Akat Katser Ракель

— А откуда ты? Простой студент, да? — проговорил он с сарказмом.

Парень в маске отпустил его и направился в аудиторию. Мортен остался у стены, наблюдая, как тот уходит.

Рассказ от лица: Мортен

Я бродил по коридорам колледжа. Формально я числился студентом, но никто меня здесь не ждал. Ни на одной лекции я не появлялся. Да и зачем? Устроиться учителем физкультуры — гениальный план. Особенно когда ты по ночам мечтаешь свернуть кому-то шею. Я шёл, не поднимая головы, думал о своём. Заворачиваю за угол и врезаюсь в Пангу. Вот уж кого не ожидал. Нож — его нож — всё ещё у меня, в заднем кармане, прикрыт кофтой. Если он его заметит, мне конец. Мы замерли. Стоим, оба молча. Потом я замечаю — сзади него кто-то стоит. Я наклоняю голову, чтобы разглядеть. Девочка. Он с кем-то встречается? Не может быть. Кто его вообще может терпеть? У него на лице что-то дёрнулось, как будто испуг, который он быстро убрал.

— Девушка твоя? — спрашиваю, не отводя взгляда от неё.

Девочка среагировала мгновенно. Её лицо изменилось, она открыла рот, хотела что-то сказать, но Панга шлёпает ей по губам и закрывает рот рукой. Он наклоняется ко мне ближе, не отпуская её.

— А что? Убить хочешь? — шипит мне в лицо.

Во мне всё кипит. Он мне противен. Мне хочется сломать ему челюсть за один этот жест. Девочка вдруг отбрасывает его руку. Он не ожидал, я не ожидал. Мы оба стоим в ступоре. Я смотрю ей в глаза. Они мне кажутся знакомыми. Лицо тоже. Но не могу вспомнить.

— Я? Девушка? — выкрикивает она, возмущённо с агрессией.

Панга срывается, тут же подходит к ней сзади и снова затыкает ей рот.

— Закрой свой рот, Агата. Побудешь девушкой, — бурчит он, не сводя с меня глаз.

Я только начал улыбаться. Его паника меня забавляла. Непривычно видеть Пангу растерянным. Я засунул руки в карманы и продолжал смотреть. Уходить не собирался. Это злило его, он понял, что не дождётся, и, конечно же, решил перевести всё на меня.

— Я знаю, что мой нож у тебя, падаль. Выбирай: либо я ломаю тебе шею, либо ты отдаёшь нож, и я ломаю тебе нос.

Интересный выбор. Прямо в его духе. Я лениво оглянулся по сторонам, посвистывая. Без интереса. Пока он не закричал.

— Ты сука!

Я обернулся и увидел его кровавую руку. Он до этого держал за неё Агату. Потом посмотрел на неё — она слегка отошла, а в её руке был нож. Я только шире по-скотски улыбнулся.

— Если это он украл у тебя нож, я буду ему только благодарна за это, — крикнула Агата. — И не смей называть меня своей родственницей.

Я свистнул, тихо засмеялся. Панга был в растерянности, держался за порезанную руку. Я видел в его взгляде, что он бы с удовольствием уничтожил нас обоих прямо сейчас, а я только кайф ловил от этого зрелища. Он ведь врал мне всё это время. Говорил, что сестер и братьев нет, а вот она. Когда я это осознал я перестал улыбаться.

— Панга, ты мне врал?

— Ты кто такой? В смысле «врал»? Панга, что за бред? — Агата рвано огрызнулась.

Он метался взглядом: то на меня, то на неё. Как будто выбирал, кому удар первым дать.

— Это твоя сестра? — сказал я, без эмоций.

Он подошёл к Агате, толкнул её вперёд. Намёк понят. Она обернулась, посмотрела на него с отвращением — и ушла. Панга остался. Подошёл ко мне. Голова опущена. Я подумал, он сейчас что-то скажет, объяснится, может даже раскаяться.

А нет, забыл, с кем говорю.

Он резко поднял голову и врезал мне в челюсть. Я не успел среагировать, упал. Нож в заднем кармане вонзился в кожу. Я едва не вскрикнул. Он сел мне на живот, зажал ноги, схватил за волосы, поднял голову.

— Нет, это не моя сестра. Понял?

Я еле держался, но улыбнулся, глядя ему в глаза.

— Нет. Не понял.

Он ударил ещё раз.

— Сейчас поймёшь.

И снова удар и ещё. Когда я уже вообще ничего не видел он встал и ушёл. Я остался лежать, смотреть в потолок. Он не раз мог меня убить. Почему не убивал? Наверное, ждёт момента. Я устал жить. Очень устал.

Я поднялся и пошёл в сторону, где преподают юриспруденцию. Самый бесполезный блок здесь. Кому она вообще нужна? Бесполезные милиционеры, которых она штампует, даже не удосужились расследовать убийство моей сестры — лишь бы по карманам что-то шуршало. Зачем я туда иду? Потому что там, по совпадению, учатся самые слабохарактерные. С них можно спокойно стряхнуть пару монет на наркотики или хотя бы на алкоголь. Еда мне не особо нужна. Если совсем прижмёт — могу зайти домой к матери сквозь нежелание.

Так как шёл урок, а о, нет — нельзя быть вне аудитории в это время, студентов в коридоре не было. Я недовольно вздохнул, уже собирался уйти, как вдруг заметил одного. Подросток лет пятнадцати, явно поступил экстерном. Рыжий, кудрявый, в очках. Жалкое зрелище. Но, черт, он не сводил с меня глаз. Ну вот, самое то. Я подошёл к нему, спокойно, руки в карманах.

— Слышишь, малой, дай пять монет.

Он поправил очки. Взгляд — блестящий, как у щенка. И всё же в нём было не только страх. А ещё что-то вроде восхищения? Почему? Чего он вылупился? Меня это раздражает.

— Пять монет? У меня нет таких денег. Тебе зачем? — дрожащий, заикающийся, бесящий голос.

— Есть хочу. Денег нет совсем. Дай пять монет.

— Но обед не стоит пяти…

Он не успел договорить. Я провернул бедро и со всей силы влепил ему долио-чаги — круговой удар ногой по лицу. Не слишком высоко, но чётко. Очки с него слетели, как крышка с банки. Книга по его жалкой юриспруденции упала. Он схватился за лицо. Я поставил ногу ему на плечо и повторил:

— Дай пять монет.

Он поднял на меня глаза. Не испуганные, не обиженные, не злые. Радостные. Как будто его только что наградили, а не ударили ногой в голову.

— Ты так хорошо дерёшься, — ляпнул он, будто я только что станцевал.

Я замер. Потом снова ударил. Просто чтобы убедиться, что он настоящий.

— Чего? — выдавил я. Просто чтобы понять, не глючит ли.

Он опять поднялся прям как неваляшка, с тем же идиотским выражением.

— Я хочу так же. Научи меня.

Так, стоп. Что за придурок?

— Я тебя часто видел в колледже. Ты круто дерешься ногами. Я бы тоже хотел так научиться.

Он заулыбался как идиот. Я не употреблял. Не спал, но не настолько. Это не галлюцинация.

— Ты что, наблюдаешь за мной? Кто тебе разрешал пялиться бесплатно?

Он продолжал улыбаться, как будто я его похвалил, а не унизил. Как будто он щенок, и я ему почесал ухо. Отвращение и злость раздувались, как нарыв. Он должен был бояться. Заплакать. Дать мне эти чертовы монеты, лишь бы я отстал. А он? Он смотрит на меня с какой-то чёртовой благодарностью. Он лыбится после того, как его избили? Я убью его. Я не знаю, как это произошло, но я не по своей воле выдавил:

— Завтра после учебы идёшь со мной на тренировку. Не придёшь — будешь моей грушей оставшуюся жизнь.

Сказал и сразу захотел ударить себя. Что, я только что сморозил?

Он заулыбался, будто это я ему пять монет дал. Как будто не я сейчас обещал его размазать по стенке, а подарил билет на праздник. Радостный идиот. А ведь ему конец в моём Ящике. Он, наверное, даже не понял, что я не пошутил. Или понял — и всё равно прёт на убой. Я почесал затылок, будто так можно было вычесать из головы то, что только что сказал. Отвернулся и пошёл прочь. Не быстро, не медленно, просто пошёл с широко открытыми глазами.

На следующий день я выловил этого идиота после учебы. Он снова был радостный. Уже без очков — я их тогда разбил. Ради приличия спросил имя. Хотя мне плевать. Всё равно он останется идиотом.

— Имя?

— А? Моё? — мямлит.

Я кинул на него взгляд, чтоб понял, что глупые паузы меня бесят.

— Алекс.

— Алекс?

Непривычно слышать «обычное» имя, после всех интересных образцов ужасных судеб, которых я повстречал. Синкопов, например.

— Купер. Ты Купер. — сказал я.

— Почему? — и вот тут, на удивление, даже с обидой.

У меня чуть не дернулась нога. Я ему дал нормальное прозвище. Не Рыжий, не Паразит, а Купер. Почти даже уважительно. А он — «почему».

— Потому что ты рыжий. Понятно?

Он кивнул. Я уже не мог это выносить. Что я вообще делаю? Похоже, действительно начинается практика в колледже, где я от нечего делать пошёл на физрука. Я закурил. Не глядя на него, протянул пачку.

— Не курю, — говорит.

Я рассмеялся, с сигаретой в зубах.

— Закуришь.

Он помотал головой. Ну и отлично. Меньше делиться.

Когда мы подошли к Ящику — это заброшенный гараж, где я обитаю, — он снова был доволен. Я думал, он сейчас затормозит, начнёт отнекиваться, а он будто на экскурсию пришёл. Я открыл ржавую скрипучую дверь, он: «вау, крутое место.» Я ему: «Заткнись.» Сел на матрас, достал бутылку крепкого пива и протянул ему вторую.

— Не пью.

— Да я тебя сейчас выгоню. Почему ты такой правильный? Я в твоём возрасте уже…

— Отец говорит, вредно для здоровья. Поэтому я решил заниматься спортом. Хочу стать сильным.

Я выдохнул. Всё ясно.

— Будешь приходить сюда каждый день. Я заставлю тебя возненавидеть спорт и меня. Обратной дороги нет. Ты либо здесь, либо в могиле.

Он снова заулыбался как кретин:

— Хорошо.

Мы начали тренироваться. Сначала у него получалось отвратительно, но уже через неделю я начал в нём видеть что-то большее. Он легко освоил приёмы, на которые у других уходит кучу тренировок, и даже тогда — через силу, с грязной техникой. А этот идиот делал их точно, с первого раза.

— У меня получается? — спросил он, тяжело дыша.

— Нет, — ответил я.

Врал. Конечно, врал. Но я не умею поддерживать. У меня это в крови не прописано — доброта, поощрение, эти ваши «молодец». Даже когда всё идеально, я молчал. Слишком раздражало, как быстро он двигается вперёд. И что хуже всего — по-настоящему раздражало — у него был талант. Он не напрягался, он впитывал. Он был слишком живуч, как будто это ему надо было с самого начала.

А потом — мы каким-то образом сдружились. Даже не понял, в какой момент. Я стал видеть в нём младшего брата. Этот «брат» во мне должен был жить раньше, когда жила моя сестра, а не он. Он рассказал, что родители у него строгие. Оба работают в органах. Типичная пара лицемерных моральных машин — гонят ребёнка в порядок, а сами гниют внутри. Он не ругается матом, не пил, не курил. Наверное, поэтому так живуч на моих тренировках. Но я знал: дома его не ждали ни похвала, ни отдых. Я видел, как часто он приходил с синяками.

Я спросил однажды. Сам не знаю, зачем:

— За что?

— Тест завалил, но ничего, спорт важнее, — сказал он и улыбнулся, почесав затылок.

Спокойно, как будто его не били, а похлопали по плечу. В этот момент я правда хотел поехать к нему домой и переломать обоим руки. Или, что ещё лучше — заставить его самому это сделать. Пусть почувствует, что может.

— Купер, мне избить твоего отца? — сказал я на полном серьёзе.

— Нет-нет, всё нормально, правда.

Я не поверил. Открыл при нём бутылку пива. Обычно он отворачивался, а тут — взгляд стал другим, заинтересованным.

— Что? Хочешь? — протянул ему бутылку.

Он не ответил. Просто взял и отпил. Я ждал, что морщится, отпихнёт, а он начал пить, как воду. Теперь уже я смотрел на него как идиот. Он допил бутылку до конца, спокойно, без отвращения, и заговорил:

— Я ненавижу учёбу. Ненавижу родителей. Я люблю спорт. Мне нравится Ящик. Мне кажется, я просыпаюсь только для того, чтобы сходить сюда.

Эти слова ударили по мне. Будто я сам их сказал, лет в пятнадцать. Один в один. Даже интонация та же. Будто он процитировал мои мысли. Старые, мёртвые, но всё ещё где-то внутри.

— Я хочу отдохнуть, понимаешь, Мортен? Я ненавижу эту жизнь…

Внутри что-то треснуло, потому что я понял — я был таким же. Меня никто тогда не понял. А теперь вот он, другой я, и он говорит то, что когда-то не услышали у меня. Я тряхнул головой и встал.

— Пойдём.

— Куда?

Я не ответил, и он пошёл за мной, без вопросов. Я сам не знал, зачем я это делаю. Зачем веду его туда, где всё рухнуло внутри меня. Где каждый, кто оступился, начал падать. Где всё заканчивается или начинается — как кому повезёт. Синкопа. Только мы зашли на уличную территорию Синкопы, где все обычно собирались, на Купера сразу уставились. К нам сразу подошли Коман и Стерк.

— Что это? — сказал Коман, уставившись на Купера, будто на вещь.

— Ты его в неодушевлённом роде не называй, мудак. Это тебе не предмет, понял?

— Ты зачем ребёнка сюда притащил? — буркнул Коман.

Смешно. Сам старше Купера года на три максимум.

— Я Синкопу в пятнадцать возглавил. Ты о чём вообще? — сказал я, скривившись от тупого вопроса.

— Это брат твой что ли? Почему вы так похожи? — спросил Стерк, внимательно глядя то на него, то на меня.

Я никогда не думал об этом, но он прав. Похожие черты лица. Оба кудрявые. Одни и те же глаза. Только я — к счастью — не рыжий.

— Не брат. Но если тронешь — получишь, как за брата.

Стерк опустился на уровень Купера, глянул на него с прищуром:

— Чем увлекаешься?

— Тхэквондо, — ответил Купер.

Стерк сразу посмотрел на меня. Я только наигранно ухмыльнулся. Но в тот же момент заметил, что Купер тоже неискренне улыбается. Такой же, как и я в его возрасте. Привык улыбаться, когда надо терпеть. Стерк протянул ему бутылку чего-то крепкого. Купер взял.

— Тогда добро пожаловать, Синкоп, — сказал Стерк.

Я сам не заметил, как создал новую ужасную жизнь для Купера. Разрушил не только свою судьбу, но и помог невинному парню.

Глава 10

Рассказ от лица: Автор

«Истинная преданность начинается там, где заканчивается выбор.»

Среди всех теневых организаций триады городов именно чёрная сеть Ракель, расположенная в Ревиксе, занимает наивысшее положение по разветвлённости, силе и уровню контроля. Эта структура — не просто преступная организация в классическом понимании, а автономная система власти с чётко выстроенной иерархией, внутренними кодексами и собственным механизмом контроля над информацией, дисциплиной и человеческими ресурсами.

Во главе Ракеля стоит фигура, известная в пределах сети под именем Рондель. Ему около шестидесяти, однако о нём известно лишь тем, кто имеет прямой доступ к ядру: «солдатам» (подросткам-исполнителям, завербованным для устранений, допросов и доставки) и обслуживающему персоналу подземного комплекса. Его биографические данные отсутствуют в любых цифровых реестрах, а присутствие в инфопространстве сведено к нулю: он — системная тень, существующая на границе мифа и власти.

Рондель редко покидает пределы своего оперативного центра, однако регулярно лично контролирует процесс начальной подготовки. Особенно — этап, в котором новобранцы осваивают базовые протоколы сети: владение холодным оружием, тактическую дисциплину, психологическое дистанцирование. Он скрупулёзен, если речь идёт о тех, кто ещё не прошёл «внутреннюю фильтрацию». Тем, кто прошёл — он не доверяет, но признаёт, что они уже функционируют в полной зависимости от кодекса. Его приказы не обсуждаются. Его голос — инструмент структуры. Его редкое появление — напоминание, что из Ракеля не уходят и за ним всегда кто-то смотрит.

Главный узел Ракеля расположен в Ревиксе, в изолированной части города, которая официально считается закрытой для посещения в связи с аварийным состоянием инфраструктуры. На самом же деле — это зона стратегического прикрытия. Под землёй, на глубине, которая превышает уровень метрополитена, находится разветвлённый комплекс помещений, представляющий собой одновременно военный штаб, информационный центр и тренировочную базу. Система охраны автономна: никто не несёт постоянных вахт — всё построено на датчиках, биометрической верификации и замкнутой электронной системе допуска. Ракель не просто наблюдает за происходящим в Триаде — он вмешивается, корректирует, устраняет и, если нужно, запускает цепные реакции. Эта структура живёт по собственным законам, и главное из них — лояльность важнее личности. Выход из Ракеля невозможен без последствий, а память о нём, как правило, остаётся только в записях сектора «Забытого Континуума», который, согласно внутреннему протоколу, хранит сведения обо всех нарушителях приказа «не оборачиваться назад».

Символ Ракеля — глаз с пустым зрачком — воплощение тотального наблюдения и безличного контроля. Его образ встречается в интерьерах сети повсеместно: на стенах коридоров, в залах для тренировок, в смотровых комнатах. Чаще всего он изображается в двух вариантах — насыщенного чёрного или холодного голубого оттенка.

Внутри самой сети особое место занимает латинский язык. Он не только обязательный к изучению, но и служит формой внутреннего кода. Солдаты Ракеля — подростки, выполняющие ключевые задачи по зачистке, слежке, допросам — используют латынь как язык присяги, угрозы, приказа и даже молитвы. Стены тренировочных залов исписаны латинскими фразами, оставленными как символ идеологической лояльности или в память о пройденных испытаниях. Инициатива внедрения латыни принадлежит лично Ронделю, руководителю сети. Он настаивает на использовании мёртвого языка как символа отделённости Ракеля от внешнего мира. В официальной образовательной системе Триады (Ревикс, Люмер, Фиксвелл) изучение иностранных языков, особенно латыни, запрещено на государственном уровне. Учебные материалы, словари или методические пособия по ней не продаются ни в одном магазине и не доступны. Таким образом, владение латынью становится маркером принадлежности к Ракелю и доступом к сакральному уровню власти, смысла и командного языка, понятного только «своим».

Внутри Ракеля шахматы считаются не просто игрой, а обязательной дисциплиной. По прямому указанию Ронделя каждый солдат обязан не просто знать правила, а демонстрировать уверенное владение стратегическими и тактическими принципами шахматной партии. Обучение игре входит в базовую программу подготовки, наравне с физической выносливостью и владением ножом. Рондель рассматривает шахматы как модель ведения уличных, информационных и психологических войн, где каждая фигура — это ресурс, а каждая позиция — возможная ошибка или преимущество. Он требует от своих подопечных не механической атаки, а осмысленного продвижения, способности просчитывать ходы вперёд и адаптироваться под непредсказуемость противника. Во внутреннем регламенте есть негласное правило: «если ты не можешь выиграть на доске — ты не готов выигрывать на улице». Поэтому большинство тренировочных залов оборудованы не только боевыми зонами, но и шахматными секторами, где ежедневная практика обязательна. В Ракеле ошибаются только один раз — и даже в шахматах проигрыш может стать поводом для пересмотра статуса.

Среди негласных убеждений Ронделя существует особая установка, которую он никогда не выносил в официальные приказы, но последовательно продвигал через внутренние принципы отбора и символику сети: он считал, что голубоглазые юноши обладают врождённой внутренней силой, подходящей для служения Ракелю. Сам обладая таким цветом глаз, он не раз упоминал в узком кругу, что именно в светлой радужке читается холодный потенциал — сочетание хладнокровия и врождённой решимости. Это убеждение отразилось не только в визуальной культуре сети — изображение глаза в символике Ракеля чаще всего выполнено в голубом цвете — но и в его личном внимании к голубоглазым рекрутам. Это не означает дискриминации по признаку цвета глаз: кареглазые также проходят отбор, проходят обучение и достигают высоких рангов. Однако внутреннее мнение Ронделя на протяжении многих лет незримо влияло на процессы оценки и продвижения. В его представлении светлый взгляд — это отражение внутренней строгости, и, по его словам, «мрак лучше прячется за льдом, чем за огнём».

В структуре Ракеля ключевым критерием выживания и продвижения остаётся хладнокровие. Эмоции рассматриваются как дефект, уязвимость, несовместимая с природой системы. Проявление печали, страха, унынья, слёз — категорически неприемлемо. Эти состояния интерпретируются как слабость, а слабость в Ракеле не прощается. Нарушение этого негласного правила карается либо отстранением, либо жёсткими дисциплинарными мерами — включая изоляцию, физическое воздействие или унижение перед другими.

Ракель строит солдата не на выносливости тела, а на предельно жёсткой настройке психики. Здесь не учат контролировать эмоции — здесь их системно искореняют. Подавление чувств — обязательное условие для признания частью системы. Допустимыми остаются только те реакции, что направлены вовне: жесткость, агрессия, высмеивание слабых — не только допустимы, но зачастую поощряются как проявление доминирования и силы.

Женщины в сеть не допускаются вовсе. По убеждению Ронделя, девушки не предназначены для участия в «чёрной жизни» — они, по его словам, «слабое звено в системе, где каждая единица должна быть орудием». Роль женщины в его картине мира — продолжение рода, не участие в теневых структурах. Такую позицию Рондель не скрывает внутри круга управляющих, и она стала одним из основополагающих ограничений Ракеля, поддерживаемым с момента основания.

Таким образом, внутренний мир солдата в Ракеле — это пустое, отточенное пространство, лишённое сострадания, юмора, сомнений и слёз. Только те, кто прошли полное «обнуление» чувств, считаются пригодными к выживанию и службе.

Изначально три крупнейших города — Ревикс, Люмер и Фиксвелл — формировали так называемую Триаду: союз скоординированных подпольных сетей, действующих в условиях абсолютной скрытности и взаимного доверия. Их общее обозначение — AIA, латинская аббревиатура, основанная на ключевых концептах каждой из сетей: Actio, Imperium, Aeternum. Центральный символ AIA представлял собой стилизованную руку с глазом на ладони и синусоиду, пересекающую их — как знак взаимодействия действия, наблюдения и непрерывного сигнала.

Actio11 — это чёрная сеть города Люмер, известная под названием Manus12. Она формировалась как исполнительный механизм: силовая структура, ориентированная на прямые физические действия — устранения, подавление, охрану, и контроль над улицами. Символом Мануса стала обнажённая ладонь с шестью пальцами, как знак дисциплины и подчинения.

Unda13 — сеть из Фиксвелла, городского центра научного и технического прогресса. Её изначальное наименование — Aeternum14, хотя чаще её называли по функции — Унда. Когда цифровые технологии лишь начали проникать в повседневную жизнь, именно Унда занималась разработкой, взломом и изучением компьютерных систем. Они строили инфраструктуру вокруг идей информации как оружия, кода как инструмента вторжения. Их символ — синусоида: непрерывная волна, отражающая движение сигнала, данных, вмешательства без следа.

Во времена существования AIA, координирующего альянса чёрных сетей Триады, сеть, ныне известная как Ракель, носила название Imperium15. Её задачей был контроль за целостностью и внутренним порядком альянса. Imperium действовал как надсистема: управленческий орган, устанавливающий регламент и следящий за соблюдением негласных законов в каждой из трёх городских сетей. Однако со временем идеологические разногласия между Люмером, Фиксвеллом и Ревиксом начали нарастать. Каждый город стремился к большей автономии, а влияние Imperium стало восприниматься как угроза суверенитету. Конфликт интересов стал настолько острым, что над альянсом нависла реальная угроза внутренней войны. Понимая катастрофические последствия открытой конфронтации, лидеры решили формально расформировать AIA. Так прежний союз распался: единый символ — рука с глазом и синусоидой — был разделён на три отдельных знака, а вместе с ним — и идеологическая цельность. В результате:

Глаз остался в Ревиксе, переродившись в Ракель — жесткую иерархическую систему, ориентированную на контроль, дисциплину и психологическую доминацию.

Рука продолжила существование в Люмере в виде Мануса — оперативной, агрессивной сети, сохраняющей культ физической силы и непосредственного действия.

Синусоида — эмблема Унды, чёрной сети Фиксвелла — унаследовала цифровую и аналитическую часть альянса, став интеллектуальной лабораторией подполья.