоты, сбора ягод, разговоров с самим собой… а мир снаружи состарился на трое суток.
Он наклонился вперёд, словно боясь, что его не услышат.
— Лес этот местные жители называют Тайной рощей. Почему? Да потому что он хранит секреты, которые лучше не раскрывать. И всякие сектанты туда тянутся, как мухи к мёду. Проводят обряды, жгут костры, шепчут заклинания, пытаясь связаться с духами. Говорят, грибы там – не просто грибы. Говорят, они чувствуют и отвечают.
Он оглядел собравшихся, словно проверяя, кто ещё сомневается.
— Я сам видел там круги из опят, идеально ровные, как будто нарисованные циркулем. А ночью… Ночью там слышны шёпоты. Не ветер – шёпоты. И время… Оно там меняется, играет с тобой.
Кто-то нервно сглотнул. Кто-то переглянулся. Но он лишь усмехнулся, с таким видом, как если бы знал больше, чем говорил.
— Идите, если осмелитесь. Но помните, что Тайная роща не любит мусорящих гостей и тех, кто задерживается надолго.
Рабочие переглянулись, обмениваясь тревожными взглядами. Зарубин наклонился ближе, его дыхание пахло хвоей и дымом:
— Есть здесь и те, кто приходит. Тайком. Мансийские символы чертят на коре, шепчут молитвы, чтобы «очистить землю». Но земля не прощает. Она помнит взрывы, помнит, как её разрывали. И теперь она… просыпается.
Он выпрямился, опираясь на ружьё, и его взгляд скользнул к Ядерному озеру, мерцавшему вдалеке.
— Некоторые, – добавил он тише, – пьют воду из озера. Говорят, она продлевает жизнь. Но я видел, как те, кто пил, начинали видеть разное и разговаривать с кем-то невидимым.
Один из рабочих, пожилой мужчина с седыми висками, тихо спросил:
— И что нам делать?
Зарубин пожал плечами, его лицо вновь стало бесстрастным.
— Уходить, – сказал он просто. – Пока лес не решил, что вы несете ему реальную угрозу.
У костра трещали сухие сосновые ветки, отбрасывая пляшущие тени на лица рабочих. Пламя, словно живое, тянулось к небу, а дым вился спиралью, растворяясь в сумраке леса. Иван Зарубин, опершись на сучковатую клюку, медленно начал, понизив голос, чтобы каждое слово звучало весомо, как древний завет:
— В наших краях, особенно у коми-пермяков, с лесом всегда было не просто. Лес – он не мёртвый, нет. Он живой, и у него есть хозяин. Леший, значит. Его по-разному кличут: вöра-морт – «лесной человек», вöра-дядя – «лесной дядя», ыджит-морт – «большой человек». И у каждого клочка земли свой леший. Он строго следит за своими владениями, и коли не уважить его – беды не миновать.
Старик помолчал, пошевелил угли палкой, и пламя вспыхнуло ярче, осветив его изрезанное морщинами лицо.
— Видал я, как леший показывается. Иногда – как высокий мужик с бородой, волосами до пояса, а бровей нет, будто смыло дождями. А иной раз обернётся зверем: кошкой, зайцем, собакой. Или вихрем пронесётся – и следа не оставишь. Тень от него не падает, а если его собака залает – эхо не откликнется. И звери, и птицы ему подчиняются, все в лесу его слушают.
Он наклонился вперёд, словно делился сокровенным:
