Альфред Мах Второй разум

Механики, уже знакомые с жутким зрелищем, вновь бросились к колёсам. Разбортовка покрышек обнажала ту же зловещую картину, размягчённая, волокнистая резина, легко рвущаяся под пальцами, нити, напоминающие паутину, которые блестели, как застывшая смола, и расползались по внутренней поверхности. Никаких следов проколов, порезов или внешнего воздействия – лишь эта странная, необъяснимая гниль.

Панические пересуды медленно охватывали лагерь. Рабочие шептались, что Ядерное озеро «мстит» за вторжение в его окрестности. Старожилы мрачно кивали, вспоминая легенды о местах, где техника «просто перестаёт работать». Начальник участка, угрюмо сверяясь с дозиметром, пытался убедить всех, что это совпадение, но его голос звучал всё более неуверенно.

Руководство срочно запросило партию новых шин, но доставка затягивалась. Поставщик, узнав о масштабах повреждений, заподозрил массовый дефект и потребовал образцы для экспертизы. Механики собрали образцы повреждённой резины и отправили их в лабораторию, но ответа пока не было. Возможно, учёные тоже растерялись перед необъяснимым. Дни тянулись, а стройка замерла. Гул двигателей сменился гнетущей тишиной, нарушаемой лишь редким скрежетом гусениц – работали лишь два экскаватора на металлических траках. Их стальная броня, в отличие от резиновых шин, казалась неуязвимой.

Воронов каждый вечер обходил стоянку техники, словно часовой, патрулирующий осаждённый форпост. Фонарик в его руке выхватывал из темноты рваные контуры машин – бульдозеров, самосвалов, кранов, застывших в нелепых позах, словно жертвы внезапного катаклизма. Луч света скользил по грязи, отражаясь в лужах, которые казались чёрными зеркалами, хранящими тайны леса.

Тень Воронова, длинная и искажённая, тянулась за ним, извиваясь, как змея, готовая укусить. Он наклонялся, всматриваясь под колёса, и каждый раз его сердце замирало: обмякшие шины выглядели не просто изношенными – они напоминали раздутые трупы, брошенные посреди просеки. Резиновые бока, испещрённые трещинами, сочились тёмной жижей, будто машины истекали кровью.

Воронов, чья личная жизнь давно напоминала развалины, остро чувствовал хрупкость своего профессионального положения. Несколько лет назад он развёлся – бывшая жена перебралась в Москву. Но свою работу он любил – возможно, даже больше, чем когда-либо. Стройка, производственные проблемы – всё это стало его вторым домом, местом, где он чувствовал себя нужным, способным влиять на ход событий. Здесь, среди техники и механизмов, он мог забыться, не думать о том, как сын, возможно, уже забыл его лицо.

Он подозревал, что, если ситуация не разрешится в ближайшие дни, для него проект могут закрыть. Не потому, что военные откажутся от РЛС – нет, амбиции и геополитика пересилят любые технические неполадки. Но его, Воронова, с высокой вероятностью снимут с должности. Начальство не простит «неспособность обеспечить бесперебойную работу», «системные сбои» и «неконтролируемые риски». Карьера, выстроенная за двадцать лет упорного труда, рухнет, как карточный домик под порывом ветра. И тогда он останется ни с чем: без дела, которое оживляло его по утрам, без возможности доказать, что ещё способен держать ситуацию под контролем.

Теперь же Воронов мог лишь ждать, кусая губы и сжимая кулаки до белизны костяшек. Перед глазами вставали всё те же картины: покрышки техники, разъеденные до корда, точно кто-то незримый методично опрыскивал их едкой кислотой в ночной тишине; шершни, сбивающиеся в плотные, гудящие тучи вокруг выхлопных труб, будто притягиваемые каким-то скрытым импульсом. Он невольно возвращался мыслями к легендам старожилов о Ядерном озере – месте, о котором предпочитали говорить шёпотом. После испытаний 1960‑х, рассказывали старики, земля там «дышит радиацией», выталкивая наружу то, чему положено лежать глубоко под поверхностью. Местные обходили озеро стороной, передавая из уст в уста одни и те же слова: вода по ночам казалось светится тусклым, мертвенным светом, а рыба в нём мутирует, вырастая до чудовищных размеров, – ходили слухи о трёхметровых щуках с человеческими глазами, что неподвижно висят в толще воды, вперив в пустоту пустой, всезнающий взгляд.

«Оно помнит всё», – шептали старики, и в этом шёпоте слышалась не просто суеверная дрожь, а древняя, выстраданная осторожность тех, кто привык уважать границы, за которые лучше не ступать. «И берёт плату за вторжение», – добавляли они, и Воронову, человеку науки, привыкшему раскладывать мир на проверяемые факты, отчего-то становилось не по себе. Он пытался гнать эти мысли, напоминать себе о коррозии, о сезонной миграции насекомых, о банальных технических недочётах.

До Ядерного озера – места, овеянного мрачными легендами, – от лагеря нужно было идти около сорока минут. Воронов проделывал этот путь не раз, когда занимался изучением будущей трассы: склоны, поросшие ельником, петляющая тропинка, а впереди – мутно-серая гладь, будто вдавленная в землю гигантским кулаком. В прежние визиты он не замечал ничего особенно экзотичного. Разве что опята, вылезавшие из мха, казались чересчур многочисленными – словно грибница здесь буйствовала вопреки сезонным законам. Но тогда это лишь скользнуло по краю внимания, не вызвав тревоги.

Иногда, стоя на краю просеки, Воронов видел, как над лесом зависает туман – плотный, маслянистый, отливающий фиолетовым. В эти моменты ему казалось, что из него смотрят лица – размытые, искажённые, словно призраки тех, кто когда-то проводил здесь эксперименты. Он вспоминал слова сварщика Деда о ржавом диске: «Земля здесь помнит всё». Может, почва, пропитанная радиацией, изменилась, стала живой? Может, лес, тысячелетиями хранивший свои тайны, теперь восстаёт против вторжения? Или это просто игра воображения, вызванная усталостью, стрессом, страхом потерять всё? Воронов выключал фонарик, вслушиваясь в тишину. Где-то вдалеке ухал филин, а ветер, казалось, доносил шёпот: «Уходи. Уходи, пока не поздно». Но он не уходил. Он ждал, стискивая зубы, надеясь, что разгадка придёт раньше, чем его карьера рассыплется в прах.

С утра Воронов склонился над планшетом, пальцы его едва заметно дрожали, когда он формулировал отчёт для директора. Слова складывались в сухие, обезличенные фразы, призванные скрыть нарастающую тревогу. Он начал с перечисления формальных причин приостановки работ: повреждённые шины, необъяснимые дефекты резины, перебои в функционировании техники.

Особо он выделил проблему с шершнями – насекомые целенаправленно забивали выхлопные трубы машин, вынуждая механиков монтировать защитные металлические сетки. Воронов приложил фотографии: раздутые соты, вмурованные в глушители, мёртвые шершни, облепляющие решётки. «Местные насекомые ведут себя аномально», – написал он, тщательно подбирая слова, чтобы не показаться параноиком.

Копию отчёта, как того требовал заказчик, он отправил негласному куратору проекта – полковнику из военного ведомства. Имя офицера никогда не упоминалось в открытую, но его влияние пронизывало весь проект, как туман, стелющийся временами над Ядерным озером. Воронов знал: каждое отклонение от графика, каждая странность на площадке тут же докладывается наверх, в закрытые кабинеты, где решения принимаются без лишнего шума.

Он перечитал текст, затем добавил таблицу с хронологией событий: даты повреждений шин, случаи агрессии насекомых, необъяснимые шумы из леса ночью. Цифры выстраивались в пугающую закономерность – словно кто-то методично подрывал работу объекта. В конце, после формальных выводов о «технических неполадках», Воронов задержал палец над клавиатурой. Его взгляд скользнул к окну: за стеклом виднелась стоянка, где обмякшие шины грузовиков напоминали раздутые трупы, а лес за ограждением казался слишком тихим, слишком внимательным.

Стиснув зубы, чтобы не выдать дрожь в руках, он набрал постскриптум:

«Считаю, что мы столкнулись с чьим-то целенаправленным противодействием – диверсией, возможно, со стороны местных группировок, экологических активистов или иных заинтересованных сторон. Наблюдаемые явления (повреждение шин, аномальное поведение насекомых, сбои в работе техники) выходят за рамки обычных рисков и демонстрируют признаки спланированной кампании. Настоятельно прошу временно приостановить все работы до выяснения всех обстоятельств, привлечь независимых экспертов для анализа образцов резины и изучения экологической обстановки и усилить охрану периметра – возможно, на территорию проникают посторонние. Ситуация вносит разлад в психологическое состояние рабочих и угрожает безопасности персонала». Он отправил письмо, добавив подпись, затем откинулся на спинку кресла, прислушиваясь к гулу генераторов за стеной.

«Тень за спиной», – мысленно повторил он, вспоминая слова о кураторе. Теперь эта тень, казалось, нависла и над ним самим. Воронов понимал: если его предупреждения проигнорируют, а ситуация обострится, ответственность падёт на него – как на человека, который «не смог справиться с местными условиями».

Но он также знал, что правда, скрытая за этими событиями, куда глубже и опаснее, чем просто саботаж. Ядерное озеро, лес, насекомые, военные… Всё это сплеталось в узор, который он пока не мог разгадать.

Через час телефон завибрировал. На экране высветился номер директора. Воронов поднял трубку, чувствуя, как напряжение скручивается в животе.

— Воронов? – голос директора был резким, как удар хлыста. – Что за глупости ты пишешь?

— Это не глупости, – начал инженер, но директор перебил:

— На меня давят сверху. Военные требуют ускорить строительство, невзирая на… непредвиденные обстоятельства. Ты понимаешь, что это значит? Проект имеет стратегическое значение, и любые задержки могут повлечь серьёзные последствия – не только для тебя, но и для всей компании.

Воронов молчал, сжимая трубку так, что побелели костяшки.

— Запчасти, дополнительная техника – всё будет выделено в приоритетном порядке. Но чтобы через неделю трасса продвинулась минимум на пару километров. Никаких оправданий. Ты меня понял?

— Но постоянные поломки и диверсии… – попытался возразить Воронов.

— Диверсии? – директор усмехнулся. – Это просто технические неполадки. Слишком много фантазируешь, Воронов. Если не справишься, я найду того, кто справится.

Связь оборвалась. Воронов уставился на погасший экран телефона, а затем заметил новое сообщение в почте.

Ответ от военного куратора был краток, словно высечен из гранита:

«Инженер Воронов, приоритетом остаётся неукоснительное соблюдение графика строительства. Ваша задача – сосредоточиться на выполнении производственных задач, а не на построении гипотез о «внешнем вмешательстве». Следует учитывать, что любые дальнейшие высказывания, выходящие за рамки объективной оценки ситуации, будут расцениваться как попытка саботажа и станут основанием для дисциплинарных взысканий.

Для минимизации рисков нами буду приняты следующие меры: усиление контроля за техникой в ночное время; установка камер ночного видения; трансляция данных с камер на мониторы в вашем офисе в Перми. Просим подтвердить получение распоряжения и приступить к исполнению».

Воронов после разговора с начальством и получения письма от военного куратора даже немного повеселел, его доводы были услышаны и дополнительные ресурсы выделены, его никто в остановке работ не винил, что уже было неплохо.

Из-за вынужденной приостановки работ руководство приняло решение распустить большую часть бригады – рабочих отправили по домам на незапланированный «отпуск». Автобусы, натужно ревя двигателями, увозили людей, а те, кто покидал объект, ворчали вполголоса. Их недовольство копилось, как грозовая туча: вероятность задержки с выплатой зарплаты, неопределённость сроков возвращения – никто не мог сказать, когда стройка возобновится и главное – гнетущее чувство, что они столкнулись с необъяснимыми происшествиями, которые всё чаще напоминали не просто технические неполадки, а нечто куда более зловещее.

«Ещё пару недель, и мы окончательно потеряем сезон!» – бурчал прораб, сжимая в руках кепку. «А если эти шины так и не привезут?» – вторил ему механик, кивая в сторону замершей строительной техники.

Сам Воронов твёрдо решил остаться на объекте. Он бродил по опустевшей базе, прислушиваясь к треску сосен и шёпоту ветра, который, казалось, доносил шёпот из глубины леса. Его тревожили не только перебои с поставками запчастей – шины для техники, бетонные плиты для временной парковки, видеокамеры с ночным видением – которые, по прогнозам снабженцев, должны были прибыть лишь через неделю. Он осознавал, что задержка поставок усугубит положение: без новых шин техника останется обездвиженной, без бетонных плит невозможно обустроить надёжную парковку, а видеокамеры могли бы помочь отследить ночные «посетителей» базы – будь то дикие звери или что-то куда более необъяснимое. Но бюрократия и расстояния, а, возможно, и чьё-то нежелание вмешиваться в «странные дела» тянули время.

Воронов планировал лично проследить за доставкой, как только грузовики прибудут. Каждый вечер он обходил периметр, светя фонариком в темноту. Луч выхватывал из мрака обмякшие шины, ржавые остовы техники, лужи, в которых, казалось, отражались не звёзды, а чьи-то искажённые лица.

Как-то вечером на временную базу неторопливо вышел Зарубин – человек, которого Воронов знал лишь поверхностно, но чья репутация была достаточно известна в этих краях. Видимо, до него дошла весть, что работы встали, – и он решил заглянуть, неспешно, без суеты, словно человек, привыкший мерить время не часами, а дыханием леса. Зарубину было за пятьдесят, и его худощавая фигура, казалось, сливалась с тенями тайги. Он был женат – его супруга, тихая женщина с усталыми глазами, жила в небольшом доме на окраине посёлка, который располагался в нескольких десятках километров от стройки, детей в их семье так и не появилось. Зарубин редко бывал дома: недели напролёт он пропадал в лесу, словно черпая силу из молчаливого общения с деревьями, мхами и шёпотом ручьёв.

Для него тайга была не просто ландшафтом, не фоном для людских дел – она была живым, дышащим существом, со своим ритмом, памятью и характером. Он изучал её не как учёный, раскладывающий мир на категории, а как собеседник, прислушивающийся к едва уловимым интонациям. Он оберегал её с той молчаливой преданностью, с какой защищают нечто бесконечно дорогое, и разговаривал с ней на языке, понятном лишь немногим: через шорох мха под подошвами, через направление ветра, через паузы между криками птиц. Воронов наблюдал за ним со стороны, отмечая эту странную, почти пугающую гармонию между человеком и лесом. И в тот вечер, когда Зарубин неспешно приблизился к лагерю, в воздухе будто стало чуть меньше кислорода, а привычные звуки стройки – лязг металла, гул генераторов, обрывки разговоров – показались неуместными, грубыми, словно вторжение в чужую, священную тишину.

Репутация Зарубина складывалась не только из его непревзойдённого умения читать следы и ориентироваться в тайге. Десятилетиями он служил незаменимым посредником для высокопоставленных гостей, которые съезжались сюда ради «настоящей охоты». Чиновники, генералы, толстосумы из бизнеса – все жаждали ощутить себя королями леса, с лёгкостью поражающими косулей и кабанов. Зарубин же выступал в роли организатора, искусно направляя дичь к охотникам, создавая удобные и лёгкие условия. Сам он почти никогда не брал в руки ружьё – предпочитал оставаться в тени, молчаливым, всезнающим наблюдателем, который управлял событиями, не оставляя следов. Его присутствие было едва уловимо, но без него «охота» превратилась бы в хаотичное блуждание по чащобе. Его мотивация была проста и сложна одновременно, Зарубин считал себя стражем тайги, посредником между цивилизацией и дикой природой. Он позволял охотникам убивать, но делал это так, чтобы минимизировать ущерб, следил за балансом популяций, иногда «уводя» дичь подальше от ненасытных стволов. В его сознании существовала тонкая грань, он продавал иллюзию контроля над лесом, но втайне верил, что необходимо сохранять хрупкое равновесие.

Воронов лично пересекался с Зарубиным несколько лет назад – тогда его формально пригласили на один из таких охотничьих выездов. В тот день инженер запомнил Зарубина как человека, способного буквально раствориться в лесу. Он двигался бесшумно, словно тень, а его глаза, казалось, считывали каждую мелочь на земле: сломанную ветку, вмятину в мху, след когтя. Реплики Зарубина были скупы, лаконичны, а в уголках губ порой проскальзывала едва заметная усмешка, точно он видел нечто, недоступное другим. Воронов наблюдал, как охотник корректирует движение дичи, подталкивает «охотников» в нужные точки, сохраняя при этом невозмутимость – словно происходящее его совершенно не трогало.

Теперь, вновь увидев Зарубина на базе, Воронов невольно вернулся мыслями к тому дню. Он понимал, что опыт охотника, его глубокое знание тайги и доступ к местным слухам могут стать ключом к разгадке необъяснимых происшествий, сотрясающих стройку. Но Зарубин, как и прежде, держался отстранённо – его лицо оставалось непроницаемым, а взгляд, казалось, проникал сквозь Воронова, словно тот был лишь очередным эпизодом в долгой череде тайн, которые хранила тайга.

Зарубин принёс в качестве угощения вяленого лося – мясо, пропитанное дымным ароматом долгих костров, – и бутылку мутного напитка, от которого исходил терпкий запах берёзовой коры. Молча поставив угощение на грубо сколоченный стол в бытовке инженера, он опустился на скрипучий стул, скрестив жилистые, загрубевшие от многолетней работы руки. Его лицо, обветренное и почти неразличимое в полумраке, хранило непроницаемую сдержанность, будто за каждым словом и жестом скрывалась своя, тайная история.

Говорят, вы знаете здесь каждый камень, – начал разговор Воронов.

Зарубин усмехнулся, не поворачивая головы:

— Знаю. Но не всё, что знаешь, стоит рассказывать чужакам.

Эти слова повисли в воздухе, как предостережение. Воронов вдруг осознал, что их прошлое знакомство, возможно, лишь усугубляло настороженность охотника. Зарубин явно намекал на то что знает больше, чем говорит и, вероятно, это было связано со странными событиями на стройке и с древними, тщательно оберегаемыми тайнами этих мест.

Воронов не стал ничего скрывать и рассказал ему про проблемы, с которыми столкнулась стройка, с разъедаемой резиной шин, шершнями, вьющими гнёзда в выхлопных трубах, слухами, ходящими между работниками о радиации в лесу. Зарубин слушал, прищурившись, его лицо, изрезанное морщинами, оставалось невозмутимым, но в глазах плескалась житейская мудрость – словно он видел то, чего не могли уловить приборы.

Когда инженер закончил, охотник медленно кивнул, словно подтверждая нечто давно известное. Затем он налил напиток в гранёные стаканы, но Воронов лишь притворился, что пьёт, – его мысли кружились, как листья в осеннем вихре.

— То, что сейчас происходит, очень необычно, и это происходит не только на твоей стройке, – произнёс Зарубин наконец, не отрывая взгляда от лица инженера. Его голос звучал ровно, без тени сомнения, констатируя неизбежное. – Тайга не прощает вторжений. Она помнит, как люди взорвали землю в семьдесят первом, нарушили исконный баланс и теперь она мстит, сопротивляется вторжению. Может быть это является причиной все этих явлений, кто знает, может быть она мстит за прошлое?

Воронов усмехнулся, пытаясь удержать остатки рациональности, но ледяная дрожь всё настойчивее расползалась по позвоночнику.

— Мстит за вторжение? Как именно? Что она может сделать? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Зарубин неторопливо отпил из стакана, не отрывая от инженера тяжёлого, пронизывающего взгляда. Его пальцы – загрубевшие, испещрённые шрамами от работы с оружием и обработки шкур – словно сливались с сумраком, казались продолжением самого леса, его молчаливых, всевидящих корней.

— Я не знаю, как она это делает, – повторил Зарубин тихо, размеренно, словно каждое слово было отмерено и взвешено, а сам звук этого «как» пропитан древним предостережением. – Но я знаю, что иногда время меняется. Здесь оно течёт иначе, не по вашим приборам и графикам. Ты думаешь, что прокладываешь дорогу, вбиваешь сваи, нарушаешь покой земли… Но на самом деле ты вскрываешь рану, которая кровоточила полвека. С тех самых пор, как здесь гремели взрывы и земля впитывала радиацию, словно губка – и хранила её, копила, ждала.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании Воронова, как пепел после пожара.

— Тайга помнит всё. Она помнит, как вы пришли, вырубили просеки, отравили ручьи. Она помнит каждую сломанную ветку, каждый лит пролитого бензина, каждый выстрел. И теперь… – Зарубин наклонился вперёд, и в его голосе прорезалась странная, почти торжественная нотка, – …теперь она отвечает. Скоро ты сам увидишь, – продолжил Зарубин, откидываясь на спинку стула. – И тогда уже не будет разницы, веришь ты или нет. Тайга не нуждается в твоём признании. Она просто… действует.

Воронов хотел возразить – привести доводы, сослаться на статистику, на законы физики, на то, что лес не может «помнить» и «мстить». Но слова застряли где-то в горле, потому что в глазах Зарубина он увидел не суеверный ужас, не безумие, а холодную, выстраданную уверенность человека, который слишком долго слушал тишину и научился различать в ней то, что другим не дано услышать.

Зарубин наклонился вперёд, и в его голосе прорезалась жёсткость:

— Твоя техника ломается намеренно. Земля выталкивает вас, как тело отторгает инородное тело. А радиация… Она смешалась с кровью тайги, породила то, что не описано ни в одной книге. Ты думаешь, это просто поломки? Нет. Это предупреждение.

Воронов хотел возразить, но слова застряли в горле. Зарубин, будто прочтя его мысли, поднялся, бросил на стол пакетик сушёных ягод:

— Возьми, сам собирал. Они помогут сохранить силы, вылечат от простуды и успокоят сознание.

С этими словами он вышел, растворившись в сумерках, оставив инженера наедине с тревожными мыслями.

За те пять дней, пока стройка вынужденно стояла, произошло то, что казалось немыслимым в обычном бюрократическом лабиринте компании, новые шины были доставлены в рекордные сроки. Обычно закупки, согласования с экономистами, юристами и финансистами растягивались на недели – ворох бумаг, волокита, бесконечные звонки. Но на этот раз всё свершилось стремительно, будто кто-то на самом верху не просто торопил руководство, а буквально вынуждал его к решительным действиям. Воронов заметил, какими нервными сообщениями обменивались менеджеры в общем чате, создавалось стойкое ощущение что за этим спешным заказом стоит нечто большее, чем просто желание «не отставать от графика».

Параллельно на площадку прибыли сотрудники от охранного агентства, они вкруговую обнесли стоянку техники и лагерь мощными прожекторами, установили камеры с ночным видением, их объективы бесстрастно смотрели на тёмный лес, словно пытаясь пронзить его завесу. Для питания всей системы привезли новый дизель-генератор, который теперь гудел за пределами лагеря, но и как старый, все также выплёвывая клубы чёрного дыма.

Техники, коротко отвечая на вопросы, пояснили: видео с камер не только транслируется в сторожку охраны, но и уходит по спутниковому каналу прямо в головной офис. «Круглосуточный мониторинг, – бросил один из них, проверяя кабели. – Теперь каждый шорох в лесу будет зафиксирован. И наверху это увидят раньше, чем вы успеете отреагировать».

Воронов, наблюдая за суетой, ощущал, как напряжение в воздухе сгущается. Быстрые поставки, усиленная слежка – всё указывало на то, что кто-то наверху не желает, чтобы странные происшествия стали поводом для остановки проекта.

На следующее утро работы возобновились с удвоенной яростью, словно бригада пыталась доказать, что предупреждения Зарубина – не более чем суеверия старожила. Бульдозеры, рыча двигателями, вгрызались в глинистую почву, оставляя за собой чёрные, рваные полосы, словно разрывая шкуру земли. Экскаваторы рыли ямы, обнажая слои грунта, которые казались неестественно пористыми, будто бы пронизанными невидимыми каналами. Самосвалы, перегруженные глиной и камнями, расползались по временным дорогам, оставляя глубокие колеи, мгновенно заполняющиеся водой.

Воздух гудел от рева моторов, пыль висела над лагерем, смешиваясь с дымом генераторов. Рабочие, хмурые и молчаливые, двигались как автоматы, будто пытаясь заглушить тревожные мысли шумом техники. Воронов, прохаживаясь между машинами, замечал, как некоторые украдкой бросают взгляды в сторону леса – туда, где за деревьями, казалось, таится нечто большее, чем просто дикая природа.

Он сам не мог избавиться от ощущения, что тайга наблюдает. Что каждый новый слой вскрытого грунта высвобождает не только землю, но и древние, забытые силы, которые теперь пробуждаются под грохот двигателей. И камеры, установленные вокруг, возможно, фиксируют не только происходящее здесь – но и нечто иное, что уже протянуло свои щупальца к самому сердцу стройки.