Александр Бородин Душа лисы

Военный поход

Как прозрачная смерть стихли волны. Корабли уткнулись в песок острова.

Самураи вышли на серый берег. Море дышало кислым, тёплым ветром. От сини наползала хрупкая пена.

Сёгун вытер о песок ноги. Растёртая о песок привезённая травина. Выдавленный подошвой густой прозрачный сок. Слипшиеся в грязь острые песчинки. Влетали в песчаные норы ласточки.

Сёгун Коджи выстроил воинов рядами. Ладонь, согнутый палец, поход начался.

Оплывает дзельква, вдали скрипит кит. Сонная местность пахнет молоком тли. Поворот ноги, остановка – все останавливаются. Обмотанные икры, блеск рогатых шлемов. Широкий ноготь режет чёрную землю.

– Некоммерческая Ассоциация «Воин», – сёгун хохочет. – Мы – Бусинка, – ревёт рот сёгуна.

Его колени опускаются на землю. Ноздри шумно втягивают воздух, – солёный. Прыжочки ушей, – вслушиваются в звуки. Тихие и стучащие; вращение глаза. Вокруг, вокруг, самураи глядят вперёд. Их зрение сужается в точку. Тогда колени поднимают сёгуна Коджи. Выстраивает войско колоннами по четыре.

Самураи – мечи, копья, знамя – пошли. Они не видят, что сбоку. Принц Ямато Такэру едет сзади. Тихий конь его пышет ноздрями. Люди принца рядом с ним.

В голову сёгуна влетает ворон. Вынимает из глазниц Коджи клюв. Сперва из левой –белое яблоко. Затем из правой – красные волокна. Глаза сёгуна Коджи в клюве. Омывает кровь острым узким языком. Омывает кровь и прячет клюв. Оставляет чужие глаза в глазницах. Ворон вынимает голову изо рта. Ворон каркает, шея сёгуна вздрагивает. Ворон проваливается в брюхо Коджи.

Идёт сёгун Коджи, идут самураи. Едет Ямато, идут его люди. Осыпаются, осыпаются; иглы и перья. Красным поцелуем полощет серое знамя. Раскалённый металл, высокие бледные лбы. Мягкий ход, полохание кровавого кома.

Ладонь сёгуна Коджи останавливает войско. Шагает в поле и останавливается. Палец подманивает войско – шаг вбок. Наклон тела, опущенный ковш ладони. В траве сидит голодный птенец. Широко раскрывает узкий клюв – вверх. Напряжена плёнка перепонки в уголках. Сёгун Коджи смотрит на него. Он вмялся взглядом, он растерян. Один из самураев показывает вверх. Морщинистое дерево слабо держит гнездо. Самурай предлагает подсадить птенца домой. Выглядывают и пищат две пичужки. Сёгун Коджи подходит к самураю. Взбирается по спине на загривок. Зубы вцепляются в узлы шеи. Руки обхватывают голову, выворачивают челюсть.

Ладонь сёгуна простирается над войском. Дважды он перешагивает через всех. Пятка сдвигает тело, ведёт дальше. Пичужки орут вслед, словно роженица.

Идут, глядя в бёдра сёгуна.

– Гитлер, Геббельс и Щипи, – оборачивается. – Плавали на лодке, – шторм, гром. Гитлер, Геббельс утонул, – сёгун хохочет. – Кто там остался в лодке?

Остановка – грудь сёгуна над войском. Рука, изогнувшись, скользит в ряды. Щипок двух пальцев за воротник. Поднятый к ноздрям сёгуна самурай. Острые ногти врываются под мышку. Войско стоит, взгляд всех – точка. Спины прямы, руки держат оружие. Кровь под шеей ровно бьётся. Ногти сёгуна разрывают доспехи самурая. Они щекочут – искривлённый рот смеха. Самурай изгибает спину, запрокидывает голову. Разжимает ладони, его оружие падает. Два пальца держат за воротник. Ноздри сёгуна вдыхают шипящий смех. Ногти царапают и разрывают кожу. Белое мясо под пластинами ногтей. Они задевают острым чужое сердце. Войско стоит, взгляд всех - точка. Рука отшвыривает изорванное смехом тело.

В овраге висит утренний туман. Колени опускаются у края обрыва. Руки омываются в густой влаге. Туман бледно вбирает окаменевшую кровь. Ладони упираются в край обрыва. Корпус наклоняется над лежащим облаком. Сёгун выпивает туман, качает челюстью. На дне оврага пальцы можжевельника. Изломанные, с чёрными круглыми суставами. Рука забирает у них кабанов. Стихшая мать и визжащие поросята. Сёгун Коджи выдирает матери клыки. Раздвигает брюхи, вынимает всем внутренности. Давит на хребет, – выворачивает наизнанку. Суёт красное мясо под мышку.

Сухая и жаркая плоскость острова. Чёрные прожилки в глинистой почве. Молодые деревья хватают острыми ветвями. Лезут в глаза и ноздри. Сёгун Коджи воодушевлён ровным шагом. Трёт ладони, и вспыхивает пыль. Тощую почву лижет маслянистая тень. Сёгун хохочет, глядя на кровь. Тонкокожие веточки захватили множество капель. Качаются яркие и красные капли. Сёгун Коджи хохочет и хохочет. Войско продирается, зноем роятся раны. Сёгун встаёт под крючья веток. Кровь падает на лысую голову.

Впереди зелёное и грязное болото. Сёгун дважды хлопает и молится. Он длинно наклоняется, запыляя грудь. Глаза выталкивают слёзы, – гноятся углы. Складки затылка сочатся круглым потом. Костлявые руки слепо шарят землю. Пальцы с воспалёнными суставами бьются. Камни, ракушечные холмики и пни. Войско стоит, взгляд всех – точка.

Наконец, они – дрожащие пальцы – находят. Вязнут между липких волокон корней. Раздвигают мягкие стебли мёртвых камышей. Пальцы опускаются в болотную жижу. Дрожащие жёлтые узлы взбивают её.

Толстые пузыри поднимаются со дна. Жижа слабо выдыхается с ними. Земля обнажена и жалобно хлюпает. Ладони опираются, толкают сёгуна вверх. Колени разгибаются, поднимают большое тело. Рыбьи скелеты, гнилые звериные трупы. Извоженные грязью белые листья лилий. Пятка сёгуна срезает пласты земли. Сгребает, – желтая пыль, – в грязь. Рыхлая высушенная земля накрывает слизь. Ступни сёгуна топчут глинистую массу. От жары гремят ослепшие змеи. Сёгун Коджи выпрямляется, тяжело топает. Плоскость тверда и гулко стонет.

Войско проходит по спекшемуся песку.

Оно идёт мимо шипенья дня. Оно идёт под зовом воронов. Оно идёт между плача зверья. Оно идёт, его взгляд прям. Оно идёт рядами по четыре.

В закрытом соснами лесу лошадь. Стоит полузакрыв веки; неподвижные рёбра. Чёрные полосы воздуха между деревьев. Жёлтый лоб Коджи – к ним. Войско идёт дальше, прямые взгляды. Коджи вынимает чёрный цвет леса. Вкладывает в морщины и отворачивается. Остаётся бледный, бумага окна, воздух. В нём остаются обнажённые морды. Лошадь повернулась и всё стоит. Полузакрытые веки и неподвижные рёбра. Коджи сгребает последнюю полосу черноты. Он спешит, бежит вперёд войска. Серебряное брюхо лошади мерно дышит. Волосатыми рогами качает длинноногий лось. Двигает землю толстым рылом кабан. Медведь скребёт когтями влажную спину. Охряные стволы скалящих ветви деревьев. Отражающие иглы сосен чёрные змеи.

Один ряд разрушается, обвалившаяся тишина. Яма, прямой взгляд, сломанная нога. Кость торчит над вывернутой щиколоткой. Ладонь вскинута, палец, войско остановлено. Тело сёгуна нависает над рядами. Свист воздуха, входящего в ноздри. Углы грубой кожи поднимает улыбка. Вывернутые ладони говорят рядам разойтись. Самурай стоит на одной ноге. Впервые на острове смотрит вверх. Глаза, морщины сёгуна, жир щёк. Пот тела, запах гниющего мяса. Шипенье, крики, стоны, лай, свист. Стрёкот, громадная волна стрёкота, жара. Спина сёгуна Коджи поднимает плечи. Указательный палец сгибается и разгибается. Палец подманивает самурая к сёгуну.

Самурай опирается на сломанную ногу. Бело сжатые от боли губы. Самурай идёт вперёд между самураев. Он смотрит вверх в глаза. До сёгуна Коджи нельзя дойти. Указательный палец сгибается и разгибается. Самурай идёт пока не падает.

Указательный палец толкает глухое тело. Правая кисть ложится перед телом. Левая – сгребает тело на правую. Рука подносит тело ко рту. Вкладывает в кариозную выемку зуба.

Сёгун поворачивается к войску боком.

– Лёд – вы должны увидеть его!

Торчат чёрно-белые клыки скал. Ледяные лезвия, хруст разрезанных облаков. Клыки торчат вбок, вверх, вниз. Все клыки уставлены на самураев.

Ладонь у коричневых пятен губ. Сёгун Коджи вытряхивает свои зубы. Другая ладонь накрывает холм зубов. Ладони трясут их у уха. Запах старых складок, кладбище песен. Большие пальцы – друг от друга. Между ладоней вылетает рой мух. Они, жужжа, объедают весь лёд.

Мухи ползают по обжигающим остриям. Задевают крыльями подрагивающие жирные животы. Всасывают мягкими хоботками синие иглы. Трут лапами у сетчатых глаз.

Сытые они падают на глину. Копошатся лапками на красной земле. Ладонь сгребает мух в ладонь. Ладонь сжимается в белый кулак. Хрустят чёрные тельца, выдавливают внутренности. Густые и белые – на ладони. Указательный палец вымазывается в них. Втирает в пустые бурые дёсны. Вынимает из кариозной выемки самурая. Обмазывает белой массой его рану. Сёгун Коджи смотрит в лицо. Держит в воздухе за подмышки. Кладёт на глину, обдувает ногу. Бледные мышцы губ, запах гортани. Обматывает щиколотку длинной лентой ткани.

Щипок пальцев поднимает за воротник. Выпуклый ноготь толкает в спину. Сёгун Коджи говорит: Встал – иди. Самурай идёт и проходит много. Занимает ряд, стараясь забыть боль.

За ледяной крошкой – мозолистые корни. Измождённая глиной акация, озлилась колючками. Сёгун втягивает прохладу её тени. Он шагает, ступни раздавливают корни. Ряды самураев идут по ним. Раздавленные в мокрой пыли, разорванные. Нет ветвей, колючек, нет тени.

Идёт сёгун Коджи, идут самураи. И теперь должна наступить ночь. Сёгун достаёт из глаз мрак. Войско стоит, взгляд всех – точка. Сёгун расправляет над ним черноту. Сёгун вынимает мясо из-под мышек. Мясо готово жаром его тела. Он отдаёт громадные куски поварам. Сёгун проглатывает мохнатые кабаньи спины. Сёгун валится под скалу, засыпает.

Самураи жмутся к его телу. Выставляется дозор и разбивается лагерь. Пожар зажаривает кабанов, войско наедается.

Самураи разбиваются группами, разводят костры. Оранжевые языки слизывают сладкую тьму. Самураи молчат, самураи хотят говорить. Звериный шорох затаивается, поднимается храп. Дыхание, вздохи, хруст коленей, чесание. Бурление в желудках, шмыганье носами. Потирание ладоней – разворот к костру. Взгляды через костёр на другого.

Ночь орала чернотой, как осёл.

Самурай средних лет поскрёб грудь. Она была черна от волос. Широко зевнул, взглянул на ногти. Откинулся и опёрся на локти. Задрал голову, растянув жилистую шею. Под скулой торчал клочок бороды. Этот клочок был бледен сединой. Клочок ещё раз громко зевнул. Он пошарил рукой, стукнул камень. Серый гладкий валун – оранжевые отблески. Клочок развернулся, встал у камня. Немного подкопал снизу, подсунул ладони. Перевернул камень – шумно выдохнув носом.

Почесываясь, рядом встал широкий самурай. Его одежда была заботливо старой. Наклонился, уперев ладони в колени. Под камнем копошились разноцветные насекомые.

– Ну и валун ты сдвинул! – Самурай распрямился, поскрёб лысую голову. На ней – громадной – маслянились шишки.

– У тебя самого голова – валун. – Клочок двинул шеей, широко оскалился.

– И то верно, – Валун расхохотался.

Громкий хохот его был бесконечным. Он хватал бока, вращал телом. Задирал голову и бугрил затылок. Наконец, багровый Валун – свистнув – стих. Склонился над мокрым шепчущим пятном.

– Нет ли здесь, – он вгляделся. – Терракотовых пауков, пожирающих овсянок, а? Бражников, придающих блеск змеиной чешуе? Кузнечиков-сатиров, стрекочущих грубым смехом? Палочников, в агонии выпускающих лепестки? Навозников, выучившихся слову, растерявших алфавит? Зелёных часовщиков с дребезжащими лапками? Тартаровых червей, что плюются песком? Моли, выпросившую бледность на милость? Жука, звучащего арфой, прозванным – горе? Лунниц, вырывающих из яда жало? Бычка, берегущего рог, как статуэтку?

Валун надулся, вздыбив широкую спину. Вдруг выдохнул на ослеплённых жучков. Качая цветными скорлупками, они побежали. Из опустошенного пятна в черноту.

Валун икнул, – вернулся к костру. Длинный самурай подвинулся, уступая ему.

– Сейчас идут два часа мыши.

– Чего, рис наш стырить хотят? – Валун повернул голову к длинному.

– Два часа до полуночи – мышей. – Самурай чуть повернулся к Валуну. Костёр подсветил родинку на щеке. Она была с ровными краями. Чёрная на матово-бледной коже. Шапка гвоздя, вбитая в череп.

Самураи сидели у косматого костра. Ветер грубо ломал их ночь. Рвал оранжевый и непуганный огонь.

Пахло кукурузой – взлохмаченными, высохшими стеблями. Пахло выгоревшей травой, срубленным деревом. Лопалась влага поленьев в костре.

– Отчего кукушка знает дату смерти? – На Валуна взглянул молодой самурай.

– Кукушка – не земная птица; скиталец. Отрешенный скиталец из царства мёртвых. Видит живых и кричит: хо-то-то-ги-оу. – Ответил через голову Валуна Родинка. Самурай слева подбросил тонких веточек. Сухие – они, вспыхнув искрами, исчезли.

Принц Ямато был у себя. Он поставил палатку восточнее лагеря. И его команда расположилась рядом.

– Неправда, неправда, – всё шептал принц. – Неправда, – сидя на циновке прямо. – Неправда, – шептал он это слово. Это слово – он видел его. Неправда – он видел перед собой. Оно было единственным его словом. Он – Ямато – был им отмечен. И он был им – неправдой. Он повторял его и повторял. Повторял, надеясь – оно потеряет смысл. Сильнее, чем обычно, отводил плечи. Но чувство искривлённости не исчезало. Поднималось вдоль позвоночника к челюсти. Он шептал и шептал: неправда. За тканью палатки слышал пенье птиц. Свалку обрубленных слов чужих самураев. Высокие звуки вскриков, низкие – переговоров. Мягкий вход палатки – язык ветра. Пламя лениво съедало жёлтый воск. Они делали что-то, ослепляя ночь. Поднимали из нарубленных деревьев огонь. Высушивали, вымоченную водой бездны, одежду. Описывали: раненых, выпавших на дно. Кто-то запевал и кто-то подхватывал. И всё, всё шумело там. И трава ещё, и деревья. И волны ещё – уже далеко. Да, волны ещё было слышно. На миг принц захотел пустоты. Для всей своей тихой команды. Для всех зверей и растений. Чтобы осталась только она – неправда.

– Я подавлю восстание, – прошептал принц. –

– И, – дальше он не договорил. Он представил всё в образах. Побреется и пойдёт в монахи. Вечно хранить память о жене. Вечно знать о её любви. Продуманное слово – любовь, – закрыл глаза. Оно казалось и было неправдой.

В темноте лунный свет рассеивался. Песок, оседающий на дно моря.

Самураи сидели под слоистой скалой. Качалась серая вуаль серой тени. Это дрожали кусты, цапающие камень. Цикады звучат колокольчиками, подумал Родинка. Он уже долго сидел молча. Ямс оставил рту кислую сухость.

Смотрел, как плавятся пятна огня. Наконец я не вижу его.

Обвалились поленья, костёр вздохнул искрами.

Я – я – на своём месте. Суровая вода и твёрдая земля. Я могу задеть языком нёбо. Мой язык – прилипнет к нему. Только мой, только мой язык. Язык высушен тремя клубнями ямса. Мой язык высушен печёным ямсом. Это мой язык высушен ямсом.

Родинка видел себя посторонним человеком. Длиннозубым, с острыми локтями, коленями. Зачем-то владевшим его – Родинки – памятью. И характером, и мыслями – владевшим. И говорившем о Родинке – я.

Снова обвалились поленья; брызнуло искрами. Искры похожи на малюсенькие крестики. Четыре острия, у снежинок – восемнадцать. Чем холоднее, тем сплочённее вещество. И мыслил о Родинке – я. Родинка путался, сцеплял замком пальцы. Побелели костяшки, исчезли складки суставов. Он испугался вдруг; кольнул костёр. Стряхнул искру, – Чьё это тело? Вдруг придёт его хохот; оскабливающий. Как горелая чёрная корка ямса. Нет, не придёт; густое дыхание. Суровая вода задушила его дыханье. Шаг по твёрдой земле похоронил. Воля к долгу раздавила его. Нет взгляда Аматэрасу на нём. Это правда его, Родинки, мысли. Нет речи этого – второго человека.

Родинка помнил второго человека – Родинку. Как убитое насекомое – ещё помнил. Его шляпку гвоздя на щеке. Второй человек думал: Я – помню.

Глядел на Клочка через костёр. Клочок не спал, закрыв глаза. Усталое лицо, пытающегося держаться человека. Иногда сильно сдвигал губы влево. Сухая кожа натягивалась узкими морщинами. Слезало седое пятно в яму щеки.

Помню яблоню, склонившуюся от стены. Весь её наклон, покорность наклона. Щедрость красоты – роняла её всюду. Даже трава и стены – красивы. Он – я – увидел яблоню издалека. Неподвижная луна и неподвижный мир. Широкая крона и чёрные листья. Хрупкий ствол, тишина, тишина, тишина. На меня нахлынуло то чувство. Я и он были одним. Чувством правдивой правильности всего мироустройства. Сухой лаской, – которая была всем. Я ликовал, я испытал восторг. Я смотрел на неподвижную яблоню. Горячую, как приветствие гордого воина. Твердую, как земля, держащую воина. Мудрую в своей спокойной ярости. Свирепый жар, который создали боги. Воплотили в камень, притянувший камни. Сплавивший их жаром; спекший сухостью. Распаляющийся своим самосозданием, немым гневом. Распаляющийся объединением вокруг себя всего. Мудростью допустивший к себе Идзанаги. Впервые познавший влагу – пот Идзанаги. Впервые познавший влагу – его семя. Принявший жизнь, грех и воду. Я знаю сухость, я – самурай. Наши приветствия сухи и горячи. Наш шаг чёток и твёрд.. Наш сёгун – мудр, спокоен, свиреп. Я – самурай, мой долг знать. Я знаю это – влага – грех. Мудрость, ласка и ярость – одно. И оно не содержит греха. И яблоня была отсутствием греха. И я должен охранять яблоню.

Это чувство не длилось долго. Не дольше трёх ударов сердца. Теперь я знаю, знаю это. Три удара сердца – мера всего.

С четвёртым ударом я увидел. Жуков, жрущих корни истерзанного дерева. Время, глотающее жуков и себя. Траву, сосущую корни иссушенной земли. Поедание, сжирание, копошение в отходах.

Нет гармонии дальше трёх ударов. Но эти-то три я знал!

Я – он – хотел отдать – им. И казалось, это так просто. Просто рассказать о чувстве гармонии. Рассказать об этой кроткой яблоне. Об этой тускло-красной стене. Чёрных листьях, неморгающем глазе луны. Рассказать всем и все поймут.

Почти сразу он встретил Китаэ. Она меня поняла, он женился. Но когда всё стало разваливаться? Нет, я точно могу сказать.

Со своей женой уезжал брат. Он оставил на нас сына. Пятилетний мальчик, он был неаккуратный. Он смотрел прямо, я прятался. Китаэ говорила, племянник прилежный, тихий. Я постоянно слышал его шорохи. Всхлипывания, шмыганья носом, вздыхания, бормотания. Я ощущал его самодовольную неразвитость. И я видел – всюду – грязь. Всюду, всюду: грязь, грязь, грязь. Грязь, которую всюду оставлял он. Липкие после сблеванной еды поверхности. Липкие столовые приборы, кружки, циновки. Склеившаяся ткань одежды, сопли, козявки.

Он подходил к нему, успокаивал. Вытирал слёзы, очищал нос, целовал. Смывал грязь, соскребал высохшую блевотину. Он задевал носом мои руки. И – я – чувствовал след племянника. Вонюче-сладкий запах под ногтями. Я видел этот след запаха. Он вошел в мое мясо. Мое мясо, держащее пластину ногтя.

Он снимал металлическую рыбину очага. Он изображал её извилистое плаванье. Он выворачивал подушечками пальцев ноздри. Он показывал им слизистую ноздрей. Они хохотали, Китаэ с племянником. Он вынимал щипцами горячую картошку. Клал на длинную кожу ладони. Дуя и хихикая перебрасывал её. Из одной ладони в другую. Из другой ладони в другую. Смеялся племянник, и Китаэ смеялась. И они все – втроём – ели. Ели картошку, широко раскрывая рты. Ели картошку, шумно втягивая воздух. Он водил племянника на реку. Вынимал склизких рыб из воды. Вкладывая руки в подводные жабры. Он ударял этих рыб камнем. Он взрезал рыб самурайским мечом. Он вынимал вонючие, жидкие органы. Он смеялся и волочил ноги. Палка на плече, проткнувшая рыбин. Обнажал длинные зубы; стих племянника. Бегущие ноги рядом, грязная одежда. Серая глиной и мокрой пылью. Вот слепая ярость выходит боком. Как Будда из матери – ненароком. Обнажал длинные зубы, показывал смех. Племянник смеялся, бил ладонью рыб. Китаэ смеялась над ним вечером. Он изображал глупость пойманных рыб. Раздувал глаза, извилисто плавал телом. Хлопал костлявыми руками по бедрам. Зажмуривался, когда пил желтый чай. Ему подражали; вытягивали узкие губы. Зажмуривали тёмные веки, отпивали воздух. Племянник смеялся над моей Китаэ. Китаэ смеялась над его племянником. Он морщился, когда солил рыбу. Он объяснял, что боится пересолить. Он фыркал, ругался на темноту. Заваливался на пол, рассматривал дощечки. Видел лёжа – трещины шли прямо. Трещины изгибались и сворачивались клубком. Трещины проваливались в грязную впадину. В грязной впадине жили муравьи. Спали клубком с грузной маткой. Она рожала бледные прозрачные шарики. В них, чернея, росла точка. Он поднимался с тёплого пола. Брал яблоко и хрустел им. Слизывал с кожуры пенистый сок. Племянник покрывался сыпью – Китаэ лечила. Красные язвочки по всей спине. Китаэ делала кисло-вонючую мазь. Раздавленная тля и толченый папоротник. Он покрывал язвочки бусинками мази. Племянник успокаивался и переставал стонать. Когда болел он, то – валялся. Сильно потел, изливался потом, краснел. Кашлял кровью – дымными сгустками, чёрными. Я глядел на него; недоумевал. Как можно быть таким слабым. Таким изнеженно растерянным в болезни. В том, что можешь победить. Он сидел у красноглазого очага. Опирался на длинные изогнутые кисти. Вращал длинное и тощее тело. Когда тянулся рукой за чем-то. Когда что-то попросил его племянник. Племяннику было скучно, он смешил. И вытирал его мерзкие выделения. Вытирал его мерзкие жидкие выделения. Племянник засыпал, ронял голову набок. Он с Китаэ уходили спать. Она вкладывала его в себя. Себя: темную и красную, влажную. Он стонал и изгибался телом. Китаэ роняла слюни изо рта. Сидел рядом и видел всё. Я сидел; окно становилось светлее. Светлее тьмы комнаты спящих вдвоем. Я сидел, одиночество пахло спермой.

Теперь его нет; слабым сдался. Самурай Родинка сидел у костра. Грязь и влага, грязь, влага. Уходящие воспоминания плыли под веками. Всё, что я видел, – там. Я на месте у костра. Сухость, жар огня, сожженная влага. Синий воздух безволия и безнадёжности.

Дрожала чернота, наброшенная сёгуном Коджи. Прижималась к костру, задевая, отпрыгивая. Пыталась утолить свой холодный голод. Самураи, не задумываясь, находили места. Свои точки равновесия, зыбкие зоны. У костра сгущалась холодом чернота. Немного тепла, переданного костром сквозь. И дальше – снова холод, холод. Валун спал, вздрагивая и улыбаясь. Перед опрокинутым камнем сидел Клочок. Замер в сонном, усталом обмороке. Пятнышко закрывал, проваливаясь, глаза; вздрагивал. Открывал их и глядел вверх. Лежал на траве и чувствовал огненные языки, скрывшие всё, заставляющие работать; вверху пролетел густой чертой жаворонок, шумно вдохнуло воздух большое животное в лесу. Пятнышко закрыл глаза – багровый свет – пролезал через веки и скрывал всё, что было сказано ночью, вязкими языками, свалившихся в свои тьмы людей. Вскрикнул сломавший спину зверь – громадный, синий, сожраный чужими зубами – вскрикивал, пока не был успокоен матерью Пятнышки. Рука её лежит на вздрагивающем загривке зверя, безволосые складки под пальцами. Его мать лечила животных, и он видел, как неподвижно – самодовольные кошки, яростные псы, упрямые козлы – смирно сидят в бамбуковых клетях, висят, взятые ею за шкирку – словно они стали вещами. Она смотрела на них редко моргающими глазами, и они становились вещами, послушными ей. Глиняные суставы лап, покрытых жесткой шерстью, кончающихся слоистыми когтями. Узкие животы, заканчивающиеся изуродованными сосцами. Коричневые гортани, заканчивающиеся гнилью обнаженного корня. Они узнавали всё о себе под её взглядом и покорялись. Пятнышко знал, что и звёзды также – редко моргая – смотрят на людей и делают их покорными вещами. Киока – подруга Пятнышки – уходила, и Пятнышко падал и ему снились кошмары, как моргал громадный глаз, в котором он лежал и не мог встать, руки и ноги свисали над ресницами, глаз моргал и ранил Пятнышку. Тот кричал, но сам не слышал свой крик, словно кто-то бил по запылённым листам лопуха, что росли у него внутри. В глазу плыли белёсые нити. Звенели деревенские колокола, начинался снег, кашляла мать; грызли черви; шевелила губами мать, глаз наливался едкой, съедающей раны, слезой.