Александр Бородин Душа лисы

Ото Татибана

Император Кэйко опирался на посох. Он смотрел на сына – принца. Принца – смелого, безрассудного, и – самурая.

Все любовались им, принцем Ямато. И принц Ямато знал это. Ива любовалась тысячью раскосых глаз. Узкие пчелы висели в воздухе. Пыльца кипела мёдом в брюшках. И жаворонок был опутан вьюном. Крестьянская песня трепетала коснуться ушей. Смерть ждала времени голодного поцелуя. Только липкий огонь был слепым. Огонь полз вверх по монаху. Коричневые губы молились монашескому ничто.

Принца Ямато жертвенно любила жена. И жертвой отдалялась от принца.

Принцесса Ото Татибана всё видела.

Принцесса жадно ловила последние дары. Они висели, как слюни волка. Слюни загнанного в ловушку волка. Волк лязгал зубами; дрожащие дёсны. Харкающий вой на искалеченную луну. Лопались струны капкана, стон счастья.

Император Кэйко тихо подозвал Ямато. Принц подошел, поклонился; зной, пот.

Император видел этот жаркий сентябрь. Император видел свою молодую страну. Она уже была страной Ямато. Потому что императору снился кошмар. Страна императора была объята чумой. Страна императора была выпотрошена, безглаза. С лопнувшим гноем под мышками. Снования мокрых от страха советников. Толкотня тёмных городов его страны. Советники во тьме отдавались зверю. Мрак его глаз, липкое брюхо. Страна императора Кэйко была адом.

Император проснулся с заложенным носом. Пытался очиститься, откашливался и откашливался. Слизь лежала за недосягаемым язычком. Залепила уходящую куда-то вверх полость. Ничего не помогало; ворсинка циновки. Он долго глядел на ворсинку. Он долго глядел на ворсинку. От лежания свесился раскрытый рот. Он был измучен и стар.

Порог; император вышел во двор. Его страна страдает с ним. Его страна всегда с ним. Но страна отдалась любимому сыну. Она была молодой и сильной.

Остров Кюсю страдает от разбойников. Банда, – сказал смотря поверх плеча.

Император поручил расправиться с ними. Для этого я подозвал принца.

Император всегда ловил все шорохи. А сейчас хотел только тишины. Долго лежал в багровой темноте. Заболели мышцы и кости; ворсинка. Он придумал, – перестать быть человеком. Острым и гладким, как копьё. Быть с головой без ушей. Узнавать только картинки с запахами. Император полюбил запахи и вкусы. Еды, девушек, воинов, животных, земли. Доктор склонялся над ночным горшком. Император склонялся над ночным горшком. Радовался вони, ел жирное мясо.

Принц Ямато любил военные походы. Любил холод границы посередине тела. Как размывалась граница, возведённая страхом. И всего его – наполняло решимостью. Быстрого, молодого, неуязвимого принца Ямато. Любил запах пепла, вспыхивающие огни. Гаснущие голоса и блеск крови. Влажную краску пылающего жаждой солнца. Хищное скольжение лодки в черноте.

Ото Татибана следовала за ним. Из одного похода в другой. Она сидела в трюме, палатке. Жирные звуки стали в мясе. Густые звуки, ползущие немой землёй. Садилось солнце, наплывали тени ужаса.

Эта дорога никогда не кончалась. Бесконечно принцесса выходила на палубу. Бесконечно качалась в низком паланкине. Бесконечно Ото Татибану обжигало солнце. Укусы морской воды рвали платья. И пыль, вонь, грязь, камни. Сильнее всего она ненавидела пыль. Завтрашнюю грязь; Ото Татибана отряхивалась. Но пыль пачкала пачкала пачкала. Ткань, запястья, края рукавов, щиколотки. В уголках глаз, уголках рта. Подчёркивала, будто тушью, морщины, оспинки. Красила серым волосы, сальная глина. Один поход переходил в другой. Как жизни убийцы, обугленные страстью. Кожа Ото Татибаны стала грубой. Одежды были грязны и залатаны.

Ямато рассказал о новом походе. Принцесса Ото Татибана улыбнулась мужу. Он тоже улыбнулся, вожделение зноя. Погладил жену по щеке; цикады. Принцесса Ото Татибана наклонила голову. Прижала кисть мужа к плечу. Долго держала кисть, закрыв глаза. Ямато хотел убрать её; цикады. Не убирал, тёплая кожа принцессы. Он чувствовал тепло её кожи. Чувствовал прижатые мягким костяшки кисти. Больше он ничего не чувствовал.

– Кюсю – это южный остров, – сказал. Освободил руку, улыбнулся; плавающий стрёкот.

Южный остров, солнце будет обжигать. В чёрной тьме будет спасенье. Они улыбнулись друг другу; цикады.

Ямато не любил военные приготовления. Только обошел все храмы Исэ. Просил благословения богиню солнца Аматэрасу. Этого требовала традиция, приторный дым. Обходил один храм за другим. Он сдерживался, терпеливо немя сердце. Прятал лёгкими единственную искреннюю молитву. Ждал любимого храма, оставленного напоследок. Говорил все необходимые слова Аматэрасу. Чувствовал дыхание, заполняющее сентябрьский воздух. Полёт чаек, кричащих, зовущих морем. Закрывал веки, воспалялся песком будущего. Ждал в тусклой тишине настоящего.

Мягко струящиеся события несли его. Вынесли его к любимому храму. Ржавая богиня, обглоданный жуком можжевельник. С зеленью, торчащей из углов. Живой храм – кроткий и затаившийся.

Бесшумно вышла тётка принца Ямато. Как и в детстве – она. Жрица в храме, кожаные сандалии.

– Твоё появление угрело моё сердце.

Как в детстве, сказала Амайя.

Влажные листья жёлто-зелёного хмеля. Свисал с перекладины, лизал дерево. Щемя досками тосковала вздернутая крыша. Кружили высокие чёрные точки птиц. Улыбающаяся Аматерасу, несколько неподвижных пламён.

Ходил сюда с высоким отцом. Возил фигурки богов по полу. Отец разговаривал с сестрой, сандалии. Позволял себе смеяться, только здесь. Смеялся только с сестрой, высокий. Тётя улыбалась, не открывая рта.

Ямато попросил у богини благословения. Тётка стояла сбоку, длинные руки. Выслушала племянника и вышла, шорох.

Амайя вынесла богатое шелковое платье. Сказала, что оно принесёт удачу.

* * * *

Как тиха была земля Кюсю. Они были тихи – команда принца.

Пыльный, влезающий в зубы, ветер. Бледная глина, глубокая тьма трещин. Всё – вдаль, вбок – было одинаковым. Клочья стеблей, скрюченные волосья деревьев. Ошпаренное точкой солнца густое небо. Резко вычерченные тени, скелеты рыб. Отступившая задохнувшаяся вода, выпотрошенные камни.

Самурай Изаму сходил в разведку. Сказал, что бандитов около пятидесяти. Они разбили лагерь за болотом. Из-за жаркого лета река обмелела. Ушла под ил, оставив стебли. Размягчила и подняла непроходимую глину.

– Короткий и неожиданный бой невозможен. – Ямато вращал в руках палочку. Пальцы чувствовали приятную тонкость коры. – Рывок невозможен и надо схитрить.

Ото Татибана замерла в тени. Закрыла глаза и ждала ночь. Принцесса сохраняла холод своего тела. Принцесса замерла под тремя кимоно. Она знала, – муж найдёт выход. Принц Ямато не мог погибнуть. Принц Ямато не мог проиграть. Не могла погибнуть её любовь. Не могла проиграть её любовь. Любовь Ото Татибаны к Ямато. Не будет испорчено лицо Ямато. Не будет испорчено тело Ямато. Вспыхнет падающая звезда перед росой. Он – плач цикад перед звездой. Он – правило; то, что происходит. Он то, что есть всегда.

Она подошла к повару Яхаре. Тот готовил ужин, очищал рыбу. Принцессе Ото Татибане нравился Яхара. Высокий, длинные жилы вдоль рук. Любила сидеть рядом с ним. Любила наблюдать этот танец повара. Он не мучая разрезал мясо. Шинковал овощи и рвал зелень. Ссыпал нужное в пузыри воды. Не боялся обжечься, уверенный, длиннорукий. Он говорил рассудительно и просто. И поэтому она спрашивала – его.

– Яхара, – она подсела к костру. – Сёгун Коджи не отправлен сюда. Его войско не помогает нам. Император Кэйко не отдал приказ. Почему так сделано, почему, Яхара?

– Я думаю, госпожа, император – мудр. Его мудрость видит хитрость разбойников. Они используют крестьян как солдат. Их жены и дети – заложники. В этих условиях сёгун – помеха. Его шумное и заметное войско. Только незаметность не помеха принцу.

– Скорее всего ты прав, Яхара. Да, – задумчиво ответила Ото Татибана. – Иногда я не могу помочь. Не могу помочь своему мужу. И это терзает меня, – жену.

– Вы очень храбрая, госпожа, – поклонился. – И одно ваше присутствие – помощь. А вы не ограничиваетесь им. Вы много помогаете принцу, госпожа.

– Спасибо, Яхара, – подтянула пальцами рукава.

– Госпожа, я взял нешлифованный рис. – Яхара достал из ящика мешочек. – Сварить вам; добавлю белой рыбы?

– Спасибо, Яхара, ты очень добр. Помнишь, как я его люблю.

Принцесса Ото Татибана улыбнулась, поднялась.

Яхара улыбнулся, отвернулся к котлу. Не любил улыбку принцессы – некрасивую. Принцесса казалось ему коричневой рисиной. Рисиной, которой брезговали все самураи. Им он готовил белый рис.

К Ото Татибане подошёл Ямато. Увёл в палатку, поделился планом.

Переоделся в подаренное тёткой платье. Ото Татибана накрасила ему лицо. Его глаза в догорающем дне. Распустила волосы, пахнущие солёный морем. Принц сидел, чуть приоткрыв рот. Так сказала ему сделать жена. Сидел, так и не закрыв. Влажно-белые зубы позади губ. Коснулась их, красных и сухих. Словно поправляя краску – коснулась их. Простой узор на веках, тени. Веки поймали чёрные, бьющиеся глаза. Хотела сдавить их, громадных, пойманных. Надела на пальцы свои украшения. Обернула шею своими украшениями, артерия. Бьётся своей жизнью, своей яростью. Распустила – чёрные жесткие волосы, тень.

Вошел Изаму, сел, пахнув чистотой. Сказал безопасный путь через болото. За ним шатёр лидеров бандитов. Красная палатка братьев Кумасо Такэру.

Грустный Сатоси подготовил сигнальную свечу. И они выдвинулись в путь. Бледно-серые тучи закрывали луну. Вдали вздыхали большие звери, ворочались. Кружась, поднимались из-под травы светляки.

Отошли недалеко, принц Ямато обернулся. Спрятанного костра не было видно. У костра осталась Ото Татибана. Он пообещал себе, укололся ногтями. Проведёт следующую ночь с женой. Будет с ней ласков; тишина. Иногда ему грустно от мыслей. Напоминать о внимании к жене. Он вовсе не хотел того. Не желал того своей любви. Чтобы любовь стала такой: невеликой.

Вспомнил встречу в храме Амайи. Перепутал её с тёткиной весталкой. Увидел, – её длинные волосы вились. Её волосы выпадали из-под заколки. Торопился человек с ведром; вправо. Прикрытые зрачки богов, сухие листья. Она всегда тихая и твёрдая. Сейчас Ямато думал о ней. Неловко шагал в платье босиком. Его друзья – команда – шли впереди. Всегда тихая, всегда любимо-странная. Сказала у сосны у ворот. Тебе не надо умирать – тогда. Почему я – тогда – не спросил? Что она имеет в виду? Тёткина гостья, весталка храма Амайи.

Изаму жестом показал остановиться, обернулся. Его глаза по-кошачьи бездонно светили. Он показал вверх, изломанный мизинец. Провёл рукой на запад; кваканье. За болотом горели костры, лагерь. Принц Ямато поправил рукава платья. Скрыл широкие запястья; было тихо.

На севере дважды гавкнул шакал. Далёкий звук, отраженный от воды. Все замерли; было тихо, кваканье. Иногда яркие, иногда еле-еле – звёзды. Низкие, мерцали в чёрно-синем.

Принц Ямато прошёл вперёд; босой. Оставил самураев дожидаться сигнала; лай. Ступил на оставленный Изаму знак. Тебе не надо умирать, – сказала. Что бы это – тогда – значило? Говорила она что-то подобное после? Вот шатёр, изобразить застенчивость; камыши.

Корни дуба, поднявшиеся над землёй. Ямато сказал, что изобразил застенчивость. Миядзу попросила – показать; лунная влага. Светил плавающий в воздухе фонарик. Ямато прошелся мелкими шажками, вздохнул. Опустил веки, повернул голову; артерия.

– Милый, да ты ведь оборотень! – Миядзу рассмеялась, – Не хуже меня! – Ткнула носом косточку за ухом. Здесь особенный запах; Ямато вздрогнул.

Недалеко от шатра были казнённые. Два крестьянина, оставленные напоказ; шершни. Один мертвец висел вверх ногами. Его привязали к бревенчатому треугольнику. Второму – нищему – сдавили шею верёвками. Тело вдоль вкопанного ошкуренного столба.

Банда братьев Кумасу грабила деревни. Забирали урожай жестокой земли Кюсю. Кто-то из крестьян решался сопротивляться. Сами или с помощью ронинов. Их убивали, оставляли тела птицам.

У шатра были слышны голоса. Пьяно-заваливающийся младшего брата Кумасо. Ленивый и глубокий – старшего; дальше. Братья обсуждали слухи о принце. Скоро должна прибыть команда Ямато. Молодые самураи, острые челюсти скопцов. Могущество братьев Кумасо растёт страхом. Император Кейко пошлёт целую армию. Ужас императора, потное бессилие принца. Не смогут пройти через болото. Принц с псами будут обстреляны. Старший предлагал обойти с юга. Псы Ямато не чуют тыл. Младший хохотал, мечтал о мече. Отрубленные руки и ноги принца. Вышвырнутые в клетке в море.

Ямато отогнул ткань у входа.

Луна скользнула по гладкому платью. Ямато убрал руку, проскользнул внутрь. Глядел вниз и смиренно стоял. По-девичьи страшился сделать первый шаг.

– О, сюда пожаловала сама Хасихимэ! – Младший Кумасо цокнул, отшвырнул кувшин.

– А может сама горная Ямамба? – Угрюмый голос старшего, чернота глаз. Голос доносился из дальнего угла.

– Какая разница, хоть даже горная? Главное, что она – бледная – красива! – Младший Кумасо подошёл к Ямато. Грубо взял пальцами за подбородок. Поднял лицо принца; кислый запах. Глаза младшего блестели; тихое дыханье. – Подлей нам молодого вина, красавица!

Кумасо отошёл к центру шатра. Уселся на циновку, сдвинув солому. Не удержался – завалился на бок. Захохотал, задрав и задрыгав ногами.

– Ты и правда красивая, Ямамба. – Прямой, злой взгляд старшего Кумасо. Он сидел, затенённый стенами шатра. Его поза – готовность к прыжку. – Непослушные волосы, тёмные широкие глаза. Сильные плечи, узкие кисти рук. – Кумасо мерно дышал, чернота глаз. – Приспусти кимоно с одного плеча.

Принц поднял ладонь ко рту. Прикрыл веки и высоко захихикал.

– Может ты и впрямь Хасихимэ.

Которая устала ждать своего жениха.

Которая ищет любовь сильных мужчин. – Старший Кумасо продолжал; пыль ткани.

– Да будь она хоть кем! Хоть этой старой ведьмой Ямамбой! – Младший Кумасо оттолкнулся, сел прямо. Нашарил кувшин, отбросил, задрал губу. Показал десну без клыка, – А? Клянусь силами шевелящихся яиц – я! Ямамба или Хасихимэ – сегодня узнает! Узнает, зачем нужно её тело. Налей выпить, – выдохнувшись, сказал он.

Ямато засеменил к далёкому кувшину. Чувствовал чужие взгляды; шёлк цеплялся. Присел, прямя спину и шею. Поднял кувшин, повернулся к младшему.

– Нет, ты точно ведьма, старая. Хотя и не старая, ха! – Кумасо вытер рот будто смутившись. Мазнул – от запястья до фаланг.

Он выхватил кувшин у Ямато. Обливаясь беловатой жидкостью, немного выпил. Принц стоял рядом; шакалиный взвизг. Кумасо жадно глянул на Ямато. Снова запрокинул кувшин надо ртом.

Широкий шатёр – он хлопал тканью. Вздувался и опускался от ветра. Просторный, синеватый и почти пустой. В центре белел небольшой костёр. Справа от входа свалены доспехи. Рогатый шлем, копьё, пустые ножны. Рядом со старшим Кумасо – клетка. В ней спал длинный попугай. Стена содрогалась тенью младшего Кумасо. Тень Ямато легонько шевелил костёр.

Коренастый младший Кумасо наконец напился. Свистнул, выбросил вперёд голые ноги. Поднял руки, протянул кувшин Ямато. Тот наклонился; блеск широких скул. Вынул чужой меч из-за пояса. Мокрый рот; блеск широких скул. Прозрачная дрожь костра, резкий взмах. Разрубленное до сердца плечо Кумасо.

Старший Кумасо швырнул себя вперёд. Ударил мечом, Ямато выставил клинок. Лезвия скользнули друг о друга. Кумасо опёрся на выдвинутую ногу. Схватил, наваливаясь, свободной рукой Ямато. Выворачивал ему плечо, трещал тканью. Рванув, резко прижал к себе. Изо рта горело скислившимся саке. Глаза вращались, оглядывали лицо Ямато. Принц коротко, резко махнул головой. Ударил лбом Кумасо в переносицу. Тот отпрыгнул, отдёрнул меч, скривился. Лезвие прошло по руке Ямато. Принц развернулся, завёл меч снизу. И – вонзил его в печень.

Старший брат упал, всхлопнул шатёр. Ямато поднял меч, исцарапанный противовес.

– Погоди, – рукой, – я хочу знать. Кто ты, кто меня убьёт? Кто и откуда ты пришёл? Кумасо – самые сильные на Земле. Насколько хватает сил вообразить – наше. – Старший Кумасо задыхался, опустил руку. – Насколько хватает сил вообразить – мы. Но, видимо, мы – Кумасо – ошиблись.

– Я – Ямато, – смазанные белила подбородка.

– Ты получишь ещё одно имя. – Кумасо Такэру лежал, смотрел вверх. – Ямато Такэру – храбрейший, победивший храбрых. Мы получили имя с честью. Позволь передать это имя тебе.

– Ямато Такэру, – ласково повторила Миядзу. – Он отдал тебе свою храбрость. Вместе с ней – свою жесткость.

– Разве я жестокий? – спросил Ямато. Провёл пальцем Миядзу вдоль позвоночника. Она шумно вдохнула, изогнулась, муркнула.

Принц Ямато поднял веточку, поджёг. Вышел из шатра, тихая тьма. Запалил промасленную нить сигнальной свечи. Чтобы крикнуть, повернулся к лагерю.

– Я – Ямато Такэру! – пустые руки. – Я убил братьев Кумасо Такэру!

Из чёрных палаток выскочили люди. Они не знали, что делать. Команда Ямато уже была здесь. Люди не видели смысла биться. И люди не хотели погибать. Им было не за что. Запасы, вытрясенные из крестьян, – малы. Доспехи убитых нищих самураев – никчёмны. Женщины, похлебки, свитки, статуи – ничтожны. Не держали оружие; они сдались.

Ямато широко откинул ткань входа. Костёр потянулся к зною снаружи. Вокруг него летали бархатные мотыльки. Труп младшего Такэру оставался сидеть. Кровь в длинной ране почернела. Удивлённые глаза лишились пьяной влажности. Остались ум и детская обида. Старший Такэру лежал на спине. Он будто спал – глаза закрыты. Морщины, злые у носа, разгладились. Он был мирен и спокоен. Оба брата Такэру были тихи. Их шатёр пуст и просторен.

* * * *

Они вернулись домой и жили.

Тоскливо ссорились и лениво мирились. Обнимались, иногда Ото Татибана смеялась. Смеялась, когда он прижимался ночью. Она смеялась смеялась и смеялась. Им становилось страшно от смеха. Тогда принц Ямато Такэру уходил. Красным морем волновался сверху клён. Вишни были голы; спали коты. Он уходил и он возвращался. Ступени, перекладины перил, выступы крыши. Всё покрывалось изморозью; стыли сумерки. Принцесса Ото Татибана кормила кошек. Обнаженный затылок – две узкие мышцы. Ямато смотрел, шептал про себя. Шептал, что он её любит.

Они пару раз сидели вместе. Пили чай до поздней ночи. Ото Татибана вспоминала старые походы. Вспоминала разговоры с поваром Яхарой. Ямато – смелость Изаму, верность Джунучи. Говорил о грустном мудреце Сатоси. О безумной весёлости плешивого Масаюки. О ещё более безумном Хитоси. Смотрел на её крупные веки. Говорил себе, что им хорошо.

Просыпался поутру с тяжелой головой. Вздувшиеся виски от ночных бесед.

Бурые тучи зимы проползали внутрь. Ложились к ним на ночь.

Ямато Такэру вставал, разжигал пламя. Ото Татибана прижималась к мужу. Он замирал и не шевелился.

– Сейчас жаром высушит этот воздух. Мы тоже засохнем, – говорил принц.

– Станем сухими веточками, – говорила принцесса.

Высыхал разговор, песок под циновками. Они ещё немного потягивали спины. Протягивали ладони к тихому огню. Поправляли отвороты кимоно, потирали запястья.

Ото Татибана поднималась, хрустели колени. Уходила кормить кошку Рико Дора.

Ямато сидел, глядя на руки. Вспоминал веточку из шатра Кумасо. Она часто снилась под утро. Легко найденная на пустом полу. Легонько вспыхивала остатками прозрачной бересты. Тлела, медленно уменьшаясь, красной точкой. Он нёс веточку, прикрывая ладонью. Выходил, поджигал промасленную верёвку сигнала. Отшвыривал веточку в синее болото. Ходила – топая – по деревянному настилу. Рико Дора – мяукая – за ней. Отходила от одной стены, останавливалась. Шла – топая – до другой стены. Входила в дом, кошка ждала. Руки лежали; Ямато начинал разговор. Они немного говорили о пустяках. Затем принц Ямато Такэру поднимался. Идти во дворец к отцу. Старик-император Кэйко ждал сына.