Жанна Просекко Донская Отрада

— Ты видела? — спросил он.

— Видела.

— Я отпустил их. Всех. Даром. Землю отдал.

— Зачем?

Он помолчал. Потом ответил:

— Потому что ты была права. Я — пустой. Я жил, не думая ни о ком, кроме себя. А ты… ты заставила меня вспомнить, что есть что-то ещё.

— Я ничего не делала.

— Ты просто была. Этого достаточно.

Он подошёл к ней. Взял её руку. Его пальцы были холодными — он стоял на ветру уже больше часа.

— Князь приезжал, — сказала Алена.

Дмитрий напрягся.

— Знаю. Видел его коляску.

— Он предлагал мне уехать.

— И что ты ответила?

Алена посмотрела ему в глаза. В них было всё: страх, надежда, ярость, любовь. Всё смешалось.

— Я осталась, — сказала она.

Он выдохнул. Медленно, как будто держал воздух в груди всё это время. Потом притянул её к себе и обнял. Крепко, так, что у неё хрустнули кости.

— Спасибо, — прошептал он в её волосы.

— Не благодари. Я ещё не решила.

— Всё равно. Спасибо.

Они простояли так несколько минут. Потом он отстранился.

— Идём в дом. Ты замёрзла.

— А вы?

— Я привык.

Они вошли. В столовой было тепло — натопили с утра. Алена села за стол, и Матрёна принесла ей чаю. Дмитрий сел напротив. Он всё ещё был бледен, и на скуле темнел синяк — след от удара, который он нанёс Владимиру.

— Вы ударили его, — сказала Алена, глядя на синяк.

— Он это заслужил.

— Он хотел меня спасти.

— Он хотел тебя забрать. Это разные вещи.

Алена не стала спорить. Она устала. Слишком много всего случилось за эти дни. Она пила чай и смотрела на него — на его руки, на его лицо, на то, как он хмурится, когда думает. И понимала, что осталась не потому, что некуда идти. А потому, что хотела быть здесь. С ним.

— Что теперь будет? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он честно. — Я отпустил крестьян. Имение без них — ничто. Я разорён. Совсем. Долги остались, а доходов не будет.

— Зачем вы это сделали?

— Я уже сказал.

— Скажите ещё раз.

Он поднял на неё глаза.

— Потому что я люблю тебя.

Алена замерла. Эти слова — простые, короткие — ударили сильнее, чем всё, что он говорил раньше. Она смотрела на него и не знала, что ответить. Она не привыкла к таким словам. Никто никогда не говорил ей этого. Ни отец — он был слишком занят своей тоской. Ни Зарубин — он хотел только её тело. Ни князь — он говорил о любви, но это была не любовь, а желание спасти.

А Дмитрий сказал это просто. Как факт. Как погоду.

— Вы не можете меня любить, — сказала она. — Я крепостная. Я никто.

— Ты — Алена. Этого достаточно.

— Нет.

— Достаточно, — он поднялся, обошёл стол, сел рядом с ней. Взял её руку. — Послушай. Я не знаю, что будет завтра. Может, меня посадят в долговую тюрьму. Может, убьют на дуэли. Может, я умру от холеры. Но пока я жив — ты будешь со мной. Не как крепостная. Не как вещь. Как женщина, которую я люблю. Это всё, что я могу тебе дать.

Алена смотрела на его руку, держащую её руку. На его пальцы, покрытые мозолями от сабли и поводьев. На тонкую царапину на костяшке — след от сегодняшней драки. И чувствовала, как внутри что-то тает. Что-то, что она так долго держала в кулаке.

— Я не знаю, что такое любовь, — сказала она честно.

— Я тоже. Но, кажется, это она.

Он наклонился и поцеловал её. Медленно. Нежно. Как будто она была чем-то хрупким. Алена закрыла глаза и ответила. Её рука поднялась и легла ему на затылок. Она чувствовала его дыхание, его тепло, его запах. И понимала, что пропала. Окончательно. Безнадёжно.

Ночью они снова были вместе. На этот раз медленнее, тише. Он целовал её долго, как будто запоминал каждую родинку, каждый изгиб. Она отвечала — сначала робко, потом всё смелее. И когда всё закончилось, она лежала в его объятиях и слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Как у человека, который наконец нашёл то, что искал.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он.

— Я не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал её в лоб. Алена закрыла глаза и провалилась в сон. Впервые за долгое время — без кошмаров.

Утром её разбудил стук копыт. Она открыла глаза. Дмитрия рядом не было. Она подошла к окну и замерла.

Во дворе стояли три всадника в военной форме. Один из них — в офицерском мундире с аксельбантами — держал в руке бумагу. Дмитрий стоял перед ним, и его лицо было белым, как мел.

Алена быстро накинула платье и выбежала на крыльцо. Офицер говорил громко, чётко:

— Граф Дмитрий Воронцов! По указу Его Императорского Величества вы арестованы за убийство управляющего Ивана Прокофьева. Сдайте оружие.

Дмитрий не двинулся. Он смотрел не на офицера. Он смотрел на Алену. И в его глазах была не злость, не страх. Только сожаление.

— Кто донёс? — спросил он.

Офицер усмехнулся.

— Князь Левашов. Вчера вечером. Он лично подал рапорт в губернское правление.

Алена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Владимир. Тот, кто говорил о любви. Тот, кто хотел спасти. Он донёс. Из мести. Из ревности. Из злости. И теперь Дмитрий стоял перед солдатами, и его руки заводили за спину.

— Не смейте! — крикнула Алена и бросилась вперёд. Но её перехватил второй солдат.

— Отойдите, барышня. Не мешайте.

— Это ложь! Он не убивал! Я знаю!

Дмитрий посмотрел на неё. Впервые за всё время — мягко, почти нежно.

— Не надо, — сказал он тихо. — Всё равно не поверят.

— Но это ложь!

— Неважно. — Он улыбнулся. Криво, горько. — Уходи. Забирай вещи и уходи. Пока можешь.

— Я не уйду!

— Уйди, Алена. Прошу тебя.

Солдаты повели его к коляске. Он не сопротивлялся. Только обернулся один раз. Посмотрел на неё — долго, как будто прощаясь навсегда. И сел в экипаж.

Коляска тронулась. Алена осталась стоять на крыльце. Ветер трепал её волосы, но она не замечала. Внутри всё онемело. Пустота. Холод. И где-то глубоко — ненависть. К князю. К Императору. Ко всему миру.

Она медленно повернулась и пошла в дом. В комнату Дмитрия. Открыла шкаф. Нашла его старый сюртук. Прижала к лицу. Пахло табаком и им. Она стояла так долго, пока не услышала за спиной шаги.

Обернулась.

На пороге стояла Матрёна. Бледная, с трясущимися губами.

— Барышня, — прошептала она. — Там это… Князь приехал. Опять. Говорит, хочет с вами поговорить.