Akat Katser Ракель

Хотя официальной вражды между городами не существует, между сетями сохраняется напряжённая конкуренция. Особенно острое соперничество наблюдается между Манусом и Ракелем: Люмер и Ревикс изо всех сил стремятся продемонстрировать, что именно их сеть является наиболее дисциплинированной, сильной и стратегически выверенной. Фиксвелл в этом соревновании проявляет относительное безразличие, предпочитая оставаться в тени — но даже там продолжается поиск превосходства, пусть и в форме технологий, а не оружия. Ненависть между солдатами трёх сетей редко регулируется сверху: главы стараются избегать открытых конфликтов. Однако внутренняя идеологическая пропитка, фанатизм, воспитание в духе превосходства и кланового превосходства делает подростков готовыми убивать друг друга лишь за символ, набитый на правой груди.

Участники чёрных сетей Триады носят отличительный знак своей принадлежности в виде татуировки на правой стороне груди — символ сети, в которую они были приняты. В Ревиксе, внутри Ракеля, этот символ — глаз с пустым зрачком. У Люмера, в сети Манус, — открытая ладонь, символизирующая действие и физическую силу.

После недавнего разрушения части подземной инфраструктуры Мануса, его активные участники — подростки-солдаты — были экстренно эвакуированы в Ревикс и переданы в ведение Ракеля. Это было оформлено как «временный союз», но в действительности интерпретировалось Ракелем как одностороннее поглощение. Перемещённым бойцам Мануса предстояло пройти через серию унизительных, но обязательных процедур «очищения».

Первым этапом являлось удаление старой татуировки — ладони. В условиях подземного комплекса Ракеля это выполнялось с помощью кислотной обработки или выжигания электрическим импульсом: процесс болезненный, оставляющий рубцовый след, поверх которого позже набивается новый символ — глаз. Такие шрамы символизируют «пережитую идентичность» и доказывают готовность служить уже не руке, а взгляду. Однако физического следа было недостаточно. Ритуальная часть включала вербальное подтверждение преданности новой Сети. Каждый солдат бывшего Мануса должен был произнести перед верховным наблюдающим фразу:

Ubi manus cadit, oculus regnat.16

Это считалось публичным отречением от прошлого и безоговорочным признанием превосходства Ракеля. Некоторые новоприбывшие отказывались, и те подвергались «переориентации»: временной изоляции, усиленным тренировкам, методичному психологическому давлению, включая ночные допросы и принудительные шахматные игры с проигрышем как поводом для телесного наказания. Только после полной вербальной и поведенческой лояльности допускалось повторное вступление в ряды уже как «чистого глаза».

Этот ритуал не просто демонстрировал смену принадлежности, он встраивал солдата в структуру тотального контроля, аннулируя автономную волю, привязанность к старому порядку и любые проявления преданности прежнему символу. В глазах Ракеля истинное перерождение начинается с уничтожения прошлого — в теле, словах и поведении. Ревикс, обладая значительно более крупными финансовыми ресурсами, чем города-партнёры, в исключительных случаях позволял себе приобретать солдат из Мануса. Однако такие сделки происходили нечасто — суммы, выставляемые Люмером, были чрезмерно высоки даже по меркам Ревикса, и подобные соглашения носили скорее характер стратегических уступок, чем рутинной практики.

В центральном тренировочном зале Ракеля, крупнейшем помещении подземного комплекса, собрались все новобранцы — бывшие солдаты Мануса, недавно переправленные из Люмера. Они выстроены в ровную линию, перед ними — сам Рондель: высокий, лысый, с холодными голубыми глазами, одетый в строгий чёрный костюм. На его правом мизинце — массивное кольцо с выгравированным символом Сети: пустой зрачок в центре раскрытого глаза.

Справа от Ронделя, напротив прибывших, стоят пятеро — неформальная элита Сети, Пятерка Ракелевских, известные под собирательным названием Квинтус17. Это не просто бойцы — это идеальные носители Кодекса Ракеля, проверенные годами службы, способные одним взглядом наводить порядок в самых агрессивных рядах. Их присутствие служит не напоминанием, а предупреждением: здесь не выживают слабые и не приживаются чужие.

Клин — самый главный среди них. Высокий, полностью лысый, с серыми глазами, в которых нет ни капли жизни. Всё его тело покрыто шрамами — от головы до рук, даже лицо не осталось нетронутым. Он сам себе наносил эти порезы в процессе изнуряющей тренировки. Говорит, что это «символ сети». Его главная специализация — проникновение.

Змей — дерзкий и уверенный в себе. Всегда хочет казаться главным, но держится в рамках. Второй по значимости после Клина. Лысый, с татуировкой змеи, обвивающей шею. Обладает феноменальной фотографической памятью. Лучший в Сети информатор: умеет втереться в доверие, добыть информацию и уйти, не оставляя следа. Те, кто его видел в деле, редко остаются живы.

Скаль — самый разговорчивый из пятёрки и самый раздражающий. Часто улыбается без причины, словно псих. Любит говорить и умеет это делать. Его основная специализация — допросы и шантаж. Он может заговорить человека так, что тот и не поймёт, как выдал всё, что хотел скрыть. Чуть вьющиеся коричневые волосы, короткие, но не под машинку. Из оружия использует нож, но редко — чаще работает только словом.

Жало — младший в пятёрке. Светловолосый, худой, с острыми чертами лица. На правой кисти вытатуирована пчела. Его главное оружие — ножи и кинжалы. Он обращается с ними, как с продолжением собственного тела. Быстрый, точный, но порывистый. Часто не сдерживает эмоций, может вспылить, всплеснуть агрессией, словно всё ещё не вышел из подросткового бунта.

Шохр — темнокожий, самый спокойный и уравновешенный. Говорит редко, но каждое слово у него на вес золота. Внешне кажется безобидным, но те, кто его знает, понимают — он опасен. В бою почти не использует оружие: его тело — его главное оружие. Умеет обезвредить и уничтожить противника голыми руками, бесшумно и быстро. Сила Шохра — в абсолютном контроле.

Скаль стоял, переминаясь с ноги на ногу и широко улыбаясь, глядя на строй. Никто из стоящих напротив не смотрел на него — все взоры были устремлены вперёд, как их учили в Манусе. Только Змей время от времени косился на Скаля с явным раздражением, но сдерживал себя. Рондель долго молчал, неподвижный, словно из камня. Только глаза двигались, методично проходясь по лицам в строю. Затем он произнёс твёрдо, но без повышения голоса:

— Ubi manus cadit, oculus regnat.

Вслед за ним, как отточенный механизм, строй ответил в один голос:

— Quod fuit manus, nunc fit oculus!18

Рондель едва заметно кивнул. На его лице по-прежнему не дрогнуло ни одной мышцы — ни одобрения, ни презрения. Он просто продолжил:

— Quo vos sacrificabitis pro oculo?19

Ответ прозвучал мгновенно, ровным, выученным голосом, как клятва:

— Me ipso, familia, anima.20

— Memoria, nomine, voluntate.21

— Totum quod sum, totum quod eram, totum quod ero.22

После весь строй начал синхронно снимать чёрные футболки. Движения были слаженными, отточенными — в Манусе их учили этому. Тела подростков обнажились, и под светом ламп зала стали видны татуировки на правой груди — ладони, символ их прежней сети. У каждого она была набита чуть по-разному: у кого-то агрессивно размашисто, у кого-то лаконично, чётко, будто по линейке. Но всё это было — прошлое. Теперь их ждал процесс очищения. Рондель стоял в полной тишине. Его руки были сцеплены за спиной. Он молчал, не двигаясь, но ощущение, что он смотрит на каждого, было настолько сильным, будто воздух сам давил на кожу. Он не двигает головой — только глазами. Скользит взглядом по рядам, по чернилам Мануса, по спинам, плечам, горящим от напряжения. Останавливается на одном. Тот стоит чуть напряжённее остальных. Не из страха — из непокорства.

Рондель медленно кивает Скалю. Скаль выходит из тени с ухмылкой на лице. Его походка — неторопливая, даже насмешливая. Он подходит к выбранному парню вплотную и заглядывает ему в лицо. Тот не отводит взгляда. Молодой, крепкий, с прямой осанкой и глазами, которые не умеют лгать, но не хотят говорить правду.

— Имя? — спрашивает Скаль негромко, почти ласково.

— Элио.

— Элио, — повторяет Скаль.

— Покажи, — продолжает Скаль, указывая на татуировку.

Элио поворачивает корпус. На груди — ладонь. Чёткая, с вытянутыми пальцами и символами внутри каждой фаланги. Это не просто знак, это кодировка. Скаль щёлкает языком.

— Ты из боевой тройки Мануса, так ведь? Не из тех, кто просто прятал закладки. Ты действовал. Ты командовал.

— Был, — отвечает Элио ровно.

— Был, — повторяет Скаль, делая шаг ближе. — А теперь ты кто?

— Солдат Ракеля.

— Быстро ты меняешь флаг, — Скаль смеётся. — Переобуваешься без скрипа.

— Я принял решение.

Скаль не отступает, наоборот, приближается вплотную, почти дышит ему в лицо.

— Решение? Или приказ? Ты думаешь, я не вижу, как ты сжал кулаки, когда услышал клятву? Ты ведь даже не шевельнулся, когда остальные в голос крикнули. Знаешь, почему? Потому что внутри ты не с нами.

— Я исполняю приказы. Я здесь.

— Но ты не здесь. Ты всё ещё там, в тоннелях Мануса. Ты всё ещё думаешь, что ладонь — сильнее глаза.

— Я ничего такого не сказал.

— Но ты чувствуешь это и это хуже. Потому что ложь словами — дело привычное, а ложь сердцем — предательство.

Скаль поднимает руку, касается его шрама под татуировкой.

— Тебя посвятили в Манус с кровью. Удар по ладони, нож под кожу, присяга на тишине. Я прав?

— Да.

— И ты клялся?

— Да.

— А теперь ты клялся нам?

— Да.

Скаль улыбается. Медленно, медленно тянет пальцем по линии на груди Элио.

— Тогда скажи: ты отрёкся от Мануса?

Элио занервничал, зрачок забегал от паники.

— Я… здесь. Я следую новому приказу. Но я не отрёкся.

— Не отрёкся? — протянул Скаль улыбаясь.

Он разворачивается к Ронделю.

— Этот солдат говорит правду. И она ему не поможет.

Рондель делает едва заметное движение рукой. Из глубины зала выходят двое — один несёт устройство для сведения чернил, второй — металлический контейнер, в котором лежит то, что в Ракеле называют очистительным комплектом: шприц с коагулирующим веществом, кислота для выжигания следов прежней верности, ткань, пропитанная нашатырём и перцем — чтобы сознание не отключалось во время процедуры. Скаль ещё раз смотрит на Элио.

— Ты никого не предал, но прежнего тебя здесь больше нет. Добро пожаловать в Ракель.

Первым грубо вывели из строя Элио. Когда он вышел вперёд, окружающее давление будто сомкнулось вокруг его горла. Он подошёл, не замедлив шага, остановился перед аппаратом. Один из медтехников протёр кожу, другой проверил мощность устройства. Его правая грудь — с выцветшей, но ещё различимой татуировкой ладони — стала мишенью.

Когда металлическая игла начала своё движение, тонкий химический запах расплавленной эпидермальной краски сразу заполнил воздух. Тело Элио вздрогнуло. Он пытался дышать ровно, пытался держаться — но на четвёртой минуте звук стал нестерпим. Ткань кожи трескалась под жаром, а след старого символа шипел и дымился.

— Не кричи, — сказал кто-то из очереди, не поворачивая головы.

Но Элио не сдержался. Сначала это был глухой стон, стиснутый зубами. Потом резкий крик, вырвавшийся будто из другого человека.

— Молчать, — коротко бросил медтехник, удерживая его плечо.

Не все знали, что это было. Не все хотели знать. Специальный инъекционный раствор — вещество, влияющее на рецепторы тревоги, памяти и болевого восприятия. Его вводили тем, кто, по мнению Ракеля, пришёл с «ядром» из другой Сети. Официально — для адаптации. Фактически — для подавления остаточной лояльности. Элио получил её первой же. Игла вошла в вену без предупреждения. Он дёрнулся, мышцы свело судорогой. Глаза потемнели. Он не потерял сознание — это было бы слишком легко. Он остался стоять, опираясь на плечо одного из техников. Когда татуировка была окончательно выведена, кожа в этом месте осталась воспалённой, полупрозрачной, покрытой коричнево-багровыми пятнами. Пока Элио отводили в сторону, аппарат уже подносили ко второму. Каждый смотрел вперёд. Как учили в Манусе, но теперь — в Ракеле.

Вслед за первой процедурой в зал внесли ещё несколько аппаратов — угольно-чёрные, с тонкой вибрацией и слабым гулом. Их установили вдоль строя, не делая пауз между процедурами. Пространство заполнилось звуками: треск расплавляемой кожи, гул аппаратов, приглушённые стоны и раздирающие крики. Кто-то выдерживал, сцепив зубы, кто-то падал прямо на бетон, обессилев от боли и внутренней ломки. Один из солдат, худощавый подросток, не выдержал. На его лице выступили слёзы, сдерживаемые, но предательски стекавшие по щекам. Медик подошёл к нему быстро, точно — и вколол ампулу в шею. Никакого обезболивания. Только подавление эмоционального ответа. Лицо солдата обмякло. Он продолжал дышать, но уже молча, будто кукла с вывернутым звуком.

Рондель наблюдал. Он смотрел на каждого, анализируя. Сравнивал. Оценивая не боль, а поведение. Затем, несмотря на гул, он заговорил:

— Вы в Манусе ничему не научились. Ни стойкости, ни уважению к боли. Ни преданности, — он сделал паузу. — Вы должны быть благодарны, что теперь участники Ракеля.

Тренировочный зал постепенно стихал. Некоторые замерли. Другие продолжали стонать, но уже тише. Квинтус не отреагировал вовсе. Скаль — как всегда — улыбался, будто всё происходящее было спектаклем, поставленным специально для него. Жало, будто не слыша ни слова, вертел кинжал между пальцами, глядя в потолок. Остальные стояли так же, как и в начале: как будто всё происходящее — их не касалось.

В этом и была разница.

Потом раздался глухой, сухой звук удара — кожа о бетон. Несколько голов в строю дрогнули. Один из солдат Мануса упал вперёд — резко, как кукла с перерезанными нитями. Он не вскрикнул. Просто рухнул лицом в холодный пол, как будто внутри него что-то оборвалось. Рондель не пошевелился. Его глаза уже нашли другого — подростка, стоявшего во втором ряду. Тот на долю секунды дёрнулся, сделал шаг вперёд, будто хотел помочь. Их взгляды пересеклись, и он сразу передумал. Выпавший из строя был Элио. Скаль медленно расплылся в широкой, болезненной улыбке, словно предвкушал этот момент.

— Раскрыт, — прошипел он сквозь зубы, улыбаясь, не сводя глаз с тела.

К Элио подошли двое в медицинских масках. Они молча перевернули его на спину, проверили пульс. Один из них, не убирая пальцев с шеи, поднял взгляд на Ронделя:

— Мёртв.

Рондель кивнул — ни единого выражения на лице — и отвёл взгляд, как будто услышал не диагноз, а итоги дежурной инвентаризации. Скаль тихо засмеялся. Улыбка стала шире, звук — искренним, почти счастливым. Он будто видел перед собой финал быстрой шахматной партии, где фигура была поймана не грубой силой, а изящной ловушкой. Для него это была победа. Не физическая — идеологическая.

В строю Мануса пошло движение. Кто-то скользнул взглядом в сторону тела, кто-то — на бывшего друга. В их глазах не было крика, не было слов. Только немая память — о том, кем был Элио, и как быстро он перестал им быть. Пока тело Элио выносили, зал наполнился звуками шагов и глухой тишины. Рондель повернул голову к остальным и, впервые за всё время, заговорил чуть громче, чем обычно — так, чтобы ни у кого не осталось сомнений:

— Кто не умеет менять мнение — не заслужил второго шанса.

Глава 11

Рассказ от лиц: Виана / Автор

«Если мир не оставил тебе клеток для хода — ты начинаешь ходить по тем, которых не должно существовать.»

Находиться дома стало просто невыносимо. Мой новый отец, почти всегда пьёт c мамой. Она не ругается, не сопротивляется, просто пьёт с ним за компанию. Она всё ещё следит, чтобы я пила таблетки. Говорит, это важно для памяти, но я всё чаще отказываюсь. Мне не нравится, как они пахнут — будто горелая резина, как у старых проводов. И потом на языке долго остаётся это мерзкое послевкусие, будто я что-то испорченное проглотила.

После того как Веркс отчислился, стало чуть легче. Но даже с ним, наверное, было не так страшно, как теперь. У меня до сих пор нет друзей. Иногда перекидываюсь парой слов с Пасамом — он странный, немного пугающий, но слушает. А вот Мортен будто ненавидит меня. Не говорит, не смотрит. Уходит, когда я рядом. Я думаю, он верит, что это я попросила Олцеров заступиться за меня, но я этого не делала. Никому ничего не говорила. Просто всё случилось.

Мама меня почти не замечает. А вот отчим, наоборот — слишком даже замечает. Особенно когда выпьет. Сегодня вечером он снова зашёл в мою комнату.

— Что ты, Виана, как ты? — проговорил он пьяным голосом, ввалившись в дверной проём.

Я сидела на кровати, читала. Сделала вид, что не слышу.

— Что, решила не обращать на меня внимания? — заорал он и рванул книгу из моих рук.

Я резко встала, как будто он что-то важное у меня отнял. Он уставился на страницы — глаза стали огромными, как у испуганного зверя.

— Что… что ты читаешь? — он перелистывал страницы, с какой-то паникой.

Потом заорал, как будто увидел внутри бомбу:

— Ната! Ната, иди сюда, ты видела что она читает? Что за латынь и символы?

Мама зашла пошатываясь. Я думала, ей, как всегда, будет всё равно. Но она вдруг застыла, как только увидела раскрытую книгу. Она всегда знала, что я её читаю, но никогда не знала, что внутри.

— Не может быть… — прошептала она и дёрнулась рукой к книге.

Я сорвалась с места. Подошла, вырвала книгу обратно.

— Какая вам разница, что я читаю? — крикнула я.

Мама застыла, будто её кто-то выключил. Она молчала, глядя в одну точку. Отчим резко замахнулся и ударил меня по лицу ладонью.

— Кто тебе разрешал вырывать книгу из рук? — крикнул он, пошатываясь.

Мама продолжала стоять неподвижно. Я прижала руку к щеке — место удара сразу стало горячим. Глаза заслезились, но я старалась не расплакаться. Я прижала к себе толстую книгу, пряча её за спиной. — Уходите! Оставьте меня в покое, — закричала я, почти на вздохе.

Он подошёл ближе и ударил меня ещё раз, сильнее. Я пошатнулась, опираясь о край стола. Тогда заговорила мама:

— Виана… выбрось эту книгу. Выбрось её, иначе они убьют тебя.

Мама закрыла рот рукой и, ничего не сказав, вышла из комнаты. Отчим подошёл ко мне вплотную, сжал меня за плечи и начал трясти.

— Мать сказала выбросить книгу — выброси!

Он несколько секунд смотрел мне в глаза, потом его взгляд соскользнул на мой голубой кулон. Он потянулся к нему дрожащей рукой, будто хотел рассмотреть поближе, но я ударила его ладонью по щеке. Он отшатнулся, а я схватила рюкзак, спрятала кулон и бросилась к окну. Оно было открыто — в частном доме я легко могла выбраться через него. Он потянулся, чтобы схватить меня, но я уже спрыгнула вниз, босиком.

— Малолетняя тварь! — крикнул он мне вслед.

Я закинула книгу в рюкзак на бегу и побежала прочь от дома — как можно дальше, не оборачиваясь. Была ночь. Улицы пустые, тишина тянулась между домами, прерываемая только шорохами мусора, перекатывающегося по асфальту. Я сбежала. Смогла. Но с каждым шагом всё сильнее понимала — бежать некуда. Это была не свобода, а передышка. Босые ноги шлёпали по холодному асфальту, по пыльной земле, по осколкам. Где-то под пальцами ног хрустело стекло, и каждый такой шаг отдавался болью. На стенах и заборах мелькали силуэты граффити, чьи-то надписи, выцветшие от времени и дождей, странные знаки, оставленные кем-то, кто тоже, может быть, убегал. На улице было страшно. Не оттого, что кто-то мог напасть — а потому что всё вокруг молчало. Фонари не горели. Здесь никто не должен был быть. Ночью весь город прячется по домам. А те, кто выходит — либо по работе, либо безумцы. Я явно не по работе. Шаг за шагом — и будто тьма втягивала меня в себя. Дом казался далёким, будто другой жизнью. А я просто бежала, потому что стоять на месте было ещё страшнее.

Я не знала, куда бегу. Просто ноги несли вперёд, пока улица не вывела к старому пятиэтажному дому. Он был мрачный, с облупленными стенами, тёмными окнами, похожими на пустые глазницы. Я села у его стены прямо на землю. Холодно, грязно — но всё равно легче, чем дома. Не знаю зачем — но я достала книгу. Села, прижавшись спиной к бетону, и раскрыла её. Руки дрожали от усталости, пальцы были пыльные и немного в крови — то ли от стекла, то ли от чего-то ещё.

«Дебют Блуждающей Пешки».

Так один знакомый мне старик называл первые шаги тех, кто вышел из дома навсегда — не как беглец, а как фигура, вычеркнутая из чужой партии. Когда ход уже сделан, доска ещё пуста, но назад пути нет. Пешка не спрашивает, куда идти — она просто идёт. Пока не исчезнет с поля зрения. Или пока её не заметит кто-то, кто расставляет фигуры.

Он говорил: блуждающую пешку всегда найдёт та фигура, которой она особенно дорога. И фигура эта — никогда не белая.

Я не успела осознать прочитанное и понять, как это связано со мной, как вдруг из темноты прямо у моего лица пролетел нож и с глухим звуком вонзился в стену — всего в паре сантиметров от глаза. Я медленно повернула голову. Сердце забилось сильнее. На лезвии — гравировка: OLC. Я резко спрятала книгу в рюкзак. Внутри всё похолодело. Я была почти уверена, что это Веркс. Но из тени вышла… девочка?

— Ты кто такая? — спокойно, но с холодом в голосе спросила она, держа в руке уже другой нож.

— Виана.

Услышав его, она приоткрыла рот, выражение лица чуть изменилось — как будто узнала. Она сразу подошла ближе, уже без враждебности, и аккуратно вытащила нож из стены.

— Как ты уговорила Пасама встать на свою сторону? Это же невозможно, — удивлённо произнесла она.

— Я не просила. Я даже не знала.

— Ты в курсе, что он в пятнадцать лет полностью уничтожил группировку «Малит» за то, что она мешала Таките?

Она говорила так, будто использовала какие-то чужие, незнакомые мне слова. Я чувствовала себя будто в другом мире.

— Я не понимаю, о чём ты.

Она вдруг засмеялась.

— Всё ясно. Ты просто удачливая. Я — Агата. Будем, так скажем, дружить? Я ни с кем не общаюсь, кроме брата и ещё одного парня.

Она улыбнулась, и это была не угроза, а странное, почти детское согласие. Я ничего не поняла, но в тот момент её голос казался первым тёплым звуком за весь этот кошмарный день. Я вспомнила, что говорил мне Мортен: не связываться с Олцерами. Но это почти невозможно — они повсюду, и будто тянутся ко мне, как магнитом. Агата села рядом со мной, легко и непринуждённо, словно мы были знакомы давно.

— Почему ты на улице ночью? — спросила она.

— У меня нет дома. Я сбежала.

Она засмеялась, коротко, как будто это было вполне обычным делом.

— А ты? Почему не дома? — спросила я в ответ.

— Просто решила прогуляться. Всё равно живу только с братом. Мамы нет, а отец всё время на работе.

Я кивнула. Не знала, о чём с ней говорить. Она была слишком другая. Спокойно метнула нож в стену и села рядом, будто ничего особенного. Это немного пугало. На голове у неё была короткая чёрная шапка, на ней — спортивная одежда, но с косметикой на лице. Контраст странный, но ей шло.

— Говоришь, дома у тебя нет? — переспросила она, словно обдумывая что-то.

Я снова кивнула.

— Хочешь, можешь пожить у меня.

Я замерла. Не ожидала такого. Но выбора у меня особо и не было.

— Если можно… тогда давай.

Рассказ от лица: Автор

Агата молча встала, и Виана пошла за ней. Они прошли около километра, пока не добрались до большого дома. Дом не был где-то в глуши — рядом стояло ещё несколько таких же, не слишком ухоженных, но жилых. Дом был окружён забором, за которым начинался небольшой двор. Агата открыла скрипучую калитку, и они подошли к входной двери. Когда она открыла дверь, прямо напротив, в коридоре, стоял Панга. Он был с голым торсом, в спортивных шортах, скрестив руки на груди. Волосы были чуть влажными, как будто недавно мыл голову. Тело Панги было спортивным и подтянутым. Его кожа была чистая — ни одного шрама, ни татуировки, только на левом виске — один, чёткий шрам. Он не сразу заметил Виану, стоявшую чуть позади Агаты. — Хочешь, чтобы тебя убили, Агата? — сказал Панга, пристально глядя на сестру.