Злата Сотникова Исповедь девственницы

- Что ты делаешь, не надо, сволочь! – стонала я, - я не хочу!

- Я хочу! – пыхтел Самохин.

Я расслабилась совсем, и Самохин развел мои ляжки, почти прижав их к земле.

- Какая ты классная! – восторженно глядя на мою голую промежность, выдохнул он.

И тут я заметила, что его фитюлька уже торчит из ширинки. Видимо, он достал её заранее, еще до нападения.

Он навалился на меня всем телом.

- Не надо, пожалуйста, - ныла я, - ну пожалуйста!

Но Самохин уже хрипел. Он взял в руку свою палочку и направил мне между ног.

- Не-ет! Скотина, не смей, урод, - я посмотрела вниз, чтобы не пропустить такое судьбоносное зрелище, как вход в мою плоть члена, как вдруг из этого члена тугой струёй брызнула сперма. Она заляпала мне сорочку, а следующие порции приземлились на голый живот и лобковые волосы.

- Лерочка… Лерочка… - бормотал Самохин.

Закончив, он встал с меня и убрал хрен в штаны. Я села на траву.

- Получил, урод?

С одной стороны я была рада, что у него ничего не вышло, но с другой, меня опять обломали.

- Я тебя очень люблю, - еле выговорил Самохин и, осознав, что только что чуть не совершил изнасилование, трусливо потопал прочь.

Я надела трусы и как смогла отряхнула спину от травы. Потом я стёрла сперму с юбки, оставив на ней два больших бесцветных пятна, и вернулась на поляну. Картина пикника изменилась. Самохин валялся на траве без сознания. Агапова и Орловская стояли у берёзы: Орловская в объятьях Макса, Агапова в лапах Евтушенко. Степанова сидела на полотенце среди водки и закуски, навалившись на Мухамедьярову. Она была сильно пьяна и спала. Рядом с ней без изменения позы сидел, скрестив ноги, Городецкий. Губерман расположилась на моей ветке с тарелкой колбасы, которую еще в начале пикника утащила с общего стола Степанова. Лисовец сидел на ветке напротив и сёк её трусы. Гришин и Евсеев были разбросаны по поляне в хаотичном порядке. Судя по гомону и мату, все уже конкретно набрались. Я прошла через всю поляну к Миле Губерман.

- Митрофаниха, ты где валялась?! – вдруг услышала я за спиной пьяный возглас Орловской. Она говорила очень резко и явно плохо себя контролировала. – Ты сейчас реально похожа на свинью!

- Лерчик, у тебя вся спина зеленая, - проснулась на секунду Степанова.

- Девки, её медведь повалял, - зло проговорила Агапова.

Орловская демонстративно и громко возразила:

- Ты чё несёшь, медведь на неё не позарится, побрезгует. Если только дикая лесная свинья.

Все, кто были на поляне, засмеялись. Я поняла, что выгляжу ужасно, поэтому теперь от меня не отстанут.

- Зато на тебя целая очередь стоит, - огрызнулась я, презрительно посмотрев на соперницу.

- Конечно, стоит. Только смотри, не обоссысь от зависти, - грозно ответила она.

Я, чтобы не продолжать конфликт, промолчала.

Но это было бессмысленно. Орловская была безобразно пьяна:

- Думаешь никто не в курсе про твой хронический цистит?

У меня внутри всё сжалось. Откуда она знает?!

- У кого цистит? – заинтересовался Лисовец, разливающий водку по стаканам.

- У Митрофанихи, - громко ответила Орловская с мерзкой улыбкой.

- А чё это? – спросил Евтушенко.

- Это когда в штаны ссышься, - прочеканила каждую букву Орловская.

Все с любопытством посмотрели на меня. Я почувствовала, что мои щеки загорелись, а уши стали темно-красные.

- Да? – подыграла Агапова, - а я-то думаю, чего она каждую перемену в сортир бегает. А у неё вона какое горе.

- Это хорошо, если добегает, - уточнила Орловская, - цистит – штука коварная.

Она произнесла эту фразу с улыбкой победительницы под общий смех.

Я не знала, куда мне деться. Я бы сейчас ушла, но мой топографический кретинизм не позволял самостоятельно найти дорогу до автобуса. Я очень жалела в этот момент, что Ирка Степанова спала. Она бы смогла сгладить или прекратить издевательства. Она умела это делать. Из всех моих подруг в строю была только Мила Губерман, но она молчала, чтобы не стать очередной мишенью для жестоких шуток, которые иногда девки отпускали и в её адрес.

- А вы знаете, почему она всё время с собой спортивную сумку таскает? – не унималась Агапова, – там у нее запасные трусы на случай, если эти обоссыт.

Орловская громко заржала. Все остальные заулыбались. Я посмотрела на Макса и поймала его взгляд. Но он быстро отвел глаза. Он тоже улыбался.

- Тогда давайте выпьем за то, чтобы не ссаться по жизни,- предложил Лисовец и чокнулся с Евтушенко. К нему присоединилась вся их мерзкая компания. И Макс. Его губы были растянуты в равнодушной улыбке.

Я отказывалась что-либо понимать. Об этой моей проблеме на всём земном шаре было известно только четырём людям: матери, отчиму, доктору, который ставил диагноз, и с сегодняшнего утра – Максу. Я смотрела на Макса. Он как ни в чём не бывало держал в объятиях Орловскую, которая спиной облокотилась на его прекрасное тело.

- Митрофаниха, а ты чего не пьёшь? – отсалютовала мне рюмкой Орловская.

- Да из неё сразу потечет, - весело ответила Агапова.

- Ну и ладно, у неё с собой куча запасных трусов, - снова заржала Орловская.

И вдруг я увидела, что у Агаповой в руках моя сумка. Видимо, я положила её вместе с другими сумками под дерево, куда все складывали вещи. У этого дерева и стояла сейчас компания во главе главной шлюхой класса.

- Посмотрим, что там у неё… – Агапова расстегнула молнию и вытряхнула содержимое сумки на землю.

- Знаменитая убогая зелёная юбка, - оживилась Орловская.

Агапова наклонилась и подняла ее с травы двумя пальцами:

- У нас такой уборщица в школе пол моет.

- Не, у уборщицы красивее тряпка, - возразила Орловская, сквозь смех.

- Девки, хорош, о вкусах не спорят, - махнул рукой Лисовец, которого особо не интересовали бабские разборки, а лишь хотелось выпить, – давайте выпьем за ваши юбки. Чтобы они были короткие, ноги длинные…

- А сиськи большие, - вставил Евтушенко.

- Да-а-а! – заорал с земли на секунду очнувшийся Самохин.

Все засмеялись и выпили.

- Главное, чтобы они были, правда, Митрофанова, - опять пошла в атаку Орловская.

Совсем опьяневшая Агапова посмотрела на меня в упор мутными глазами:

- Митрофаниха, покажи сиськи! – и она дико заржала.

- У неё же нету! – прохрюкала Орловская, показав две фиги.

- Зато у тебя есть, вот ты и показывай, - тихо огрызнулась я.

- Да-а-а! – снова заорал с земли Самохин.

Я посмотрела на Макса. Он улыбался, как и остальные. Тирады Орловской и Агаповой сумели отвлечь мальчиков от их любимого занятия, и они на какое-то время перестали заниматься водкой и заинтересовались моей персоной. Но меня сейчас убивало не это. Я поняла, что только Макс мог рассказать Орловской о моей проблеме, больше о ней не знал никто. Но зачем он это сделал? Я же ему помогла! За что он так?

Орловская подняла с земли мою розовую футболку.

- А майка-то ей зачем запасная?!

- А вдруг вспотеет! – опять заржала Агапова, - у неё такие кусты подмышками, как клумбы в ботаническом саду!

Мне надоело это слушать, и я решительно направилась к пьяной компании, чтобы отобрать у них вещи. Как бы ожидая этого, Агапова сложила их в сумку, отошла на несколько шагов и перекинула сумку Орловской. Я поняла, что сейчас начнётся игра в «собачку» и эту игру я проиграю. Я решила просто не участвовать в ней и забить на происходящее. Но это явно не устроило пьяных одноклассниц. Орловская, которая покинула объятия Макса и тоже отошла на некоторое расстояние, чтобы полёт сумки был более зрелищным, была явно разочарована моим бездействием. Она подкинула сумку в воздух и сильно пнула ее ногой. Сумка не долетела до Агаповой и свалилась к ногам Макса. У меня отлегло от сердца: сейчас Макс отдаст её мне, и всё, наконец-то, кончится.

Но Макс даже не шелохнулся. Агапова стремглав подбежала к нему, и тут Макс, оттопырив носок своей черной туфли, легонько подтолкнул сумку ей навстречу. Орловская дико заржала. Из моих глаз брызнули слёзы. Я заревела и быстрым шагом засеменила в лес. Вслед мне раздавалось победное ржание Орловской, и я снова услышала звук пинка.

- Девчонки, вы зачем Лерчика обидели, - беззлобно проговорил Лисовец, - оставьте вы её баул, давайте выпьем лучше.

- А мусор куда мы должны по-твоему складывать? – весело крикнула Агапова, - природу беречь надо. Будем уходить, всё туда сложим.

Я шла на то самое место, где недавно наблюдала сцену любви моего парня и злейшей соперницы. Я не могла унять рыдания, меня трясло от обиды. Я отдала ему всё, я спасла его, а он!..

Я уткнулась лицом в березу и, стоя у ее ствола, ревела, тщетно пытаясь сдерживать громкие рыдания. Моя истерика усиливалась, когда я слышала сквозь деревья бессвязные крики Агаповой и Орловской, в которых иногда угадывалась моя фамилия.

Так я простояла около получаса. За это время сотни мыслей пронеслись в моей голове. В разгулявшемся воображении я рисовала варианты моей жизни после школы, когда мне станут совершенно неинтересны одноклассники с их тупыми шутками и интимными отношениями. Когда я стану взрослой, независимой и почему-то очень успешной и буду с упоительным равнодушием вспоминать сегодняшние события. Эти мысли периодически сменялись отчаянием по поводу безвозвратной потери любимого человека и погибшей любви, сильнее которой уже не будет никогда.

Наконец я услышала, что тон голосов вдалеке поменялся. Я поняла, что класс собирает манатки и планирует двигать к автобусу. Я потихоньку стала пробираться к поляне, чтобы не потерять одноклассников из виду. Стоя за деревьями, я дождалась, пока все уйдут, и вышла. На поляне было чисто, в самом ее центре лежала моя сумка. Я взяла ее в руки и открыла молнию. Сумка была доверху набита мусором: шкурками от колбасы, грязными обрывками туалетной бумаги, недоеденными кусками хлеба, пустыми бутылками…

Хоть я и любила природу, но я с остервенением вытряхнула всё это на траву. Вместе с мусором из сумки выпали моя юбка и футболка, мокрые, вперемешку с ошмётками колбасы и огрызками маринованных огурцов. Запах из сумки стоял тот еще.

Я положила мои вещи обратно и пошла догонять пьяную компанию. Последними шли, обнявшись, Муха и Степанова. Степанова еле передвигала ноги. Метрах в ста впереди от них Городецкий практически тащил на себе Самохина. Еще чуть впереди, шатаясь, шли остальные. Макс обнимал Орловскую, Лисовец на пару с Евтушенко вели под руки Агапову, Гришин и Евсеев шли сами, Губерман занимала позицию примерно между всеми. Я не спешила никого догонять. Издалека я наблюдала, как одноклассники один за другим заходили в автобус. Я хотела войти в последний момент, чтобы оказаться под некоторой защитой Эдуардыча.

Вот из-за сосен показался физрук вместе с каким-то престарелым типом в спортивном костюме, скорее всего, с тем самым знакомым с гребной базы. Они шли медленно, стараясь казаться трезвыми. Я вышла из укрытия и поднялась в автобус прямо перед ними. Но на мою беду физрук со своим приятелем не зашли следом, а остановились перед дверями, что бы покурить.

Расположение одноклассников в салоне теперь было иным, нежели в начале поездки. На задних сидениях спали приличные девочки – Степанова с Мухой. Рядом с ними грустила Губерман. А вот маргинальная половина класса разместилась на передних сидениях.

- О, помойка пришла! – заорала Орловская, увидев меня и мою сумку. Она полулежала, бесстыдно раздвинув ноги в короткой юбке, облокотившись спиной на Макса, сидевшего у окна.

- В обоссанных трусах нельзя! – еле выговорила Агапова. На этот раз её интонация была агрессивной. – Выйди из автобуса! – Она перегородила проход своим копытом.

Увидев это, Орловская, сидевшая напротив, тоже выставила ногу. Я оказалась перед двойным шлагбаумом. Я поймала на себе взгляды мальчиков, которых эта ситуация отвлекла от разлива водки. Я решила на этот раз не стесняться, и пошла сквозь ноги, навалившись на них всем телом. Пьяные девки не ожидали этого, поэтому я смогла прорвать их заслон. Но только я прошла мимо, мою жопу сотряс смачный и звонкий пинок. Он был сопровожден громким Орловским смехом. Я чуть не заплакала. Мне с трудом удалось сдержать слёзы, которые навернулись на глаза.

Я прошла в конец автобуса и села рядом с Губерман. Следом вошли Эдуардыч и его пьяный друг.

- Все на месте? – зычно крикнул физрук, пытаясь нас сосчитать.

- Главное, я здесь! – заорал Евтушенко.

- Тогда едем, - удовлетворённо кивнул Эдуардыч, – в туалет никто не хочет?

И тут с передних сидений раздался дружный хор, перешедший в лошадиное ржание:

- Митрофанова хочет!!!

- Лера? – взгляд физрука потеплел, - иди, мы подождём.

- Я не хочу, - ответила я, - хотя мой мочевой пузырь просто разрывался. Я молила всех богов только о том, чтобы мне дотерпеть до школы и чтобы это не произошло прямо на сидении. И хотя хуже, чем было час назад, быть не уже может, но все эти подколы можно было списать на фантазии Орловской. А вот если авария произойдет при всех, то это будет уже клеймо на всю жизнь.

В автобус поднялся водитель. Он с презрением и тревогой оглядел масштаб пьяного бедствия.

- Так, молодежь, чтоб не блевали мне здесь!

С этими словами Самохин вывалился в проход и издал характерный горловой звук. Опытный Эдуардыч и его друг среагировали мгновенно. Они подхватили Самохина под руки и за секунду выволокли его на асфальт, где тот и освободил желудок от содержимого.

Когда Самохин был возвращен на место, автобус тронулся. Полчаса я сидела со скрещенными ногами и проклинала всех строителей дорог, когда автобус подпрыгивал на кочке или наезжал на ямку. Мне приходилось перегибаться пополам, чтобы сдерживать сильнейшие позывы.

- У тебя живот болит? - с сочувствием спросила Губерман, когда мы уже подъезжали к школе.

- Да, месячные…

Наконец автобус остановился у школьного двора. Пьяные школьники медленно начали подниматься со своих мест.

- Быстрее освобождаем! – скомандовал водитель.

Эдуардыч и его друг помогали пьяным девушкам сойти на землю так, чтобы те не упали. Последним Городецкий и Лисовец вынесли Самохина, который ко всеобщему удивлению встал на ноги. Вслед за ними вышла и я, чтобы как можно быстрее покинуть это незабываемое мероприятие.

Больше всего я сейчас хотела остаться незамеченной. Но мне это не удалось.

- Митрофаниха, ты куда? – заорала мне вслед Орловская.

- Поссать побежала, куда же ещё! – крикнула Агапова.

Дружный хохот пьяных одноклассников раздался мне вслед.

Да пошли вы все. Терпеть вас осталось две недели. Потом выпускной и хоть передохните, думать о вас забуду.

Я пошла в направлении стройки, изо всех сил сжимая промежность.

Пьяные крики не стихали. Может быть, они пошли за мной. Точно, у них же продолжение банкета на детской площадке. Я прибавила шаг, чтобы успеть скрыться среди строительных плит от этих уродов.

Я не пошла на моё привычное место, а решила зайти подальше, не хотелось случайно столкнуться с кем-нибудь из этой пьяной шоблы в такой момент. Я нырнула в коридоры стройматериалов и, еле сдерживаясь, стала пробираться через обломки кирпичей в самый дальний угол стройки. И вот передо мной оказался закрытый со всех сторон закуток, в такие дебри вряд ли полезет нормальный человек, чтобы справить нужду.

Я еле успела снять трусы. Из меня хлынул поток, который, заливая битый кирпич, побежал прокладывать себе извилистый путь куда-то в щели между камнями. Я прислушалась к окружающим звукам. Было тихо. Только где-то высоко пели птички. А может это в ушах моих звенело. Я писала и смотрела по сторонам, проверяя на безопасность моё убежище. Вдруг я увидела, что из под плиты чуть правее меня выглядывает краешек какого-то предмета, не вписывающегося в общую картину окружающего меня мира кирпича и бетона. Всё вокруг было серым, а предмет был чёрным, с металлическими вставками. Я ухватила его рукой и потянула на себя. К моим ногам вывалился большой чёрный и довольно увесистый дипломат. В таком у отчима хранился старый железный хлам.

Я осмотрела находку. В центре дипломата, как и положено, блестел кодовый замок. Я без особенной надежды, да и без какого-либо интереса набрала первую пришедшую на ум комбинацию – 000. Дипломат, естественно, не открылся. То есть оставил его здесь не круглый дурак, а человек с каким-никаким интеллектом. Значит там не ржавые обрезки труб, как у моего отчима, а, например, вполне приличные инструменты. Попробую еще раз, если откроется, принесу дипломат отчиму, сделаю подарок. Я набрала вторую пришедшую мне на ум комбинацию – 123. Дипломат отчима со старыми трубами на этой комбинации открывался. Но тот, кто оставил здесь этот чемоданчик, был явно не так прост: чемодан продолжал быть наглухо и безнадёжно закрытым. Больше вариантов в моей голове не было. И тут меня осенило! Мысль пришла как бы откуда-то сверху, как молния, как озарение. Я набрала «321».

Щёлк! И замочки по бокам дипломата отковырнулись, сдёрнутые лёгким движением моих пальцев. Я откинула пыльную крышку. Ожидаемых мною инструментов я не увидела, я увидела газеты. Я сдвинула их в сторону и замерла…

Дипломат доверху был набит пачками зеленоватых денег. Я видела такие один раз в жизни. Это были доллары. Пять горизонтальных рядов, три вертикальных и три в глубину. Всего сорок пять пачек стодолларовых банкнот. Но это я уже потом сосчитала. В момент открытия я, конечно, считать не могла. Я лишь заметила, что один ряд слева состоял из наших денег – сторублёвок. Они также лежали в три слоя. Их я сосчитала первыми. Их было пятнадцать пачек… В каждой по сто сторублёвок… Сто пятьдесят тысяч рублей. Сто лет работы отчима.

Доллары я сосчитала минуту спустя. Сорок пять пачек по десять тысяч долларов… Четыреста пятьдесят тысяч долларов. Я не знала тогда, насколько это много. Но даже если один доллар равен одному рублю – это космическая сумма.

С краю дипломата лежал еще небольшой пакетик, в котором находился какой-то белый порошок. Такой пакетик я видела в кино. В пакетике, скорее всего, были наркотики.

Какое-то время я сидела перед дипломатом со спущенными трусами и не знала, что делать. Первая мысль была положить его обратно. Это же не моё, а сумма такая огромная, что хозяин дипломата ну очень сильно расстроится, когда не найдет его на месте. Почти сразу эту мысль сменила другая: взять пачечку-другую и жить припеваючи до конца своих дней.

Но вдруг я вспомнила лес. Я вспомнила пьяную Агапову, пинающую мою сумку, ржущую Орловскую с моей зелёной юбкой в руках, Макса, трахающего эту мерзкую корову, а потом рассказавшего ей мою тайну, которую я доверила только ему. Я представила всех этих жалких людишек и посмотрела на дипломат. За одно мгновение между мной и ими образовалась пропасть. Они остались на её дне, а я вознеслась к небесам. Я – королева! Я золотая, баснословно, нечеловечески богатая, настолько богатая, что в сравнении со мной они – нищие у церкви, алкаши, собирающие объедки у помойки. И я так отчетливо это ощутила, что решение пришло само собой и окончательно.

Я расстегнула ту самую спортивную сумку, которую два часа назад пинали ногами, и переложила в нее все деньги. Пакет с порошком я трогать не стала. Я закрыла дипломат и засунула его под плиту.

Кругом была тишина. Я натянула салатовую юбку поверх джинсовой, чтобы не нервировать мать, и осторожно вышла на дорогу. Рядом со стройкой никого не было. Я, поглядывая по сторонам, быстро зашагала к дому.

- Господи, на кого ты похожа! – всплеснула руками мать, когда я вошла в квартиру.

Да, юбка с запахом маринованных огурцов и мятая белая сорочка, вываленная в зеленой траве, с пятнами засохшей спермы, не прибавляли мне очарования.

- Иди-ка переоденься и у нас будет с тобой очень серьёзный и неприятный разговор, - продолжила мать металлическим голосом.

Я удивилась. Что еще не так… И тут до меня дошло: деньги! Они обнаружили пропажу и поняли, что никто, кроме меня их взять не мог. Быстро, однако... Еще утром я с содроганием думала о той минуте, когда меня уличат в воровстве, а мне нечего будет возразить и придётся признаваться в таком позоре. Но меня тогда грела перспектива стать возлюбленной моего кумира, а после его предательства этот мой страшный поступок терял смысл. Еще утром… Но не теперь. А теперь у меня была другая задача: пробраться в комнату матери и положить одну из сторублёвок, которыми была набита моя сумка, обратно в шкатулку.

Мать и отчим пребывали на кухне. Я прошла в свою комнату, вынула из сумки купюру, а сумку затолкала под кровать. Не переодеваясь, я бесшумно метнулась через коридор в материны апартаменты и быстро положила в шкатулку сто рублей, но не сверху, а в диплом отчима об окончании какого-то института, который лежал вторым по счёту под материным паспортом.

Вернувшись в свою комнату, я сняла грязные шмотки и, накинув халат, села, как ни в чём не бывало, за письменный стол читать учебник химии. Через пять минут в комнату заглянула голова матери.

- Валерия, пойдём…

Я состроила удивлённо-недовольное лицо и проследовала за матерью на кухню.

- Садись, - мать кивнула на табуретку, которая стояла в центре кухни, как табуретка в кабинете у следователя, на которой он допрашивает самых отвратительных воров и насильников.

- Зачем ты взяла деньги?

- Какие деньги?! – я выпучила глаза.

- Так, давай без театра, - раздраженно отреагировала мать, - имей смелость признаться.

- Да ладно тебе, ну что ты, вдруг всё-таки не она взяла, - вступился добрый отчим.

- А кто, ты?! Или я?! Не надо её защищать, мы уже обсудили это! - истерично перебила его мать. – Валерия, зачем тебе такие деньги? Чем ты таким занимаешься, что начала воровать из дома?

- Что за бред! – продолжала удивляться я, – вы можете объяснить? – внутри меня всё пело от предчувствия долгих и унизительных извинений со стороны родителей. Мать закатила глаза к потолку, готовая взорваться. Но отчим вовремя вмешался.

- В шкатулке с документами лежало сто рублей, - спокойно сказал он, - теперь их там нет. Мы их точно не брали. Куда они могли деться?

- Я их тоже не брала, - ответила я, – если и вы их не брали, значит, они в шкатулке.

- Ты нас за дураков держишь?! – раздражённо взвизгнула мать, - мы там всё посмотрели.

- У вас там такой бардак… - посетовала я.

- Они лежали сверху! – крикнула мать, - при чём тут бардак!

- Значит, когда вы доставали какой-нибудь документ, они переместились или вообще выпали.

- Тебе не стыдно? – не удовлетворилась моей версией мать, – ты издеваешься над нами? Неужели у тебя не хватает совести и порядочности признаться? Выдумываешь всякую чушь.

- Ну, может, и правда упали, - робко вставил отчим.

- Теперь ты издеваешься? – гавкнула на него мать, - полдня ползал по полу, искал, еще хочешь поискать?

- Да в шкатулке они, - спокойно заключила я, - давайте внимательнее посмотрим и всего делов.

- Ну, пойдём, посмотрим, - полная решимости расстрелять меня в случае их отсутствия ответила мать.

Мы втроём вошли в комнату, мать сняла со шкафчика шкатулку и поставила её на стол.

- Вот здесь они лежали, - раздражённо начала она, - вот мой паспорт, - она вынула паспорт и бросила его на стол, - вот диплом, вот…

- А в дипломе что? – я указала пальцем на маленький торчащий краешек цветной бумаги.

Мать открыла диплом отчима.

- О господи… Вот они… - выдохнула она.

- Как же ты смотрела? – возмутился отчим.

- А ты как смотрел?! – огрызнулась мать, – ну слава богу, нашлись… У меня отлегло прям…

- Я могу идти? – с убийственным равнодушием сказала я.

Мать и отчим молчали. Я спокойно и гордо удалилась. Через минуту ко мне в комнату раздался стук и вслед за ним вошёл отчим. Он обнял меня за плечи.

- Обижаешься? – спросил он.

- Ой, что на вас обижаться, - махнула я рукой.

- Ты прости, - и он погладил меня по голове.

Тут влетела мать.

- А ты знаешь, почему мы подумали именно на тебя? – она пыталась говорить строго.

- Потому что у меня джинсовая миниюбка…

- Не паясничай, - уже совсем спокойно сказала мать, - а лучше подумай.

Я кивнула и продолжила читать химию. Я знала, что матери нужно время, чтобы придти в себя, и тогда она замучает меня извинениями. В общем, всё было банально и знакомо и потому не очень интересно. Всю меня сейчас охватила страсть к моей сумке, заныканной под кроватью. Видимо, я тоже пришла в себя после первого потрясения от увиденной суммы, и сейчас наступил следующий виток восприятия новой реальности. Сотни тысяч рублей и долларов улеглись в моей голове, стали частью моего сознания.

И я почувствовала, что изменилась… Из зашуганной второсортной девочки я за несколько минут превратилась в очень взрослую, спокойную, немного высокомерную особу. Детство куда-то испарилось, прежней Леры больше не было… Это произошло так быстро, что не могло не вызвать у меня легкого удивления. Представляя мысленно кучу денег, хозяйкой которой я теперь являлась, я остро ощутила, что весь мир лежит у моих ног.