Альфред Мах Второй разум

— Любит леший пошалить. Может криком напугать, хохотом разразиться, стога сена раскидать. Дорогу «украдёт» – заведёт человека кругами, так что тот неделю блуждает, а до дому – рукой подать. Сани приморозит, лошадь остановит, точно невидимый груз навалился. Детей, которых матери прокляли, может похитить. Но и добром помочь способен – охотнику дичь укажет, пастуху стадо сбережёт. Только плату возьмёт: гостинец попросит.

Зарубин усмехнулся, вспоминая давние поверья:

— Говорят, леший живёт в глухих чащах, в треугольной избе на болоте. У него есть семья: жена и дочь, чьи лица ни один человек не видел. Звери для него – скот, птицы – куры. А его собака, говорят, такая, что от её лая эхо молчит. Если охотник накормит её куском хлеба, она станет его верной помощницей – и добыча тогда будет обильной.

Рабочие переглянулись, но никто не перебивал. Зарубин продолжал, как если бы читал древние письмена:

— Есть у лешего свои тропы. Коли человек дом на такой тропе поставит – несчастья не избежать. Дом сгорит, или семья болеть начнёт, или скотина передохнет. Потому и знали старики: где леший ходит – там людской ноге не место.

Он поднял клюку, словно подчёркивая важность слов:

— А как с лешим ужиться? Перед походом в лес гостинец бери: рыбный пирог, табак – и на пне оставь. С приговором говори: «Я тебе табак – ты мне белок. Я тебе пироги с грибами – ты мне зайцев и дичь». Если скот пропал – грамоту лешему пиши. На бересте углём, справа налево, два экземпляра: один в печи сожги, другой в лесу спрячь. Это кабала называется.

Зарубин сделал паузу, глядя на огонь. Тени от языков пламени плясали на его лице, словно оживляя древние легенды.

— А коли леший за тобой гонится? Одежду наизнанку надень – он обманется, дорогу домой покажет. Или повернись спиной, ружьё между ног зажми и стреляй. Говорят, помогает.

Он понизил голос до шёпота:

— Четверг считался днём лешего. В этот день каждый может сорвать в лесу шесть веток можжевельника: одну – для скота, две – для дома, три – для семьи. По поверьям, ветки эти оберегают от болезней, да и леший, мол, благоволил тем, кто уважал его обычаи.

Кто-то из рабочих кашлянул, нарушив тишину. Зарубин усмехнулся:

— И ещё, запомните, в лес на закате не ходить. В этот час грань меж мирами истончается, и нечисть выходит на охоту. Может, знакомого встретишь – а он и не человек вовсе. Леший в обличье твоём приятеля явится, а потом ищи ветра в поле.

Он перечислил несколько имён, которые ещё помнили в деревнях:

— Вихорь Вихорович, Виктор Викторович, Тимофей Иванович, Митрофан Митрофанович… У каждого лешего своё имя, в каждой деревне своё.

Он умолк. Ветер подхватил его слова, унося их в темноту. Рабочие сидели молча, глядя то на огонь, то на тёмный лес, где, казалось, сами деревья прислушивались к рассказу. Тени от костра медленно ползли по их лицам, словно оставляя на них невидимые знаки древнего договора с тайгой.

Воронов посмотрел на Зарубина, который, казалось, уже не замечал окружающих. Старик стоял, склонив голову, будто прислушиваясь к чему-то далёкому, а ветер трепал его седую бороду.

«Может, он знает больше, чем говорит?» – мелькнула мысль.

Но вслух Воронов произнёс лишь:

— Мы здесь, чтобы работать. Суеверия не остановят проект.

Зарубин откинулся назад, глядя на пламя, и добавил тихо, почти про себя:

— Всё это не просто сказки. Люди всегда старались понять, что творится в лесу. Объяснить грозы, пропажу скота, странные следы. И правила выработали: как жить, чтобы леший не сердился, чтобы земля не мстила. А кто забывает – тому лес урок преподаст.

С этими словами он повернулся и растворился в сумерках, оставив инженеров и рабочих в тяжёлом молчании. Ветер принёс шёпот листвы – или, может быть, шёпот чего-то иного, древнего и недоброго, что таилось в сердце тайги.

И хотя многие пытались убедить себя, что старик просто путает реальность с мифами, ночь выдалась бессонной. Тени от электрических фонарей, казалось, удлинялись, сплетаясь в фигуры, которые исчезали, стоило лишь присмотреться.

Воронов ощутил, как по спине пробегает холодок. Рациональная часть его сознания твердила: это суеверия, просто совпадение, жара и стресс играют с людьми злые шутки. Но другая часть, более древняя, шептавшая о том, что тайга действительно живая, что она помнит и мстит, набирала силу с каждым новым днём. Возвращаясь в свою бытовку, он не мог избавиться от ощущения, что слова Зарубина – не просто бред старика. Воронов всё больше ощущал, как ситуация выскальзывает из-под контроля. Бесконечные атаки насекомых, необъяснимые поломки техники, короткие замыкания, которые, казалось, возникали по воле неведомого врага, – всё это превращало стройку в поле битвы, где правила диктовала сама тайга. Рациональные методы не работали, запасы инсектицидов таяли, а рабочие, некогда сплочённые, теперь перешёптывались о проклятии, поглядывая в сторону леса.

Рациональным умом он понимал, что без научного подхода здесь не обойтись. Нужно было найти объяснение, которое свяжет воедино все странные явления – или хотя бы попытаться это сделать.

И тогда Воронов вспомнил о Марии Соколовой. Они росли в одном многоквартирном доме, учились в параллельных классах, иногда вместе играли во дворе, пока родители пропадали на работе. Мария всегда выделялась умом и пытливостью: собирала гербарии, изучала повадки жуков, спорила с учителями о теории эволюции, а в старших классах всерьёз увлеклась биологией. Воронов, тогда увлечённый техникой, лишь изредка пересекался с ней, но запомнил её цепкий взгляд и привычку спорить до последнего.

Теперь, спустя годы, Мария преподавала в институте – Воронов смутно припоминал, что это была либо экология, либо энтомология, но детали стёрлись из памяти. Он решил не зацикливаться на специализации, куда важнее было то, что она обладала редким сочетанием качеств, которое сейчас могло оказаться бесценным. Её острый аналитический ум, отточенный годами исследований, умел распутывать сложные системы – будь то экобаланс леса или динамика популяций насекомых. Воронов смотрел пару ее лекций, ссылки на которые она рассылала через общие группы в мессенджерах. Мария не просто знала природу: она чувствовала её, видела невидимые для большинства связи между почвой, растениями, животными и даже воздухом. Её лекции, были полны примеров того, как малейшее вмешательство в экосистему может запустить цепочку необратимых изменений – именно об этом Зарубин говорил, упоминая «рану, которая не заживала полвека».

Именно это знание тонкого, почти мистического языка леса могло помочь ему. Мария, с её наблюдательностью и бесстрашием перед лицом необъяснимого, способна была разглядеть то, что ускользало от его инженерного взгляда: закономерности в странных происшествиях на стройке, скрытые причины, по которым техника ломалась, а природа казалось сопротивлялась технике людей.

Он отыскал её номер и набрал, едва сдерживая волнение. Гудок. Ещё один. Наконец, на том конце провода раздался спокойный, чуть ироничный голос:

— Алло? Соколова слушает.

— Мария? Это Алексей Воронов. Помнишь меня?

На мгновение повисла пауза.

— Воронов… Лёша? – в её голосе промелькнуло удивление, быстро сменившееся тёплой ноткой. – Конечно, помню. Какими судьбами?

Он коротко изложил суть проблемы, стараясь не упускать деталей: рассказал о нашествиях муравьёв и шершней, необъяснимых поломках техники – и даже с лёгкой улыбкой упомянул шепотки рабочих о «проклятии», которое якобы тяготеет над стройкой.

Мария слушала внимательно, время от времени задавая уточняющие вопросы: просила назвать точные координаты мест, где аномалии проявлялись чаще всего, и выяснить, в какое время суток явления становились особенно выраженными.

Когда он закончил рассказ, она на мгновение умолкла – будто мысленно выстраивала невидимые связи между разрозненными фактами, пытаясь сложить из них единую мозаику. Затем медленно произнесла:

— Это выглядит… необычно. Возможно, я смогу помочь. Но для начала тебе необходимо собрать ряд проб: образцы грунта, растений, грибов, ягод и насекомых и все это с разных участков стройки.

Она перечислила ключевые зоны для сбора материала: места, где регулярно происходили поломки техники, участки, где рабочие фиксировали особенно крупные муравейники или скопления шершней, зоны с аномальной растительностью, где ягоды или грибы выглядели неестественно, а листва казалась скрученной или обесцвеченной.

— Каждую пробу важно маркировать тщательно, – добавила Мария, подчёркивая серьёзность задачи. – Указывай точные географические координаты места сбора, дату и время, когда была взята проба и краткие наблюдения: активность насекомых, необычные звуки, изменения в почве или растительности, любые детали, которые кажутся подозрительными.

Она объяснила, что такая информация поможет выявить закономерности есть ли связь между поломками техники и химическим составом грунта, коррелируют ли скопления насекомых с определёнными экологическими аномалиями, совпадают ли зоны «таинственных шёпотов» с участками, где растения демонстрируют мутации.

— Чем подробнее будут записи, тем выше шанс увидеть скрытую логику в том, что сейчас кажется хаосом, – заключила Мария. – Собери всё до субботы и приезжай с ними в Институт.

Воронов согласился, мысленно прикидывая, сколько времени займёт сбор. Мария тем временем продолжала:

— Я проведу экспресс-анализ в лаборатории: проверю уровень тяжёлых металлов, радиационный фон, микрофлору, возможно, даже генетические маркеры растений. Если есть связь между экологией и тем, что ты описал, анализ грунта это покажет. Покажу тебе лабораторию, обсудим, какие шаги предпринять дальше. Возможно, придётся выезжать на место вместе – природа редко раскрывает тайны с первого взгляда.

Воронов ощутил, как тревога немного отступает: в её словах чувствовалась уверенность, словно Мария уже видела за хаотичными симптомами некий скрытый порядок, который ему самому пока был недоступен. Воронов выдохнул с облегчением.

— Договорились. Буду в субботу.

Положив трубку, он на мгновение замер, глядя на тёмный экран телефона. Мария. Умная, решительная, способная разложить хаос на составляющие. Возможно, она станет тем ключом, который поможет разгадать тайну, скрытую в сердце тайги.

Воронов действовал методично, точно собирал улики на месте загадочного преступления. С утра пораньше он вооружился пластиковыми контейнерами, пинцетом, лопатой и блокнотом – и принялся за работу, пока солнце ещё не успело раскалить воздух.

Первым делом он собрал образцы почвы с разных участков просеки: рыхлую, пепельно-серую у края озера, плотную, пропитанную смолой, возле старых сосен, и песчаную, с вкраплениями гравия, там, где гусеницы бульдозеров разворотили землю. Каждый образец он аккуратно запечатывал, записывая координаты места сбора.

Затем переключился на насекомых. Муравьи – чёрные, агрессивные, с жвалами, будто отлитыми из металла, – кишели в кучах электронного мусора. Воронов осторожно собирал их в пробирки, отмечая, что некоторые особи выглядели неестественно крупными. Помимо муравьёв, он поймал несколько жуков с полупрозрачными крыльями, пауков с необычно длинными лапами, мотыльков, чьи крылья мерцали странным зеленоватым отливом.

Не забыл он и о повреждённых шинах. Отрезал куски резины, разъеденной, словно кислотой. Резину он упаковывал особенно тщательно.

Каждый шаг сопровождался ощущением, точно тайга наблюдает. Ветви, казалось, смыкались плотнее, когда он проходил мимо; ветер доносил шёпот, похожий на перешёптывание голосов. Воронов отгонял эти мысли, но тревога нарастала.

К субботе он собрал внушительную коллекцию: контейнеры, пробирки, свёртки с резиной. Всё это он аккуратно сложил в багажник своего внедорожника, мысленно прокручивая список вопросов, которые задаст Марии.

В субботу рано утром он выехал в Пермь. Дорога, сначала петляющая сквозь тайгу, затем выныривающая на равнину, казалась переходом между мирами: из царства теней и шёпотов – в мир асфальта, рекламных билбордов и гула городских машин.

Город встретила его серым небом и запахом выхлопных газов, когда-то привычный, теперь он казался чужим – словно месяцы в тайге отдалили Воронова не только географически, но и душевно. Он свернул к своему дому, где находилась его пустая квартира.

Развод остался в прошлом, словно незажившая рана, которая время от времени пульсировала тупой болью, напоминая о потерянном. Бывшая жена, с которой они когда-то строили планы на будущее, делились мечтами о большой семье и долгих прогулках в парках, теперь жила в Москве. Их попытки завести детей, растянувшиеся на годы, так и не увенчались успехом; медицинские обследования, бесконечные анализы, надежды, которые разбивались о холодные заключения врачей… Всё это теперь казалось далёким, но болезненным эхом, от которого сердце сжималось. Воронов не винил её. Он понимал: жизнь сложилась иначе, их пути разошлись, как реки в пустыне, оставляя лишь пересохшее русло воспоминаний. Но вечера в пустой квартире давили тяжестью, будто стены медленно сжимались, стискивая грудь. Телевизор бубнил о катастрофах, политических кризисах, стихийных бедствиях – мир снаружи казался таким же хаотичным, как его внутренний мир. Чайник остывал, не дождавшись, чтобы его вновь наполнили; чашка с недопитым кофе стояла на столе, покрываясь плёнкой. Тишина звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент, а мысли кружились, как осенние листья в вихре: о неудачах, о том, что могло бы быть, о пустоте, которая расползалась внутри, как плесень.

Пока машина скользила по улицам, Воронов невольно погружался в воспоминания. Раньше вечера были другими. Он любил бродить по набережной Камы, вдыхать влажный речной воздух, слушать, как волны мягко ударяются о бетон. Иногда он заходил в полупустые кофейни, где пахло корицей и карамелью, заказывал двойной эспрессо и часами смотрел, как люди спешат по своим делам, не замечая ни закатов, ни трещин в асфальте. Изредка он встречался с друзьями – те теперь казались далёкими, почти забытыми. Они смеялись, обсуждали книги, спорили о политике, а потом расходились, оставляя после себя лишь лёгкое чувство общности.

Теперь же его жизнь сузилась до трёх плоскостей: стройплощадка с её необъяснимыми поломками, отчёты, которые нужно было сдавать в срок, и кошмары, которые становились всё более навязчивыми. Зелёные туманы в снах окутывали его, липли к коже, как водоросли, а шёпот Зарубина звучал всё яснее, будто тот стоял за плечом, нашептывая предостережения, которые Воронов пока не мог расшифровать.

Воронов цеплялся за рутину, как за спасательный круг. Возможно, именно поэтому он хотел встретиться с Марией – её холодный аналитический ум, её любовь к природе, её способность видеть связи там, где другие видели лишь хаос, вдруг показались ему последней надеждой. Может быть, она разгадает загадку, которая терзала его, – или хотя бы поможет ему снова обрести почву под ногами.

Переодевшись и оставив вещи, Воронов поехал к институту. Институт притулился с торца величественного здания театра оперы и балета – словно скромный ученик, прижавшийся к плечу наставника. Солнце, пробиваясь сквозь кроны лип, бросало узорчатые тени на брусчатку, а вдалеке виднелась широкая лента Камы, манящая прохладой. Но Воронов почти не замечал красоты: тяжесть рюкзака с образцами давила на плечи, словно сама тайга пыталась удержать его от этого визита.

Корпус института казался вымершим – лето вымело студентов, оставив лишь эхо лекций и скрип старых дверей. Воронов прошёл по пустому коридору, пахнущему мелом и пылью, с любопытством разглядывая плакаты о защите редких видов и графики полевых выездов. На мгновение ему почудилось, что время остановилось: точно он снова старшеклассник, спешащий на урок биологии.

Мария встретила его в просторном кабинете, заставленном колбами, гербарными листами и стопками монографий. Она почти не изменилась: те же строгие очки, собранные в пучок каштановые волосы, тот же цепкий взгляд, который, казалось, считывал информацию быстрее, чем мозг успевал её обработать.

— Лёша! – она улыбнулась, шагнув навстречу, и пожала его руку чуть крепче, чем требовалось. – Сколько лет… Ты совсем не изменился.

Воронов усмехнулся, чувствуя, как неловкость от встречи с прошлым смешивается с облегчением.

— Ты тоже, – соврал он, хотя заметил, как вокруг её глаз залегли едва заметные морщинки, а в волосах проступила первая седина. – Жизнь, видимо, щадит тебя.

— Скорее, я её, – отшутилась Мария, жестом приглашая его сесть. – Рассказывай, что за дела у тебя.

Он опустился на скрипучий стул, который, казалось, протестовал против его веса. Мария устроилась напротив, скрестив руки, и Воронов вдруг ощутил себя школьником, вызываемым к доске. Но усталость перевесила неловкость.

Он начал с самого начала: описал стройку, аномальное поведение насекомых, необъяснимые поломки, короткие замыкания, которые, казалось, возникали по воле невидимой силы. Рассказал о рабочих, шепчущих о «проклятии Ядерного озера», о Зарубине и его мрачных легендах. Выложил на стол образцы: контейнеры с почвой, пробирки с насекомыми, куски изжёванной, полуразвалившейся резины.

Мария слушала, не перебивая, лишь изредка наклоняясь, чтобы внимательнее рассмотреть образцы. Её брови слегка приподнимались, когда он упоминал особенно странные детали – например, муравьёв, охотившихся на электронику.

Когда Воронов закончил, она помолчала, постукивая ручкой по столу.

— Это… необычно, – признала она, наконец. – Но пока не вижу ничего сверхъестественного. Возможно, радиационный фон, возможно, местные экосистемы адаптировались к техногенным нагрузкам. Нужно провести анализы.

Воронов кивнул, но внутри у него зашевелилось разочарование. Он ожидал большего – какого-то озарения, а не осторожных научных предположений.

— А легенды? – спросил он, понизив голос. – Зарубин говорил о леших, о грани миров…

Мария усмехнулась, но в её улыбке не было ни тени насмешки – лишь лёгкая задумчивость, словно она взвешивала каждое слово, прежде чем выпустить его в воздух. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки, и взгляд её, всегда цепкий, теперь казался почти сочувствующим.

— Легенды, – начала она неторопливо, – это всегда способ объяснить то, что выходит за пределы нашего понимания. Люди сочиняют истории, когда сталкиваются с непознанным: облекают страх и неопределённость в образы леших, духов леса, неведомых сил. Но… – она сделала паузу, подбирая слова, – возможно, в этих мифах действительно скрыта крупица правды. Возможно, наши предки, не имея научных инструментов, интуитивно чувствовали напряжение между человеком и природой – хрупкий баланс, который легко нарушить.

Воронов кивнул, но внутри у него зашевелилось нетерпение. Он ждал, что Мария, как учёный, соберёт разрозненные факты в единую картину, объяснит, почему тайга словно оживает, сопротивляясь вторжению.

Она продолжила, осторожно перебирая образцы на столе – контейнеры с почвой, пробирки с насекомыми:

— Что касается насекомых… Возможно, мы имеем дело с новыми разновидностями шершней, которые адаптировались к техногенным условиям. Радиационный фон, химические выбросы, нарушение экосистемы – всё это может стимулировать эволюцию, порождая гибриды, о которых наука пока не знает.

Затем она перевела взгляд на пробирки с муравьями:

— А муравьи… Известно, что некоторые виды проявляют интерес к электрическим полям [Примечание 2]. Исследования показывают, что они способны улавливать слабые электромагнитные сигналы – возможно, для ориентации в пространстве или поиска пищи. Повреждённая электроника, искрящиеся провода на стройке могли стать для них своеобразным «маяком». Не случайно они скапливаются возле сломанной техники: их привлекает энергия, которую мы считаем бесполезной, а они – жизненно важной.

Воронов отчётливо вспомнил, как рабочие, хмуро поправляя каски, жаловались на «нашествие» муравьёв – словно сама земля восставала против стройки. Насекомые появлялись внезапно, облепляя провода и кабели, будто живые, шевелящиеся сети. Они кишели в трещинах бетонных плит, ползли по стенкам траншей, оставляя за собой едва заметные дорожки.

Казалось, что муравьи были крупнее обычных: их тёмно-коричневые тела блестели, как лакированные, а жвала выглядели непропорционально массивными. Рабочие шептались, что насекомые словно чувствовали уязвимые места: облепляли повреждённые участки проводки, словно целенаправленно нарушая связь; скапливались возле блоков электроники.

— Мутации? – Радиация действительно может вызывать генетические изменения, – продолжила она, не отрывая взгляда от насекомого. – Увеличение размеров, аномалии в строении, появление новых органов… Мы наблюдали подобное в зонах техногенных катастроф – Чернобыль, Фукусима. Природа мутирует, приспосабливается к токсичной среде, но порой эти адаптации выглядят… пугающе.

Она показала примеры на экране компьютера с территории Чернобыля: бабочки с крыльями, покрытыми чёрными пятнами, напоминающими ожоги; грызуны с ускоренным метаболизмом, которые, несмотря на мутации, выживали там, где обычная фауна вымирала; деревья, чьи стволы искривлялись, точно пытаясь убежать от невидимого излучения.

Она выпрямилась, глядя в окно, за которым мерцала Кама, сверкающая под полуденным солнцем.

— Не стоит забывать, – добавила она, чуть понизив голос, – что человечество до сих пор не знает многого о том, что его окружает. Даже здесь, в центре города, в 2018 году биологи Пермского государственного университета сообщили о 88 новых видах деревьев и кустарников, обнаруженных в городских скверах и парках [Примечание 3]. Семнадцать видов шиповников, восемь – тополей, шесть – боярышников… Это лишь верхушка айсберга. Мы думаем, что изучили планету, но экосистемы продолжают преподносить сюрпризы.

Воронов слушал, и понемногу тревожный гул, что столько дней стоял в висках, будто стихал, оседал, как взвесь в воде, оставляя после себя пусть не покой, но хотя бы передышку. Возможно, Мария права: нет никакого проклятия – лишь природа, отвечающая на грубое вторжение по своим, древним законам, без злобы, но с неумолимой последовательностью. Но в самой глубине души, там, куда не добирался рассудок с его рациональными объяснениями, он понимал, что всё не так просто. Тайга хранила свои тайны за плотной завесой мхов и переплетённых корней, прятала их в шелесте хвои и в молчании болот. И легенды, которые пересказывал Зарубин, возможно, вовсе не были пустыми сказками, рождёнными суеверным страхом, – скорее эхом чего-то древнего, дремлющего под землёй, под толщей векового хлама и опавшей хвои. Чего-то, что теперь, под натиском человеческих машин, тяжёлым гулом моторов и лязгом металла, начинало медленно пробуждаться, потягиваться, ощупывать границы нарушенного покоя – и искать способ восстановить равновесие.

Мария, словно уловив его мысли, добавила:

— Как эколог, я вижу картину шире. Человечество вторгается в естественные циклы: строит, добывает, загрязняет – и природа отвечает. Иногда это просто адаптация, иногда – бунт. Возможно, Ядерное озеро – точка перелома, где баланс нарушен настолько, что система начинает защищаться.

Она посмотрела на Воронова, и в её взгляде читалось нечто вроде осторожного сочувствия.

— Я проведу все возможные анализы и исследования, – твёрдо сказала она. – Почва, насекомые, резина. Может, мы найдём рациональное объяснение. Но, Лёша… ты уверен, что дело только в этом? Может, тебе стоит отдохнуть?

Она взглянула на него, и в её глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия. Воронов промолчал. Он подозревал, что отдых – не решение.

Пока она записывала список необходимых анализов, он откинулся на скрипучем стуле, вновь ощущая тяжесть рюкзака – и тяжесть тайн, которые, кажется, оживали не только в тайге, но и здесь, в стенах института, где прошлое и настоящее сплетались.

— Знаешь, Мария, суеверия вокруг Ядерного озера – это не просто сказки. Они выросли на стыке науки, страха и древних мифов, сплетённых десятилетиями молчания. Начну с проекта «Тайга» – советской инициативы, о которой до сих пор известно лишь по обрывкам документов и устным рассказам. Власти десятилетиями держали всё в секрете: ни отчётов, ни публичных заявлений – только глухой забор, за которым, по слухам, творились вещи, способные перевернуть представление о безопасности.

Воронов сделал паузу, наблюдая, как Мария слегка наклоняет голову, словно прислушиваясь к далёким, почти забытым звукам прошлого. Его голос опустился до шёпота, будто он делился чем-то запретным:

— Люди заполняли информационный вакуум мифами. «Духи радиации», «проклятые места»… Но в каждом слухе, возможно, есть крупица правды. Ведь что мы знаем о том, что произошло здесь в середине прошлого века? Ничего конкретного. Только шёпот, только страх, который передаётся из уста в уста.

— Радиационный страх, безусловно, сыграл свою роль, – продолжил Воронов, и в его голосе прорезалась горечь. – Официально фон держится в рамках «нормы», но локальные очаги… – Он сжал кулак, словно пытаясь сдержать ярость. – Я лично фиксировал всплески до 0,8 микрозивертов в час. Это не смертельно, но достаточно, чтобы вызвать беспокойство, головные боли, усталость. А рабочие? Они жаловались на тошноту, на странные сны, на ощущение, точно земля под ногами дышит.