Александр Казанцев Пустоши Альтерры. Книга 3

Мрак молча достал монету, положил на приборку. Потом вторую.

– Делаем.

– Сколько таких монет у тебя?

– Достаточно.

– Если в Краегоре хоть кто-то узнает, что у тебя «достаточно», проживёшь секунд десять, – тихо сказал Шило. – С таким заказом и с такой бронёй без крыши ходить нельзя.

– У меня договор с Жориком.

– Ну, допустим. – Шило поднялся. – Цену потом назову. Сейчас пойду выясню, согласятся ли сдать станки. В городе какой-то странный ажиотаж на ремонт, все мастерские забиты.

Караванщик поморщился.

– Уже заметил. Если что, доплачу. Главное – чтобы работа была сделана.

Мастер хлопнул дверью и пропал в шуме Краегора, а вернулся к вечеру, усталый, но довольный. Договорился, кого надо нашёл; часть оборудования взял в аренду, часть по старой дружбе, остальное под честное слово с обещанием рассчитаться к концу месяца.

– Работы тут недели на три минимум, – сказал он, забираясь в кабину. – Оно даже к лучшему. Ближайший месяц-два ни я, ни мои ребята не будем ломать голову, чем кормить детей и что отдавать блатным. Удача для нас обоих.

О цене договорились пока на глазок. Шило сразу разложил, какие детали купит сам, объяснил маржу и почему берёт именно столько.

– Я не барыга, – спокойно сказал он. – С каждой детали забираю немного, на случай если что-то пойдёт наперекосяк.

– Понятно. Лишь бы честно.

– У нас нормально.

Шло гладко, пока дело касалось обычных запчастей, но на боевой части всё упёрлось: усиленные амортизаторы и стабилизаторы нижнего хода с бронеобвязкой в Шлюзе просто так не валяются.

– Одно ржавьё вокруг, – вздохнул Шило. – Подвеска такого уровня – это на завод идти надо, к людям Карша.

– Кто такой?

– Барон, держит заводы. Производство его, так что договариваться придётся с его пешками. Сколько возьмут – понятия не имею. Может, нормально, а может содрать всё до последней монеты.

Мрак помолчал, потом спросил:

– А остальное?

– Сам найду. Чем меньше ты светишься, тем лучше.

Ударили по рукам.

Броневик Шило аккуратно перегнал в глубину ангара, под полуразрушенный купол «Трубы», куда солнце даже в полдень почти не добивало, и внутри было прохладно и тихо, почти безопасно, насколько это вообще возможно в Краегоре.

Караванщик уходить не спешил. Прошёлся по ангару медленно, осмотрел подъёмник, инструмент, оборудование, заглянул в каждый угол, в подсобку, в заброшенную кабину крана, а потом так же внимательно оглядел самих мужиков: кто как держится, куда смотрит, почему молчит.

Шило не возражал, и так понимая, что, если с броневиком что-то случится, этот бывший бандит найдёт каждого. Одного из парней Жорика оставили у машины посменно, кто-то всегда дежурил рядом, потому что простую вещь Мрак усвоил давно: скупым можно побыть только один раз в жизни.

По большому счёту, на сегодня дела были закончены. Броневик в ангаре, работа пошла, договорённости держатся, пускай и на понятиях, а не на бумаге. Захотел бы Жорик кинуть, Мрак получил бы трубой по голове ещё до расчёта, но беспределить сейчас смысла нет: выгоднее играть честно. И выгода была реальная, потому что в Вулканисе подобная переделка обошлась бы втрое дороже, а здесь выходило почти по себестоимости – запчасти рядом, сборка за стеной, сварка через два квартала.

К вечеру сняли мотель недалеко от Шлюза. На хоромы он не тянул, но дверь запиралась, а койки стояли без торчащих пружин, так что жить можно.

Мрак планировал утром идти на завод, договариваться насчёт брони и подвески; дело серьёзное, требовало внимания. А вот Илья себе места найти не мог – дорога вымотала его, но вместо сна пришло лёгкое возбуждение и внутренний зуд. Он поёрзал на койке, вытянул шею и осторожно спросил:

– Слушай, тут вообще… есть чем заняться вечером? Ну там, погулять, девчонки, может?..

Напарник, разминая затёкшее плечо, усмехнулся: всё понял с первого слова.

– Есть тут вариант один, вполне нормальный, бордель называется. А клеить на улице даже не думай.

– Это почему ещё?

– Любая свободная девчонка здесь – бандитская девчонка, любая занятая – уже чья-то. А чужое трогать в Краегоре означает наутро лечь в гроб с бесплатной доставкой до могилы. Дошло?

– Понял… – Илья отвёл глаза, покраснел и замолчал.

Видно было, что хочет, и хочет сильно: руки нервно тёрли колени, сам ёрзал, но сказать прямо не решался. Мрак это прекрасно видел, однако смеяться и подтрунивать не стал.

– Бордель – заведение как заведение. Обычное. Сразу ясно, кого предлагают и сколько стоит.

– Ага, – пробормотал Вектор и сглотнул.

В итоге юноша остался, сказал только: «Осмотрюсь пару дней». Признаваться он ни в чём не стал, да и так всё было ясно. Цены в шлюзовом борделе кусались, а идти вглубь города он пока не решался.

Утро выдалось тяжёлое и липкое. Воздух Краегора был пропитан гарью и сыростью металла, давил на плечи, оседал на коже тонким налётом тревоги.

Мрак шагал спокойно, без тени сомнения, хотя Илья понимал, что никакой это не обычный поход за запчастями. Соваться без подготовки к людям Карша было всё равно что махать сырым мясом перед голодной стаей: весело, но недолго. Напарник говорил мало, по делу:

– Здесь всё держится на иерархии. Свои, чужие, кланы, масть, крыша. Чужак молчит и платит. Если связей нет, лучше вообще не отсвечивать. – Краем глаза глянул на Илью и добавил: – Ты из Альдены, приехал за деталями. Я твой телохранитель, в чужие дела не лезу. Если начнут задавать вопросы, говори коротко: «Ищу детали». Без подробностей.

Вектор молча согласился. Мрак повесил ему на пояс кошелёк, нарочно на виду, чуть сбоку, как обычно носят приезжие альденцы. В Краегоре это был знак: человек новый, при деньгах, пока не козлит – трогать незачем, потому что этот человек привёз деньги в их город. Здесь странно уживались бандитский уклад и общее понимание, что, если начать щипать каждого иноземца, жрать будет нечего всем. Правда, большие деньги на кармане в эти правила уже не вписывались.

Для таких, как Илья, в Краегоре было два пути. Первый – через «решал» из Путей: логисты, караванщики, клановые люди, у которых можно купить что угодно, хоть реактор, только дорого и через кучу посредников, и каждый возьмёт процент за свои слова. Второй – рынок: грязный, шумный, дикий, где все говорят полунамёками, кличками и связями, и надо уметь правильно спросить и вовремя замолчать.

Выбрали рынок, потому что ни времени, ни желания кормить посредников не было. Мрак шёл как на прогулку, шаг уверенный, лицо спокойное, а Илья держался на полшага позади, впитывая настроение города.

Рынок встретил шумной волной: звон металла, крики торговцев, визг пилы, грохот и ругань. Палатки и навесы из брезента, груды запчастей на палетах, детали, оружие и патроны навалом, всё на продажу. Чужое внимание Вектор поймал сразу, цепкое и прицельное, с холодным интересом к каждому его движению, и стоило им шагнуть глубже, как Краегор принялся изучать их медленно, не упуская ни единого жеста.

Мрак шёл плечом к плечу с Ильёй, рассматривал прилавки, отмечал лица, запоминал вывески, но мыслями был уже далеко. Постепенно в голове всплывал прежний Краегор – тени на бетонных стенах, запах горелой солярки и железное эхо улиц; старые ощущения пробуждались медленно, и город сам отодвигал засовы памяти. Пятнадцать лет Мрак не заходил дальше Шлюза, и теперь воспоминания накатили приливом, а перемены внутри себя он почти не замечал, потому что происходило это исподволь, мягко. С тех пор как появился Илья, в нём что-то сдвинулось.

Когда-то давно, сбегая из Краегора, Мрак намертво запечатал в себе всё живое – ярость, боль, обиду на себя, на погибших, на выживших – и закрыл так прочно, что сам поверил в собственную нерушимость.

Три печати: отстранённость, расчёт, контроль. С ними он прошёл через рейды, перестрелки и предательства, видел каждую обочину и кровавые пятна пустошей, выжил и двигался вперёд, стиснув зубы, лишив себя права на слабость.

Но появился Илья, и первая печать дрогнула. Поначалу всё выглядело обычно – ещё один новичок, очередной упрямый и наивный до глупости мальчишка, – и очень скоро стало ясно, что Вектор совсем не очередной попутчик. Он слишком сильно напоминал брата, и дело было даже не во внешности, а в поступках, в манере держать оружие, в словах, которые вылетали именно тогда, когда лучше было молчать, в упрямой решимости там, где разум подсказывал бежать.

Оставаться в стороне уже не получалось. Короткими командами и сухими приказами было не обойтись, пришлось объяснять, учить, спорить, заставлять думать. А потом погружаться в гнилую бюрократию Вулканиса, разбираться с бумажной чумой Гильдии, добывать лицензии и разрешения, мотаться по грязным кварталам и выцарапывать Илью из кабалы стоков, куда тот влез по злому року. Мрак делал это на автомате, из чувства долга, но прежняя отстранённость к тому времени была сломана окончательно.

Вторая печать, расчёт, рухнула в Грейвилле. Обстоятельства, которые накануне казались невозможными, смели её без остатка, и караванщик без колебаний выбрал путь, который сам ещё недавно назвал бы безумием или чужой слабостью.

Анессу вытащили прямо из лап Кляпа, сняли с грязного крюка его похоти. По всем негласным правилам Пустоши, по логике людей дороги, которую вдалбливали с первого рейда, ответ был один: девушку забирать нельзя ни за деньги, ни по-честному, никак, если планируешь гонять по маршруту дальше. Связаться с боевым крылом, пускай и бывшим, – почти самоубийство; угроза была реальной, расплата висела над головой тяжёлым топором, готовым рухнуть в любой момент. Мрак ощущал это каждой жилой и понимал лучше других, на что идёт. И всё равно забрал её.

Останься первая печать целой, он бы прошёл мимо, даже шага не замедлив, спокойно увёл бы Вектора со словами «это не наше дело» и к вечеру забыл бы Анессу. Это был бы расчёт – холодный, надёжный, правильный. Но срезать путь, обойти гнилые истории, сохранить старые связи и избежать расплаты за решения, рождённые глубже разума, – на это его уже не хватило.

Теперь две печати из трёх были сорваны, и человек, которого он видел в зеркале, отличался от прежнего «Мрачного Парня», которого знали задолго до того, как имя сократилось до простого «Мрак».

Караванщик смутно замечал, что в запертой клетке, где годами тихо лежали эмоции, давно жил зверь. Похожий на того, о котором рассказывают сказки для детей, – неистовый, безумный, рвущийся на волю и скалящий клыки во тьме. Только этот был другим: спокойный, терпеливый, осторожный. Он не метался в душе караванщика и не бился о прутья, не выл в бессильной злобе, потому что слишком напоминал самого Мрака – умного и холодного. Он ждал. Ждал, когда печати ослабнут и треснут одна за другой, когда падут все замки и заслоны и останется только он и дверь, за которой больше никого нет.

Когда возникала нужда, демон спокойно делился силой, без условий и без платы. Ничего не просил взамен и даже не напоминал о себе, просто был рядом и действовал: в перестрелках собирал внимание в тонкую ледяную иглу, стирал шум и страх, оставляя только цели и ясность, а в ближнем бою наполнял тело силой и заставлял вставать даже тогда, когда мышцы уже отказывали. Подчинялся он добровольно и считал это правильным, как пёс у порога, который лежит на месте по собственной воле.

За годы этого негласного союза Мрак привык к монстру внутри, перестал замечать его отдельно от себя, слился с ним воедино, забыв, что когда-то было иначе. Потом появился Вектор, вслед за ним Анесса, и жизнь начала меняться постепенно, как вода, медленно скользящая по трещинам в камне. Вектор со своей наивностью, упрямством и болезненной похожестью на того, кто давно мёртв; Анесса, сложная и опасная, поначалу совершенно чужая, внезапно ставшая ближе, чем он мог себе позволить. Мрак начал говорить, спорить, прислушиваться к чужим словам, начал делать вещи, которые прежде казались ненужными, и люди постепенно заполняли его внутренний мир, вытесняя зверя глубже, в темноту.

Но демон остался. Ждал спокойно и терпеливо, без воя и попыток вырваться, просто смотрел в одну точку – на последнюю уцелевшую печать.

Контроль. Она осталась одна, и монстр уже ни на что другое не отвлекался, приближая тот самый миг, когда сможет выйти на волю полноправным хозяином. Только произошло всё совсем иначе, чем он представлял: печать треснула сразу, резко и внезапно, и хватило одного взгляда, одного шага, случайной встречи.

Появился Ворон. Убийца брата, тот, кто превратил Мрака в того, кем он стал, чьё лицо приходило в кошмарах даже спустя годы. Последняя печать сгорела мгновенно, рассыпалась пеплом, которого уже не собрать.

Явился он без шума, без выстрелов и сирен, просто вошёл на рынок, и всё сразу изменилось. Толпа замирала постепенно: кто-то по инерции ещё кричал о скидках, кто-то тянул цепь с товаром, но напряжение уже ползло между рядами, как давление перед грозой. Торговцы дальнего края без лишних слов сворачивали тенты, некоторые быстро собрали вещи и тихо исчезли в переулках, а в воздухе проскользнуло: «Проверка», и где-то прозвучало еле слышное: «Смотрящий».

И смотрел он по-настоящему. Высокий, худощавый, с лицом, похожим на старое лезвие, узким, сточенным годами; крючковатый нос, впалые скулы, глаза чёрные, цепкие, лишённые сомнений или жалости. Аккуратная стрижка, строгий вид чиновника: чёрное пальто с высоким воротником, чёрный жилет, серая рубашка, рукава закатаны до локтя, чтобы каждый видел былое. Пальцы унизаны перстнями, на руках старые потёртые партаки, знакомые каждому, кто хоть раз крутился при делах: паук, ползущий вверх, карты, оскал, облако.

Шёл он спокойно, глядя прямо перед собой, будто окружение – дешёвые декорации, выстроенные только для него и исчезающие, как только он пройдёт. За ним шли трое – близко, уверенно, с холодными пустыми лицами. Быки. Один держал электрошокер, другой короткую дубинку, а третий шёл с пустыми руками и выглядел страшнее остальных.

Рынок расступался сам, без команд, по старому звериному инстинкту. Рабочий замешкался, вовремя глаза не отвёл и тут же получил под дых; другой промедлил с тележкой и заработал два резких удара. Ворон даже не остановился, только чуть повернул голову и ткнул пальцем, и большего не требовалось.

Мрак стоял неподвижно, ноги вросли в бетонные плиты рынка. Ворон приближался медленно и уверенно, ровными шагами разрезая толпу, ни разу не повернув головы и ни на миг не ускорив движения, и чем ближе подходил, тем отчётливее проступали черты, холодные, заострённые временем. За несколько шагов до Мрака авторитет вдруг остановился, что-то почувствовал и повернул голову. Их глаза встретились.

Для Мрака этот миг оказался сильнее удара: сознание вспыхнуло, выдернув из памяти ночь, побег, кровь брата. Перед ним стоял Ворон, живой и спокойный, всё такой же худощавый, с теми же тёмными глазами, в которых ничего, кроме ледяного холода, только одежда стала дороже, а шаг увереннее. Смотрел он прямо на Мрака без тени узнавания, без подозрения и интереса, разглядывал как случайного человека из толпы, чьи глаза задержались дольше положенного. Лишь едва заметная гримаса мелькнула в уголке губ – брезгливость, тихое раздражение.

Вектор рядом ощутил, как пространство натянулось перед разрядом. Он видел, что толпа расступается, торговцы опускают глаза, охрана изучает каждое движение, и понятия не имел, кто этот человек, но понимал ясно: глядеть ему в лицо опасно. А Мрак продолжал смотреть, не отрываясь. Вектор осторожно дёрнул его за локоть и прошептал:

– Эй, прекрати. Ты чего…

Караванщик не слышал, впился в цель намертво, как вбитый в древесину клин. Парень понял, что они слишком близко к краю, ещё миг – и их втянет в такое, откуда уже не выбраться, размахнулся и резко ударил локтем под рёбра, чтобы привести напарника в чувство.

Мрак вздрогнул, резко втянул воздух и оторвался от Ворона. Связь прервалась, напряжение тут же ушло. Авторитет заметил короткий удар, и всё сразу встало на места: один из мужиков забыл правила и получил от соседа по заслугам, а здесь такое бывает часто. Отвернулся, шагнул вперёд, потерялся за стеной охраны и вскоре исчез из виду.

Караванщик медленно выдохнул, едва слышно. Последняя печать исчезла.

Если бы Мрак заранее знал о встрече, о том, что придётся снова взглянуть Ворону в глаза, печать, возможно, выдержала бы: он успел бы подготовиться, собрать мысли в кулак, выставить любую защиту, и зверь остался бы внутри, смирно дожидаясь своего часа за прутьями клетки. Но всё случилось без предупреждения, и этого оказалось достаточно. Шаг за шагом монстр покинул заточение, зная, что у хозяина уже не хватит сил загнать его обратно. Он больше не был пленником; теперь демон шёл завоевателем, раздвигая когтями осколки сломанных замков, ступая по тонкой нити памяти, прислушиваясь к глубокой дрожи в костях.

В глазах Мрака тем временем разгоралась ледяная ярость, молчаливая и безжалостная. Зрачки сузились, дыхание стало ровным и редким, он стоял, глядя сквозь пространство, а внутри уже вспыхивал старый пепел, который казался остывшим навсегда. Вектор уловил это первым – воздух рядом сгустился, будто к ним подошёл кто-то другой, слишком тихий и слишком тяжёлый. Илья не понимал, что именно происходит, но нутром угадывал: ещё немного – и случится непоправимое.

– Пошли, – тихо сказал он и осторожно взял Мрака за локоть. – Нам надо уйти. Прямо сейчас.

Мрак не сопротивлялся, но двигался медленно, тяжело, а разум уже уходил куда-то глубоко вниз, в темноту, где зверь спокойно осваивался, занимая пространство и постепенно заполняя собой всё сознание.

Они дошли до мотеля. Узкий коридор, скрипучая дверь, сумрак комнаты. Мрак вошёл внутрь на последней капле собственного контроля, но когда дверь за ними закрылась, наружу поднялся другой человек. Не тот, с которым Илья говорил у броневика, ел и спал, кто прикрывал спину в Пустошах и спорил в ангарах. Кто-то чужой, кого Вектор впервые не узнал.

Караванщик сидел на краю койки – спина прямая, плечи сведены. Тусклый свет лампы над дверью пробивался через комнату и отбрасывал на стену плотную неподвижную тень, будто живущую отдельно от тела. Мрак почти не дышал и не двигался, а глаза его стали другими: из них исчезло всё знакомое – сдержанность, усталость, привычный анализ, даже человечность.

Парень хотел выдавить из себя хотя бы слово:

– Ты как?.. Всё нормально?

Голос повис в воздухе, наткнулся на пустоту и упал. Пятнадцать минут молчания, и каждая забивала гвоздь в гроб их команды; Вектор ощущал, как стены медленно сжимают пространство, а внимание само собой возвращается к неподвижному силуэту на кровати.

Потом напарник встал, будто внутри сработал сигнал, натянул куртку, застегнул молча и без лишних движений, шагнул к двери, открыл и вышел. Илья остался сидеть с рваным ритмом сердца. Он ждал, что караванщик вернётся, объяснит, произнесёт хоть что-то, но минуты уходили одна за другой, а комната оставалась пуста. Парень подошёл к окну, выглянул в тёмный коридор, прислушался – тишина. Прошло ещё немного времени, и его накрыло понимание: он ушёл совсем.

Вектор выскочил из комнаты, перескочил ступеньки, толкнул дверь и вырвался на улицу. Напарника нигде не было. Постоял, оглядываясь, и вдруг осознал, что понятия не имеет, куда идти и где искать; сердце забилось чаще, в висках застучала кровь, руки сами сжались в кулаки. Он вернулся в номер потерянный, без малейшего представления, что делать дальше.

Полдень в Краегоре тянулся мучительно. Город сам устал от жары и грязи, но упрямо продолжал жить по привычке: улицы гудели, вибрируя от сварки и дребезга металла, люди двигались медленно и тяжело, а Илья всё ещё сидел в мотеле. Пытался отвлечься полезными делами – подлатал одежду, прикинул, какие детали и сколько нужно докупить, – но всё валилось из рук.

Часы давно перевалили за полночь, когда дверь скрипнула. Мрак вошёл тихо, буднично, и парень поднялся с кресла, сам не зная, с какой интонацией задавать вопросы. Напарник выглядел помятым: куртка застёгнута криво, на скуле тонкий порез с запёкшейся кровью, губы сухие и потрескавшиеся. Он сел на край кровати, глядя мимо Вектора.

– Куда ты пропал? Что это вообще было? – выдавил Илья, с трудом удерживая голос ровным.

Караванщик молчал, глядя в пол, потом медленно провёл пальцами по щеке и хрипло ответил:

– Дела. Здесь.

– Какие ещё дела? – юноша шагнул ближе, уже не скрывая ни раздражения, ни беспокойства.

Напарник поднял глаза и посмотрел прямо сквозь Вектора, куда-то глубже, внутрь себя.

– Старые.

Вектор замолчал – готовые сорваться с губ фразы вдруг стали лишними. Мрак лёг на спину и закрыл глаза, тяжело втянув воздух, а Илья постоял возле кровати ещё немного, потом отошёл к окну и отвернулся.

Ночь отступила медленно, оставив глухую боль в висках и сухой привкус во рту. Сквозь щели ставней пробивался мутный рассвет, улицы просыпались нехотя, наполняясь звоном металла, приглушёнными голосами и тяжёлыми шагами прохожих.

Вектор не решался подходить сразу. Несколько минут наблюдал за напарником издалека, стараясь уловить хоть малейшее движение, знак того, что можно заговорить, потом сделал осторожный шаг вперёд, ещё один и тихо произнёс:

– Скажешь хоть что-нибудь?

Ответа не последовало, караванщик остался неподвижен, а вместо ответа молча поднялся с кровати, накинул куртку и двинулся к двери.

– Ты снова уходишь? – спросил Илья, ощущая, как внутри поднимается раздражение пополам с тревогой. – Ты хотя бы скажи…

– Меня не жди, – ответил Мрак ровным, лишённым эмоций голосом и потянул дверь на себя.

Но если вчера парень смолчал, то сегодня был настроен иначе.

– Стой, нет! – резко сказал он и одним движением схватил Мрака за плечо, вцепившись пальцами в кожу куртки.

Под ладонью он ощутил жёсткие мышцы, напряжённые, как натянутые тросы, но напарник не шелохнулся. Илья шагнул ещё ближе, пытаясь поймать его глаза, и заговорил тихо, сдавленно, сквозь злость:

– Хрен его знает, во что именно ты тут ввязался. Но вижу, что лезешь прямо в пекло. У нас броневик, детали, работа, которую нужно закончить. У тебя с собой деньги. Хотя бы их оставь.

Сказал уверенно и жёстко, не скрывая ни раздражения, ни тревоги; деталей он не знал, но чувствовал, что сейчас от его слов зависит многое.

Караванщик посмотрел на него коротко, всего на мгновение, и в глубине мелькнуло что-то похожее на старую, давно спрятанную боль, может, сожаление, а может, неявное уважение, и Вектор не успел разобрать. Мрак молча вытащил из внутреннего кармана плотный свёрток, набитый купюрами и монетами, сунул Илье в руки, потом повернулся, открыл дверь и вышел в коридор, не произнеся больше ни слова. Шаги мгновенно стихли.

Илья остался стоять посреди комнаты, сжимая свёрток, и понимание приходило медленно: напарник, возможно, ушёл надолго, а может, вовсе не вернётся.

– Ну и говно, – раздражённо бормотал парень, пытаясь пришить потайной карман к внутренней подкладке комбинезона. Игла упрямо отказывалась прокалывать грубую ткань, пальцы дрожали от усталости и напряжения, нитка постоянно путалась, превращая работу в пытку. – Просто сраное говно.

Он сидел на краю кровати, сгорбившись над одеждой и негромко ругаясь себе под нос. Деньги, отданные напарником, теперь были на нём – почти сорок купюр, огромная сумма для Краегора; таких денег хватило бы на найм небольшого каравана, но хватило бы и на то, чтобы быстро и бесшумно лишиться жизни.

– Понятия не имею, куда ты влез, – устало сказал Илья в пустоту, завязывая узел на нитке, – но деньги я точно не просру.

Закончив с карманом, он внимательно проверил шов, спрятал свёрток поглубже и убедился, что снаружи его заметить сложно. Потом поднялся, прошёлся по комнате и подошёл к окну, вглядываясь в пыльную дымку улиц. Над рынком всё так же клубилась грязная пелена, где-то далеко визжала пила, мелькали силуэты рабочих; всё выглядело как обычно, только время тянулось невыносимо.

– Ладно, – негромко произнёс он, пытаясь убедить самого себя. – Подожду ещё сутки.

Караванщик не вернулся ни ночью, ни утром следующего дня. Доски в коридоре мотеля молчали, дверь оставалась закрытой. День прошёл в тяжёлом ожидании – солнце поднялось и снова закатилось за горизонт, а пустота в комнате давила всё сильнее.

Илья проснулся следующим утром с холодом в животе, отчётливо понимая, что всё зашло слишком далеко.

«Трындец. По-настоящему», – подумал он.