Жанна Просекко Донская Отрада

Глава 4. Управляющий

Иван Прокофьич вошёл, и в комнате сразу стало тесно.

Он был невысок, но широк в кости, с крепкими плечами и короткой шеей, которая переходила в круглый, как тыква, затылок. Его сюртук из тёмно-серого сукна лоснился на локтях, а сапоги, хоть и чищенные, были стоптаны набок. Он держал свечу в руке, и пламя дрожало, бросая на его лицо неровные тени. Маленькие глазки, окружённые сетью морщин, бегали — то по стенам, то по Алене, то по двери, которую он предусмотрительно прикрыл.

— Чего вам? — повторила Алена, отступая на шаг.

— Тише, барышня, тише, — зашептал он, ставя свечу на стол. — Я же сказал — помочь пришёл. Ты не думай, я не враг.

— Вы управляющий графа. Какой же вы мне друг?

Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, как трещина на глиняном горшке.

— Управляющий — да. А друг — это кто как. Я, может, и графа не больно-то жалую. И его — тоже.

Алена молчала. Она не понимала, чего от него ждать, и это было хуже всего. С Дмитрием было ясно: он хотел её тело и, может быть, что-то ещё, чего она не могла разгадать. А этот — был как болото: вроде тихо, а под каждым шагом — трясина.

— Сядь, — сказал Иван Прокофьич, кивая на кровать. — Разговор долгий.

— Я постою.

— Как хочешь.

Он отошёл к окну, приоткрыл ставню и выглянул в темноту. Потом повернулся.

— Ты, Алена, девка умная. Сама видишь, что тут к чему. Граф твой — человек лихой, но не хозяин. Он в Воронцовке живёт год, а толку — ноль. Долги, карты, бабы. Скоро его имение с молотка пойдёт. А мне что делать? Я тут двадцать лет управляющим. При отце его был, при деде. Я эту землю знаю лучше, чем он свою спальню.

— Мне-то что с того? — спросила Алена.

— А то, что я тебе помочь могу. И ты мне.

Он снова подошёл ближе. Слишком близко. Алена почувствовала запах лука и перегара, смешанный с чем-то кислым — потом или старой одеждой.

— Граф тебя не отпустит. Ты это знаешь. И князь твой не поможет — не по чину ему с Воронцовым тягаться. А вот я могу.

— Как?

— Вольную достану. Через канцелярию. Подделаю бумаги — никто не отличит. И выведу тебя отсюда так, что никто не хватится. Только ты мне за это заплатишь.

Алена смотрела на него, и внутри всё холодело.

— Чем? — спросила она, хотя уже знала ответ.

Иван Прокофьич улыбнулся. Широко, сально.

— А ты догадливая, — сказал он. — Люблю таких.

Он протянул руку, чтобы коснуться её волос, но Алена отшатнулась.

— Не трогайте меня.

— Не дёргайся, — прошипел он, и в его голосе вдруг прорезалась злоба. — Я тебе не граф. Меня не обманешь. Ты тут никто. Крепостная. Хоть сто раз дворянская дочка — всё равно раба. И если я скажу графу, что ты мне предлагала себя за вольную, — он поверит. Поверь мне, поверит.

Алена почувствовала, как её охватывает холод. Не от страха перед этим человеком — от унижения. Он был прав. Он мог сказать Дмитрию что угодно, и никто не стал бы разбираться. Она — крепостная. Её слово ничего не стоило.

— Убирайтесь, — произнесла она тихо.

— Уйду, — ответил он. — Но ты подумай. Времени у тебя мало. Как только графу откажут в отсрочке по долгам — всё, пиши пропало. И тебя продадут. Может, в бордель. Может, ещё куда похуже. А со мной — уедешь. Не в Париж, конечно, но в Воронеже проживёшь не хуже барыни.

Он взял свечу и направился к двери. У порога обернулся.

— И запомни: если графу скажешь — пожалеешь. Я не злой, но меня не зли.

Он вышел. Дверь закрылась тихо, почти беззвучно. Алена осталась стоять посреди комнаты, прижимая руки к груди. Её трясло. Она села на кровать, обхватила колени и закрыла глаза. В голове билась одна мысль: «Что делать? Что делать?»

Утром она не вышла к завтраку. Сказалась больной — сослалась на головную боль, на слабость. Жюстина? Нет, здесь не было Жюстины. Здесь была девка Матрёна, которая принесла ей чашку чая и сказала, что барин велел узнать, как она. Алена ответила, что ей лучше, и осталась лежать.

Она думала. Всё утро — думала.

Она не могла согласиться на то, что предлагал управляющий. Не могла даже представить, что этот сальный человек коснётся её. Но и оставаться здесь тоже было невыносимо. Дмитрий — со своими руками, своим голосом, своим взглядом, от которого она теряла голову. Князь — с его барской заботой, которая казалась ей такой же фальшивой, как и всё вокруг. И этот дом, эти стены, этот воздух, пропитанный чужим табаком и чужими грехами.

Она встала, подошла к окну. Внизу, во дворе, кучер чистил лошадь. Прачка развешивала бельё. Всё было как обычно. Но между ней и этим обычным миром стояла стена. Стена, которая была выше любых стен.

К вечеру она вышла в сад. Тот же сад, та же беседка. Но теперь там кто-то был.

Дмитрий сидел на скамье, откинувшись на спинку, и смотрел в небо. В руке у него была бутылка вина, уже наполовину пустая. Услышав шаги, он повернул голову.

— Пришла, — сказал он, и в голосе его не было ни удивления, ни насмешки. Просто констатация.

— Вы меня ждали? — спросила она.

— Нет. Я просто сижу здесь каждый вечер. Это единственное место, где тихо.

Она помедлила, потом подошла и села на другой конец скамьи. Между ними осталось пространство, но и его было слишком мало.

— Ты сегодня не выходила, — сказал он.

— Не хотелось.

— Тебя кто-то обидел?

Она посмотрела на него. В его глазах — светлых, усталых — было что-то, похожее на беспокойство. Настоящее или притворное — она не знала. Но в этот момент ей было всё равно.

— Ваш управляющий, — произнесла она. — Иван Прокофьич. Он приходил ко мне ночью.

Дмитрий медленно повернул голову. Вино в бутылке дрогнуло.

— Что он хотел?

— Предлагал вольную. За услугу.

Алена сказала это спокойно. Она не стала уточнять, какую услугу. В этом не было нужды. Дмитрий понял. Его лицо не изменилось, но рука, державшая бутылку, сжалась так, что костяшки побелели.

— И что ты ответила? — спросил он.

— Что я не вещь. Ни ваша, ни его.

Он долго молчал. Потом поднялся. Отошёл на несколько шагов, остановился, глядя в темноту.

— Ты правильно сделала, что сказала мне, — произнёс он.

— Я не вам сказала. Я просто сказала.

— Всё равно.

Он повернулся к ней. В его глазах больше не было усталости. Была ярость — тихая, сдержанная, но от этого ещё более страшная.

— Я разберусь с ним.

— Не надо. Я сама.

— Это не твоё дело. Он мой управляющий. Он посмел прийти к тебе ночью, в моём доме. Это моё дело.

Алена встала.

— Вы не понимаете. Я не хочу, чтобы вы за меня решали. Я не хочу, чтобы вы защищали меня. Я не хочу быть вашей.

— А чьей ты хочешь быть? — он шагнул к ней, и голос его стал ниже. — Его? Князя?

— Ничьей.

— Так не бывает.

— Бывает. Я уже была ничьей. Когда отец умер, я осталась одна. Никто меня не защищал. И я выжила. Сама.

Он смотрел на неё, и в его взгляде что-то менялось. Ярость уступала место чему-то другому. Может быть, уважению. А может — чему-то, чему она не хотела давать названия.

— Хорошо, — сказал он вдруг. — Хочешь сама — делай сама. Но если он ещё раз подойдёт к тебе — скажи мне. Я не потерплю.

Он развернулся и ушёл. Бутылка осталась стоять на скамье, наполовину пустая. Алена смотрела ему вслед, и в груди у неё было странное чувство — не благодарность, не злоба, а что-то среднее. Что-то, чего она не могла понять.

Она вернулась в дом и легла. Но сон не шёл. Она лежала, глядя в потолок, и думала об Иване Прокофьиче. О его словах. О его руках. О том, как он улыбался, когда говорил, что она — раба.

И где-то глубоко внутри, под слоем страха и унижения, начинало разгораться что-то другое. Холодное. Твёрдое. Как сталь.

Утром Ивана Прокофьича нашли в конюшне. Он лежал лицом в соломе, и из-под его головы растекалась тёмная лужа. Рядом валялась бутылка. Все решили — напился и упал, ударился о стойло. Но когда Алена увидела его тело, она заметила на его шее тонкую багровую полосу. Как от верёвки. И в этот момент она подняла глаза и увидела в дверях конюшни Дмитрия. Он смотрел на неё в упор. И в его взгляде не было ни сожаления, ни раскаяния. Только холод.

Глава 5. Первая трещина

Алена не спала всю ночь.

Она лежала в темноте, уставившись в потолок, и перед её глазами снова и снова всплывала багровая полоса на шее управляющего. Тонкая, ровная, как след от верёвки. Она видела такие следы раньше — в детстве, когда в их деревне вешали конокрада. Тогда ей было восемь, и отец запретил ей смотреть. Но она всё равно подсмотрела. И запомнила.

Значит, Дмитрий. Значит, он сделал это. Ради неё. Или ради себя. Она не знала, что хуже.

Утром она вышла к завтраку. В столовой уже сидел Дмитрий — свежий, выбритый, в белоснежной рубашке. Он пил кофе и читал какую-то бумагу. Услышав шаги, поднял голову.

— Доброе утро, — сказал он ровно, будто ничего не произошло.

— Доброе, — ответила Алена и села напротив.

Она не притронулась к еде. Только смотрела на него. Он тоже смотрел — спокойно, без тени вины. И от этого спокойствия ей становилось страшно.

— Вы его убили, — сказала она тихо.

Дмитрий отложил бумагу. Взял чашку. Сделал глоток. Поставил на место.

— С чего ты взяла?

— Я видела след на шее. От верёвки.

— Может, он сам.

— Вы не верите в это.

Он усмехнулся. Но невесело.

— Какая разница, кто это сделал. Он получил то, что заслужил. Он пришёл к тебе ночью. Он угрожал. Он был мразью.

— Это не вам решать.

— В моём доме — мне.

Алена сжала вилку. Внутри всё кипело. Она хотела закричать, ударить его, что-то разбить. Но вместо этого просто отложила приборы и встала.

— Я не могу здесь больше находиться, — сказала она.

— Сиди.

— Нет.

Она вышла из столовой, не оборачиваясь. Он не пошёл за ней. Она слышала, как за спиной звякнула чашка — резко, с силой. Но шагов не было.

Она выбежала в сад. Душный воздух ударил в лицо, но легче не стало. Она шла по дорожке, не разбирая куда, и слёзы — злые, обжигающие — катились по щекам. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он сделал. Ненавидела за то, что теперь она была ему обязана. Ненавидела за то, что где-то глубоко, под всем этим ужасом, она чувствовала облегчение. И это было самое страшное.

Она остановилась у старого дуба, прислонилась к стволу и закрыла глаза. Долго стояла так, пока слёзы не высохли. Потом вытерла лицо рукавом и пошла назад.

К дому.

К нему.

Дмитрий ждал её на крыльце. Он сидел на ступенях, вытянув ноги, и курил. Увидев её, он не встал. Только смотрел, как она подходит.

— Вернулась, — сказал он.

— Я никуда не ушла.

— Могла.

Она села рядом. Не касаясь, но близко. Он протянул ей платок. На этот раз она взяла.

— Я не знаю, что мне с вами делать, — сказала она честно.

— И я не знаю.

Они сидели молча. Над ними кружила оса, жужжала, билась о перила. Пахло нагретым деревом и табаком.

— Он собирался продать тебя, — произнёс Дмитрий вдруг. — Управляющий. У него уже был покупатель. Один помещик из Тамбова, известный любитель молоденьких. Он хотел тебя. За большие деньги. Иван Прокофьич собирался подделать бумаги и вывезти тебя тайно. Я узнал об этом утром.

Алена медленно повернула голову.

— Откуда?

— От его помощника. Мальчишка испугался, когда увидел тело. И всё рассказал.

Она молчала. Значит, управляющий не врал. Он действительно мог её вывезти. Только не для свободы. Для продажи. И Дмитрий узнал. И убил. Не из ревности. Из-за денег? Или из-за неё?

— Вы убили его, потому что он хотел меня продать? — спросила она.

— Я убил его, потому что он посмел распоряжаться тобой, — ответил Дмитрий, и в его голосе впервые за всё утро появилась эмоция — злая, жёсткая, настоящая. — Ты моя. Никто не смеет тебя трогать. Ни он, ни тамбовский помещик, ни князь Левашов, ни сам чёрт.

Он смотрел на неё, и в его глазах горело то самое пламя — опасное, собственническое, безумное. Алена понимала, что должна испугаться. Но не испугалась. Вместо страха внутри поднималось что-то другое — тёмное, жаркое, непонятное.

— Вы не можете владеть мной, — сказала она тихо.

— Могу.

— Нет.

— Могу, — он подался вперёд, и их лица оказались совсем близко. — Потому что ты сама этого хочешь.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что это ложь, что она ненавидит его, что мечтает о свободе. Но слова застряли в горле. Потому что где-то в самой глубине, под слоем злости и страха, было что-то, что тянулось к нему. Не к графу. Не к барину. А к нему — к мужчине, который убил за неё.

— Я не хочу, — прошептала она.

— Хочешь.

Он наклонился и поцеловал её. Не грубо, не требовательно, как в первый раз, а медленно, почти нежно. Его губы были тёплыми, и от них пахло кофе и табаком. Алена замерла. Внутри всё сжалось, потом разлилось теплом. Она не ответила на поцелуй, но и не оттолкнула. Просто стояла, чувствуя, как подгибаются колени.

Он отстранился первым. Посмотрел на неё, и в его глазах было что-то новое — не торжество, не похоть, а растерянность.

— Прости, — сказал он вдруг. — Я не должен был.

Он встал и ушёл в дом, оставив её одну на крыльце. Алена сидела, прижав пальцы к губам, и чувствовала, как по щекам снова текут слёзы. Но это были другие слёзы. Не злые. Просто слёзы.

Вечером приехал князь.

Он появился неожиданно, как и в первый раз, — на той же коляске, в том же безупречном сюртуке. Но теперь в его облике было что-то тревожное. Он не улыбался. Его тёплые глаза смотрели настороженно, и когда он увидел Алену на крыльце, в них мелькнуло облегчение.

— Жива, — сказал он, подходя. — Слава Богу.

— А что мне сделается, князь? — спросила Алена.

— Мне донесли, что в Воронцовке произошло несчастье. Управляющий погиб.

— Погиб, — подтвердила Алена, не отводя глаз.

— Граф здесь?

— У себя. В кабинете.

Владимир кивнул и направился в дом. Алена осталась на крыльце. Через минуту из кабинета донеслись голоса — сначала ровные, потом всё громче. Она не разбирала слов, но слышала, как Дмитрий что-то резко бросил, и как Владимир ответил ему тем же. Потом хлопнула дверь, и на крыльцо вышел князь. Его лицо было бледным, а губы сжаты в тонкую линию.

— Уезжаю, — сказал он Алене. — Но я вернусь. И на этот раз я не буду спрашивать разрешения.

Он взял её руку и поднёс к губам. Поцелуй был долгим, почтительным, но в нём чувствовалась сила.

— Если вам будет грозить опасность, — произнёс он тихо, — пришлите мне знак. Я приеду.

— Какой знак?

— Любой. Просто дайте знать.

Он сел в коляску и уехал. Алена смотрела ему вслед, и в груди у неё было странное чувство — как будто её разрывают на две части. Одна тянулась к Дмитрию — тёмному, опасному, но живому. Другая — к Владимиру — светлому, надёжному, но чужому.

Она вернулась в дом и поднялась к себе. Но не успела закрыть дверь, как на пороге появился Дмитрий. Он был бледен, и на скуле у него наливался синяк.

— Он тебя касался, — сказал он, и это был не вопрос.

— Он поцеловал мне руку.

— Я видел.

— Это ничего не значит.

— Значит, — он шагнул к ней, и голос его стал глухим. — Всё, что тебя касается, значит.

Она смотрела на него — на его синяк, на его бешеные глаза, на его сжатые кулаки. И вдруг поняла: он ревнует. Не как хозяин к вещи. Как мужчина к женщине.

— Вы ударили его? — спросила она.

— Я ударил бы его ещё раз, если бы он не уехал.

— Вы с ума сошли.

— Возможно.

Он подошёл ещё ближе. Теперь между ними не было ни фута.

— Я не могу тебя отпустить, — произнёс он тихо. — Не могу. Ты — как болезнь. Как огонь. Я знаю, что сгорю, но не могу остановиться.

Алена смотрела на него, и внутри у неё что-то рушилось. Стена, которую она выстроила, дала трещину. И в эту трещину хлынуло всё: злость, желание, страх, ненависть, — всё смешалось в один обжигающий поток.

— Я вас ненавижу, — прошептала она.

— Знаю.

— Я хочу уйти.

— Знаю.

— Но не могу.

Он замер. Смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось. Что-то тёмное, страшное, но в то же время — живое.

— Почему? — спросил он.

— Потому что вы — первый, кто сделал для меня что-то. Не для себя. Для меня. Вы убили за меня. И я не знаю, как с этим жить.

Он поднял руку и коснулся её щеки. Алена закрыла глаза. Его ладонь была тёплой, и она не отстранилась. Стояла, чувствуя, как по коже разливается тепло.

— Останься, — сказал он. — Не как крепостная. Не как вещь. Просто останься.

— Я не могу обещать.

— Я не прошу обещаний. Просто останься. Сегодня. Сейчас.

Она открыла глаза. Посмотрела на него — на его усталое, красивое, бешеное лицо. И вдруг поняла, что не хочет уходить. Не потому, что некуда. А потому, что не может.

— Хорошо, — прошептала она. — Сегодня.

Он наклонился и поцеловал её. На этот раз она ответила. Сначала робко, потом всё смелее. Её руки легли ему на грудь, ощутив под тканью рубашки быстрое биение сердца. Он обнял её за талию, притянул к себе. Поцелуй стал глубже, жарче. Она почувствовала, как его пальцы расстёгивают пуговицы на её платье.

— Скажи «нет», — прошептал он, не отрываясь от её губ. — Скажи, и я остановлюсь.

Она не сказала.

Платье соскользнуло на пол. Его руки скользили по её телу, и от каждого прикосновения по коже пробегали мурашки. Он поднял её на руки и отнёс на кровать. Лёг рядом, не отпуская. Его губы спустились к её шее, к ключицам, к груди. Алена выгнулась, вцепившись в простыни, и тихо застонала.

— Ты моя, — шептал он между поцелуями. — Моя. Моя.

— Нет, — выдохнула она.

— Моя.

Он вошёл в неё медленно, и она вскрикнула — не от боли, а от чего-то другого, что разлилось по всему телу. Он двигался ритмично, и с каждым толчком она чувствовала, как стена рушится, как исчезает всё — ненависть, страх, гордость. Остаётся только он. Только его руки. Только его дыхание. Только его шёпот.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она открыла глаза. Их взгляды встретились. И в этот момент она поняла, что пропала. Что бы ни случилось дальше — она уже не сможет его забыть. Никогда.

Когда всё закончилось, он лежал рядом, обнимая её. Алена прижалась к его груди, слушая, как бьётся его сердце. За окном пели цикады. В доме было тихо.

— Я не отпущу тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— И я не отдам тебя никому. Ни князю, ни Императору, ни Богу.

— Я знаю.

— Ты боишься?

— Нет.

Это было правдой. Впервые за долгое время она не боялась. Она не знала, что будет дальше. Не знала, чем всё это закончится. Но сейчас, в эту минуту, ей было всё равно.

Она закрыла глаза и провалилась в сон.

Клиффхэнгер: Утром её разбудил шум. Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Дмитрия рядом не было. Она приподнялась на локте, прислушалась. Голоса во дворе — громкие, злые. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Она встала, накинула платье и подошла к окну.

Внизу, у крыльца, стояла толпа. Крестьяне. Мужики с кольями, бабы с детьми. И в центре — Дмитрий. Он держал в руке бумагу и что-то читал. Алена не слышала слов, но видела, как люди падают на колени. Как кто-то крестится. Как баба с ребёнком на руках громко голосит.

Дверь в её комнату отворилась. На пороге стояла Матрёна — бледная, с трясущимися руками.

— Барышня, — прошептала она. — Беда. Барин сейчас объявил, что отпускает всех крестьян на волю. Всех. Даром. Землю отдаёт. Люди с ума сходят. Не верят. А он говорит: «Идите. Вы свободны».

Алена замерла. Она смотрела на Дмитрия — там, внизу, в гуще толпы. На его лицо, бледное, но спокойное. И понимала, что он сделал это не для них. Не для себя. Для неё.

Она сделала шаг к двери. И в этот момент за спиной послышался голос:

— Алена.

Она обернулась. В дверях, ведущих на чёрную лестницу, стоял Владимир Левашов. Он был в дорожном платье, с пистолетом за поясом. И в его глазах не было ни тепла, ни улыбки. Только холодная решимость.

— Одевайтесь, — сказал он. — Мы уезжаем. Немедленно.

Глава 6. Выбор

Алена стояла на пороге, и время будто остановилось.

Перед ней — Владимир, в дорожном сюртуке, с пистолетом за поясом, с лицом человека, который уже принял решение. За окном — Дмитрий, в гуще крестьянской толпы, с бумагой в руке, с голосом, который она слышала даже сквозь стекло. Два мужчины. Два мира. И она — между ними.

— Одевайтесь, — повторил Владимир. — У нас мало времени.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, не двигаясь с места.

— Спасаю вас.

— От чего?

— От него.

Алена посмотрела в окно. Дмитрий всё ещё говорил с крестьянами. Он не знал, что происходит наверху. Не знал, что в его доме, на чёрной лестнице, стоит человек, который пришёл забрать его женщину.

— Я никуда не поеду, — сказала она.

Владимир нахмурился.

— Вы не понимаете. Он опасен. Он убил человека. Вы видели след на шее управляющего? Это он.

— Я знаю.

— И всё равно остаётесь?

— Да.

Владимир шагнул в комнату. Закрыл за собой дверь. В его глазах мелькнула боль — настоящая, глубокая, как трещина во льду.

— Алена, — произнёс он тихо, — я люблю вас. С первого взгляда. Я не могу смотреть, как вы гниёте в этом доме, с этим человеком. Он не достоин вас. Никто не достоин. Но я хотя бы попытаюсь дать вам то, чего вы заслуживаете.

— Свободу?

— Да. И дом. И имя. Я женюсь на вас. Не как на крепостной — как на равной.

Алена смотрела на него. Красивый. Благородный. Честный. Всё, что она должна была хотеть. Всё, что ей предлагали — на блюдечке, с поклоном. И всё это было не то.

— Князь, — сказала она, и голос её дрогнул, — вы хороший человек. Правда. Лучший, кого я встречала. Но я не могу поехать с вами.

— Почему?

— Потому что я не люблю вас.

Он замер. Эти слова ударили его сильнее, чем любой удар. Он отступил на шаг, и его лицо — всегда такое тёплое, такое открытое — вдруг стало старым.

— Вы любите его? — спросил он.

Алена молчала. Она не знала ответа. Или знала, но боялась произнести.

— Вы любите его, — повторил Владимир, и в его голосе не было злости. Только горечь. — Я так и знал. С самого начала. Когда увидел вас на крыльце — босую, в грубом платье, с этим взглядом. Вы смотрели не на меня. Вы искали его.

— Князь…

— Не надо. — Он поднял руку. — Я не в обиде. Я просто хотел вас спасти. Но, видимо, спасать нужно было не вас.

Он развернулся и пошёл к двери. У порога остановился.

— Если передумаете — я оставлю вам адрес. Мой дом всегда открыт.

Он вышел. Дверь закрылась тихо. Алена осталась одна. Она стояла посреди комнаты, прижимая руки к груди, и слушала, как внизу, во дворе, всё ещё гудит толпа. Потом подошла к окну.

Дмитрий всё ещё был там. Крестьяне окружили его плотным кольцом. Кто-то целовал ему руку. Кто-то плакал. Баба с ребёнком упала на колени и что-то говорила, глядя на него снизу вверх. А он стоял — прямой, спокойный, — и в его лице не было ни торжества, ни гордости. Только усталость.

Алена смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она вспомнила его руки. Его губы. Его шёпот: «Ты моя». И понимала, что не может уйти. Не потому, что он её не отпустит. А потому, что она сама не хочет.

Она отошла от окна, накинула платье и спустилась вниз.

Толпа начала расходиться. Крестьяне уходили — кто-то с песней, кто-то молча, кто-то всё ещё крестясь. Дмитрий стоял на крыльце, глядя им вслед. Услышав шаги, обернулся.