Akat Katser Ракель

Мортен вернул книгу ей обратно, глядя теперь не на обложку, а прямо на неё.

— Я в Люмере раньше жила, там ценили шахматы, вот и решила научиться.

Мортен, будто бы немного оттаяв, сказал:

— М, здесь они тоже… славятся.

Он слегка покрутился на месте, как будто не знал, что ещё сказать, а потом вдруг выдохнул:

— Может, это… пойдём в один коридор, посидим?

Виана задумалась. Было ли это опасно? Наверняка. Но выбора не было — она молча встала.

— Пойдём.

Она вышла первой. Шаги Мортена были неровными, будто он плёлся, нарочно отставал, весело комментируя, что ей не нравится идти рядом с ним. Мортен шёл позади, и лениво, почти шепотом, указывал, куда поворачивать, где свернуть. Виана слушалась, не оглядываясь, чувствовала, как он снова улыбается, всякий раз, когда она делает то, что он говорит.

Они дошли до одного из тёмных коридоров, дальше был только тупик — стена. Мортен прошёл вперёд, сел на пол, прислонившись к бетонной стене, тяжело выдохнул. Его потрясывало. Не просто дрожь, а какое-то внутреннее сотрясение, которое не контролировалось. Глаза были дикие, улыбка выдавленная, не его, скорее — маска, натянутая на лицо. Мортен сжал голову руками, накрыл лицо коленями, будто хотел исчезнуть в себе самом, потом медленно поднял взгляд на Виану, и снова — те же зрачки, расползающиеся, пустые, чужие, как будто он сам смотрел сквозь неё.

— Мортен, ты под чем-то? — тихо спросила она.

Он резко вскинулся, глаза побежали в стороны, потом вернулись к ней, и он усмехнулся, неровно, слишком резко.

— Что?

Он провёл рукой, где был старый шрам по лицу, задерживаясь на щеке.

— Откуда у тебя он?

Мортен посмотрел на руку, потом медленно залез в задний карман, вытащил блестящий кинжал, протянул ей, небрежно покручивая, как игрушку.

— Видишь? Животная метка, — произнёс он, постукивая пальцем по гравировке, где крупно читалось OLC.

Виана заметила, что под этими тремя буквами было выгравировано ещё две, не такие яркие, но отчётливые.

— А что значит PG?

— PG ублюдок означает, — ответил Мортен, не глядя на неё.

Виана смотрела на него в ожидании, он цокнул языком, как от раздражения, потом сказал, чуть тише:

— Этот нож принадлежит Панге, одному из тех, кто повыше в OLC, не главарь, но тварь — да, так его точно можно назвать.

И тогда она вспомнила, отчётливо, как пальцы Панги лежали на горле парня, как шрам сиял на виске, как он смотрел на неё, и как она не должна была это видеть. Нож был у Мортена, и она — рядом с ним.

— Чё ты стоишь? Садись, — бросил Мортен, махнув рукой рядом с собой, всё ещё закрывая лицо ладонью.

Виана неуверенно опустилась рядом. Коридор был темным и единственное что она хорошо могла видеть это его конец и самого Мортена. Он перебирал нож в руках, остриё легко касалось его пальцев, словно он чувствовал металл не кожей, а мыслями. Взгляд у него стал тише, почти чужой, и в этом лице вдруг мелькнуло что-то, похожее на грусть, но он тут же встряхнулся, распрямился, будто стряхнул с себя ненужное.

— Могу тебе рассказать про него, — сказал он, не глядя на Виану.

Она не ответила сразу, молчание потянулось, как вопрос, как страх, что он может передумать.

— Расскажи, — наконец выдохнула она.

Воспоминания Мортена Рассказ от лица: Мортен

Всё своё детство, то, что ещё осталось в голове, я провёл с Пангой. Он был первым другом, и последним. Единственным, рядом с кем я чувствовал себя спокойно. Не в безопасности — это другое, именно спокойно, будто можно просто быть.

Познакомились случайно. По моей вине. Тогда я был совсем другим — неугомонным, одержимым яростью, ненавидел всех, кроме матери и сестры. Остальные были как шум в голове. Я бил одноклассников просто так, за то, что смотрят, за то, что говорят. Тхэквондо на улице — было моим смыслом жизни. В секции заниматься отец запрещал, поэтому я тренировался сам, на улице. Всё получалось идеально. Я не боялся никого, испытывал свои удары на других, стал сильнее, меня боялось всё больше подростков, во дворе меня не трогали — наоборот, старались не встречаться взглядом, в школе я не просто бил первым — теперь я бил так, чтобы запомнили, знал, куда ударить, чтобы человек не встал сразу, знал, как сломать так, чтобы больше не пытался встать вообще, влезал в драки, проверял, кто дрогнет передо мной, а кто попробует огрызнуться, перед тем как упасть.

До того, как встретил его.

Это был вечер, я бродил по двору, думая, кого бы ещё потревожить, и вдруг увидел его — парень моего возраста, незнакомый, я знал всех в этом районе, потому что жил в нём с детства, но его — впервые, и что-то в нём было не так. Он не боялся меня, сидел на корточках у стены гаража, возился в пыли носком кроссовка, будто его вообще не волновало, кто тут главный, я не любил, когда в моём дворе появлялись чужие, а ещё больше не любил, когда меня не замечали, а он не замечал.

Он просто молча сидел. Как тот, кто давно понял, что ему ничего не нужно доказывать, хотя был слишком мал для этого. Я подошёл, думая, что сейчас отправлю его в пыль, как остальных, но он не собирался ударять. Он даже не напрягся. Только посмотрел. А затем, я увидел кинжал около своей ноги. Я не понимаю, что именно тогда произошло, но я испугался именно его, хоть не показывал этого тогда. С того дня мы были рядом. Он метко бросал ножи, ударял руками, я бил ногами, он действовал спокойно, я врывался в свет, он был холодный и расчётливый, я резкий и шумный. Со временем он стал перенимать у меня взрыв, хаос, безрассудство. Я его молчание, выдержку, умение ждать.

Драки стали другими, мы больше не искали конфликты, они сами нас находили, кто-то сказал что-то не то — Панга уже был впереди, готовый ударить первым, кто-то решил показать, что он круче — я просто смотрел, давая ему шанс передумать, но они никогда не передумывали, и тогда они падали. Панга бил жёстко, быстро, не оставляя противнику шанса, я двигался спокойно, экономно, но каждый удар был точным, мы не дрались друг за друга, мы дрались вместе.

Мы чувствовали, как улицы становятся нашими, как школа больше не место для уроков, а место, где все знают, кто здесь главный, мы шли по коридору — и нам уступали дорогу, мы выходили во двор — и подростки старались не встречаться с нами взглядом, но главное — мы доверяли друг другу, не задавали вопросов, если он был рядом — я знал, что мне не надо оглядываться, если я был рядом — он знал, что не останется один. Когда нам было четырнадцать, мы были на вершине, никто не мог нас тронуть, никто не пытался, мы не искали конфликтов специально, но если кто-то встал не в том месте, сказал не то слово, посмотрел не так — он падал. Мы не спрашивали имена, не думали о последствиях, просто дрались, и никто не мог нас остановить.

До того момента как мы не встряли в проблемы.

Это была обычная драка, какая-то группа решила выделиться, а Панга не терпел таких, один первый полез — так пусть огребает, удар, парень рухнул, другой рванулся на меня — но не успел, нога уже врезалась ему в живот. Они были, как и все остальные, мы думали, что это просто очередные пацаны, которые решили доказать что-то. Но потом кто-то крикнул: «ты хоть знаешь, кого ты ударил?»

Я успел только повернуть голову, и что-то резко сжало меня за шею, дыхание перехватило, когда нас схватили, мы даже не поняли сразу, что происходит, нас не били, но тащили без шанса вырваться, мы не видели лиц, не знали, кто эти люди, но чувствовали — это не просто уличные парни, это что-то другое, организованное.

Панга рвался, кричал, плевался угрозами, обещал убить каждого, кто осмелился его тронуть, я тоже дёргался, злился, пытался освободиться, но хватка была железной, мы спрашивали куда нас тащат, но никто не отвечал, только шли, быстро, через улицы и переулки. В итоге нас притащили к заброшенному, небольшому зданию, к старому пивному клубу. Перед нами он — Тантр, их глава, высокий, лысый, руки все в шрамах, лицо каменное, взгляд холодный, цепкий, он не говорил сразу, просто смотрел, будто уже всё о нас знал. Он смотрел на Пангу, не отводя взгляда, словно видел в нём не просто подростка, а потенциальную угрозу или возможность, меня он будто не замечал, я был рядом, но не в фокусе его интереса, Панга же вырывался, как дикое животное.

И тогда он заговорил: «ну что, герои, готовы отвечать за поступки?»

Не буду рассказывать подробно, но именно тогда нас приняли в OLC, и с этого момента всё изменилось. Там я впервые попробовал алкоголь, тогда пить было можно — после тренировок, после уличных зачисток, после дел, о которых никто не говорил вслух. Сейчас это запрещено, а тогда — почти как ритуал. Потом, по глупости, из-за домашних сдвигов, что копились с самого детства, я стал бывать в одном клубе — не заброшенном, настоящем. Там я и встретил Комана. Мы быстро нашли общий язык. Однажды он предложил мне наркотики — не просто как вещество, а как пропуск в другой круг, в новый уровень. Я согласился. Мне было не нужно чувствовать, мне нужно было наоборот — ничего не чувствовать.

Я узнал, что Коман тянет товар с OLC. Олцеры не употребляли, им это было не нужно, они продавали. Руководил этим Тантр, он решал, кому, когда и за сколько. Я не крал, я покупал у Комана — за деньги, которые выбивал из других подростков. Коман много не просил, но однажды его поймали. После этого его возненавидели, а вместе с ним и всю Синкопу.

Я понял, что обречён.

Коман не знал, где брать товар, и я тоже не знал. Пока не услышал имя, которое стараются не называть — Ракель. Я вышел на одного из их торговцев через знакомого, у того было лицо, на котором сразу всё написано — Сеть. Мы договорились на личную встречу.

— Серьёзно? Олцеры не берут у нас товар, — сказал он, прищурившись.

— Я не Олцер, я сам по себе, — ответил я, пожав плечами.

— Твоя жизнь, твоя проблема.

Я заплатил молча, без вопросов. В тот же вечер получил пакет. Мне нужен был один раз, только чтобы забыться, только чтобы не думать, только чтобы хоть на секунду выдохнуть. Но я знал — на этом всё не закончится. С этого момента я был внутри и мне было всё равно.

Потом я стал постоянным. Настолько, что мой наркодилер начал приводить меня прямо в саму Сеть Ракель — в её внутренности, спрятанные глубоко под землёй. Когда деньги заканчивались, я влезал в долги, а когда долги переставали быть управляемыми — я начал красть. Крал много, потому что умел. Сначала — по мелочи, то, чего никто не заметит. Объём забытых пакетов, оставленные крошки в системе. Ракель был огромным, в нем терялись вещи и покрупнее. А я знал, где не смотрят, и в какой момент можно схватить. Но если ты не умеешь заметать следы — тебя найдут.

И меня нашли. Но не убили, не сразу, сначала предупредили, потом избили. Не как хулиганы — как система. Без вспышек злобы, только с целью — чтобы я понял. Мне предложили выбор. Заплати. Верни. И мы забудем. Но платить было нечем и остановиться я тоже не мог.

А потом они сделали то, что действительно меня сломало.

Им не нужна была моя смерть, потому что смерть — это слишком просто, слишком быстро, слишком по-человечески, а я каждый раз просил, чтобы меня убили, когда приходили, когда били, я умолял, я говорил, что готов, но они выбрали другой путь, более болезненный — они решили убить моего самого близкого человека, мою сестру. Самое ужасное, что я сразу узнал, кто это сделал — Тантр. Я не знал, что он связан с Ракелем, я не знал, что он вообще что-то из себя представляет кроме как главы OLC.

Я вернулся в квартиру, в которую давно не заходил, потому что жил в Ящике, в этом гнилом гараже, который давно стал домом, я открыл дверь и сразу понял — воздух внутри был другой. А потом я увидел её. Она лежала на полу, зарезанная, беззвучная, пустая, будто спала, только под ней — кровь, а рядом с её телом лежал кинжал, такой же, как у меня сейчас в руке, только без этих двух букв PG, просто OLC, просто метка её смерти. Он даже не забрал нож.

С тех пор жить я не хотел, только мстить, только убить его, только заставить всё это закончиться. Я пришёл на территорию OLC, как мёртвый, в глазах ничего, кроме желания вцепиться ему в горло, и Тантр наблюдал за мной, не сводя глаз, а потом спокойно подошел и сказал:

— Ты выплатил свой долг, Мортен, ты свободен.

Свободен.

Я смотрел на него снизу вверх, с этим словом в голове, которое ничего не значило, так как я не чувствовал ничего, кроме ярости, я замахнулся, но не успел ударить — он ударил первым, прямо в лицо, и я упал, и даже не поднялся, потому что смысла не было. Панги тогда не было, он ничего не видел, он не знал. А я знал одно — Тантру нужно было что-то, что его заденет, по-настоящему. Я начал за ним наблюдать, потом, заметил, что на нашей территории появился одна девушка, которая появляется рядом с ним чаще других, улыбается, смеётся, разговаривает. Я решил, что она его.

И я решил убить её, чтобы отомстить ему.

И я убил.

Я выловил её по дороге домой, когда стемнело, просто в момент, когда решился, надел на её голову пакет, она даже не успела понять, кто я, не закричала, только дёрнулась, но было поздно. Я бил её по лицу ногой, снова и снова, пока она не перестала шевелиться, а потом утопил в речке, что находилась недалеко от нашего района, вода там мутная, тяжёлая, затягивает быстро. Я не чувствовал себя человеком, я не чувствовал вообще ничего. Всё было как в тумане, словно не я это делал, будто кто-то другой, через мои руки, через моё тело, а я просто стоял внутри и смотрел. Мной тогда управляла месть, а не рассудок.

А потом узнал. Она была не с Тантром, она была девушкой Панги. Той самой единственной, с которой он улыбался не маской, с которой он мог молчать и это было не глухо, а спокойно. Он никому о ней не говорил, даже мне. Я понял, что убил не Тантра, не часть его, а часть Панги, самого близкого, живого мне человека. И в ту секунду я подумал, что лучше бы я утопился сам. Об этом мне сказал сам Тантр. Он был опустошён, не меньше остальных. Я тогда подошёл к нему, прямо, без лишних слов, и сказал, что не прощу то, что он сделал. А он, докуривая сигарету, ответил, глядя куда-то мимо:

— Ты убил невинного человека. Ты убил девушку Панги. Ты понимаешь, что сделал?

Этих слов было достаточно. Я не чувствовал ног, я просто побежал. Я не знал, что скажу, зачем врываюсь, что вообще ищу в этом разговоре. Я только знал — я не мог молчать. Я влетел в квартиру, не постучав. Панга стоял на кухне, обе руки опирались на стол, он не двигался, голова опущена, взгляд упирался в древесину.

— Панга… Я не хотел.

Он не пошевелился, молчал.

— Я думал, она была с Тантром! Я думал, что она его девушка.

Я почти кричал, срывался на крик, потому что хотел убедить его, убедить себя, убедить всех, что всё это — ошибка, глупая, страшная, но ошибка.

— Панга, пожалуйста, ответь…

И тогда он двинулся. Его рука потянулась к ножу на столе. Он поднял голову, и в его взгляде не было ни гнева, ни слёз, только то холодное, что остаётся после смерти чего-то живого внутри. Кинжал сверкнул, пролетел, и вошёл в мой живот, разрезая ткань и плоть, и я упал, согнувшись, вскрикнув от боли, схватившись за рану, как будто ладонью можно было её закрыть.

— Что ты творишь? — прохрипел я, захлёбываясь кашлем.

Он молча подошёл ближе, выхватил второй нож из внутреннего кармана, я поднял руку, пытаясь защититься, но он был быстрее. Лезвие вошло в мою ладонь, проткнуло её и вбилось в пол, прибив меня к дереву. Я заорал, глаза вылезли потемнели, тело дёрнулось, но нож не поддавался.

— Прости! Прости меня Панга.

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде уже не было ни брата, ни прошлого, ни памяти.

— Убирайся, — сказал он тихо, — пока я тебя не убил.

— Я не хотел…

Но он уже кричал:

— Убирайся!

Он выдернул нож из моей ладони, кровь брызнула в стороны, я отшатнулся, но ноги не держали, рухнул на пол, ударился плечом, задыхаясь от боли, начиная ползти, оставляя за собой кровавый след, как раненое животное, которому уже некуда бежать. Он отвернулся, не смотрел, не слушал. Он просто стоял, глядя в пустоту, и в этой пустоте я больше не существовал.

— Чтоб я тебя больше не видел, — сказал он уже спокойно, — в следующий раз я убью тебя.

Я полз, почти теряя сознание, а он даже не шелохнулся. С того дня между нами была пропасть, которую не заделать ни словами, ни временем, ни кровью. Я перестал быть Олцером, потерял двух самых близких людей и только сильнее окунулся в наркозависимость.

Рассказ от лица: Автор

Виана не шевелилась, она просто сидела и слушала, не отводя взгляда. Обед давно закончился, по колледжу уже несколько раз прозвучало объявление, зовущие студентов обратно в классы, но она не обратила внимания. Мортен, выговорив это, стал пустым — дрожь усилилась, тело казалось измотанным изнутри. Виана не знала, что сказать. Ни одно слово не подходило к тому, что она услышала. Ни одно — не звучало бы уместно.

— Поэтому, Виана… Прошу, не связывайся с Олцерами. Избегай их всеми возможными способами. Только не сближайся.

Глава 7

Рассказ от лица: Автор

«Клеймо — это заявление о том, что боли будет ещё много.»

На следующий день в колледже не было ни Мортена, ни Веркса, ни новенького — Пасама. Это был первый по-настоящему спокойный учебный день. Виана наконец смогла достать свою книгу и просто читать.

Книга о шахматах была странной. Она начиналась как учебник — с описания дебютов, со схем, с ходов. Простые обозначения, обычные начала. Сейчас же дебюты встречались всё реже. Вместо них — названия, краткие описания, размышления. Потом появились главы о миттельшпиле — о середине партии. Они то вставали между строк дебютов, то казались самостоятельными. Автор как будто не мог определиться — то ли он учит, то ли он исповедуется.

Миттельшпиль: Отторжение центра.

«Отторжение центра — миттельшпиль, в котором фигура, долго претендующая на влияние и силу, внезапно исключается из игры. Это не атака. Это отказ. Не поражение, а изгнание. Ход не преследует цель — он наказывает за ложное присутствие. В такой позиции центр поля кажется пустым, но на самом деле — он очищен. Игрок больше не защищает фигуру. Он выталкивает её, как ошибку, осознанную слишком поздно. Иногда, чтобы сохранить порядок, приходится убрать тех, кто слишком долго прикидывался частью стратегии.»

Виана так увлеклась чтением, что страницы будто перелистывались сами, одна за другой. Она всё читала — строки, примеры, отрывки, переходы между дебютами и миттельшпилями. Книга захватывала, как лихорадка. Текст то становился сухим и точным, как шахматная запись, то обрушивался потоком образов и понятий, в которых не было уже фигур, только чувства.

И вдруг — остановка. Шахматы исчезли. Дебюты больше не упоминались. Миттельшпили не продолжились. Следующая страница была другой. Она будто принадлежала другой книге. На левой стороне — рисунок пустого глаза, просто контур. Справа от глаза — ладонь, вытянутая вперёд. Под ними — строка на латыни:

«Oculus et manus socii esse non possunt: chaos et ordo simul exsistere non debent.3»

Чуть ниже, рядом со стоящими рядом глазом и рукой, вилась волна, а под ней — почти неуловимая фраза на понятном Виане языке:

«Вестер — гений Фиксвелла и мой надёжный союзник, единственный, кто способен так точно приручать хаос, что перемены ощущаются как покой.»

На правой странице была только рука, внутри которой волна, глаза не было, и под изображением — надпись на латыни:

«Manui non opus est oculo cum chao; manus stabilitatem praeferre solet.4»

После этого стало ясно — это не просто книга о шахматах. Она была пугающе толстой, вся исписана ходами, странными фигурами, непонятными символами, латинскими фразами, которые не столько объясняли, сколько сбивали с толку. Это только подогревало интерес — будто в каждой странице скрывалось что-то большее. Виана тут же стала искать имя автора, но его не было. Ни на обложке, ни на первых страницах — книга словно сама по себе, без имени, без источника.

Когда раздалось объявление о возвращении в класс, Виане показалось, что колледж будто опустел, стал тише, прозрачнее. А может, это просто она смотрела иначе. После занятий, как и все, она вышла из здания — впервые спокойно. Но, едва ступив за дверь, чья-то рука вцепилась ей в запястье. Перед ней стоял Мортен — весь в дрожи, с растрепанным видом, но трезвый, что пугало даже сильнее. Он схватил Виану за плечи, встряхнул, взгляд метался.

— Связалась, всё-таки, да? — выкрикнул он, почти захлебываясь. — Я, сука, первый раз доверился, а ты… мразь, такая же, как все.

— Мортен, что случилось?

— Что случилось? — переспросил он, и снова сжал запястье, потащил её через толпу студентов, не оглядываясь.

— Куда ты меня тащишь?

— Заткнись. Я так и знал, блядь.

Мортен затащил её в укромное место за колледжем, куда не заглядывали чужие глаза. Там, стоял высокий лысый парень в кепке — Тантр. На приличном расстоянии за его спиной выстроилась полукругом группа парней, повернувшихся к Виане спинами. Мортен толкнул Виану вперёд, небрежно, словно она была просто вещью. Подошёл чуть ближе к Тантру, остановился, посмотрел ему прямо в глаза и с силой плюнул под ноги. Затем — резко развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Тантр не двинулся, даже не посмотрел, куда ушёл Мортен. Стоял спокойно, держал руки за спиной, будто ожидал такой реакции.

Тантр молча кивнул в сторону группы, коротким движением головы указав идти. Он пошёл первым. Виана — за ним. Подойдя ближе, Виана наконец поняла, что скрывалось в центре полукруга. На земле, лицом вверх, с разбитой губой и заплывшим глазом, лежал Веркс. Один из парней OLC стоял у него на голове, медленно, с нажимом, удерживая подошвой его кроссовка лоб Веркса прижатым к грязной земле. С двух сторон, в траве, тоже без движения, лежали его приятели — те самые, что издевались над Вианой вместе с ним. Их лица были в крови, плечи вздрагивали от боли, глаза едва открывались.

Слева — больше парней, почти все в чёрном, лица открыты, на одежде маленькие, едва заметные нашивки OLC. Их взгляды были прямыми, спокойными. Справа — чуть меньше, но плотнее стояли ребята из Такиты. Многие из них носили маски, закрывавшие нижнюю часть лица, но не глаза и лоб. Из гущи Такиты уверенно вышел Пасам — выше остальных, в балаклаве, что оставляла видимыми лишь зелёные глаза и верхнюю часть носа.

Из обоих сторон полукруга вышли ещё по одному парню — один из Такиты, другой из OLC. Они подошли к телам, лежащим по обе стороны от Веркса, и встали рядом. Посередине, не двигаясь, стоял уже тот, кто держал подошву кроссовка на голове Веркса. Тантр молча двинулся вперёд, встав на сторону OLC. Пасам, не отставая, шагнул вперёд от Такиты. Они стояли, не глядя друг на друга, но их позиции уже сказали больше, чем могли бы сказать слова.

Виана озиралась быстро, напряжённо, сердце стучало. Среди лиц с обеих сторон она не узнала никого, кроме Пасама. Она искала Пангу взглядом — может быть, за спинами, может, под маской, может, наблюдает издалека, но его не было. И тогда голос Тантра прорезал тишину:

— По информации, полученной от моего давнего союзника Пасама, стало известно: трое, до недавнего времени считавшиеся частью OLC, нарушили порядок без предупреждения, без разрешения, без малейшей попытки понять, что делают.

Он посмотрел в сторону лежащих тел.

— Избиение девушки, клевета, ложные обвинения в её связи с Синкопой, попытка приписать ей кражу — всё это не просто самоуправство, это предательство наших принципов, это пятно на имени, которое они больше не имеют права носить.

Пасам по-прежнему смотрел только на Тантра. Не на Веркса, не на толпу, только на него. Будто сверял — совпадут ли слова с истинной.

— С этой минуты, — продолжил Тантр, — они навсегда изгнаны из OLC. Без права возвращения. Без шанса объясниться. Потому что, прежде чем предали самих себя — они предали честь, которой не заслужили.

После этого заговорил Пасам, его голос был спокойным, холодным, выверенным до последней интонации:

— Такие, как они, не имеют права состоять ни в одной из существующих группировок. Я, как глава Такиты, заявляю: мы не поддерживаем их действия и считаем их проявлением слабости и полного безрассудства. И я также подтверждаю: если мы снова увидим их в людном месте, они заплатят повторно. Потому что такие вещи у нас не забываются.