Жанна Просекко Донская Отрада

Глава 1. Выигрыш

Душный июльский вечер лип к телу, как мокрый шёлк.

В доме соседа-помещика пахло дешёвым табаком, кислым вином и мужским потом. Свечи в тяжёлых канделябрах чадили, и их дрожащий свет выхватывал из полумрака то багровое лицо хозяина, то блестящие от азарта глаза игроков, то груду смятых ассигнаций и золотых монет, сдвинутых на середину стола.

Граф Дмитрий Воронцов полулежал в кресле, небрежно перекинув руку через спинку. Ворот его рубашки был расстёгнут, волосы в беспорядке, но даже в этом пьяном угаре он выглядел так, что любая женщина, войди она сюда, забыла бы обо всех остальных мужчинах. Высокий, с резкими чертами лица, с ленивой, опасной грацией сытого хищника. В его светло-серых глазах не было ни азарта, ни веселья — только скука. Та самая глубокая, застарелая скука, которая толкает людей на безумства.

— Вам скучно, граф, — хохотнул хозяин, помещик Зарубин, вытирая пот со лба. — Ставки не радуют?

— Меня давно ничто не радует, — ответил Дмитрий, лениво тасуя карты. — Ни ставки, ни вино, ни ваши разговоры.

Зарубин обиженно засопел, но возразить не решился. С Воронцовым шутки плохи: за ним тянулась слава дуэлянта и человека, способного на всё.

Игра шла вяло. Дмитрий выигрывал без интереса, проигрывал без досады. Сосед, всё больше пьянея, сыпал глупостями, хвастался новыми приобретениями — то лошадьми, то крепостными. Дмитрий не слушал. Его мысли были далеко, в Петербурге, где осталась жизнь, которую он сам себе разрушил.

Но вдруг одно слово выдернуло его из забытья.

— …а девка-то какая! — разглагольствовал Зарубин. — Дочь дворянина и дворовой. Говорю вам, кровь сказывается. Гордячка, стерва, но красивая — сил нет. Я её из милости держу, а она, представьте, мне дерзит! Вчера при всех посмела сказать, что я «недостоин её отца». Каково?

Дмитрий медленно поднял глаза.

— И где же она?

— Здесь, — Зарубин махнул рукой. — В людской. Завтра выпорю. Буду учить смирению.

— Покажите, — произнёс Дмитрий, и в его голосе впервые за вечер появилась жизнь.

Алену привели через несколько минут.

Она вошла босая, в грубом сарафане, с распущенными тёмными волосами. Её запястья были перехвачены верёвкой — видно, чтобы не сопротивлялась. Но она держала голову так высоко, будто это не её привели как рабыню, а она сама вышла к гостям, оказав им милость.

Дмитрий вгляделся в её лицо и вдруг почувствовал, как что-то в груди сжалось. Нет, не от красоты — к красоте он привык. От ненависти, горевшей в её тёмных глазах. Такой ненависти он не видел уже много лет. Она была как удар хлыста — острая, очищающая, живая.

— Вот она, ваше сиятельство, — Зарубин подтолкнул Алену вперёд. — Полюбуйтесь.

Дмитрий поднялся. Медленно, не сводя с неё глаз, подошёл ближе. Алена не отступила. Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ни страха, ни мольбы. Только презрение.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Алена, — ответила она, и голос её прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой.

— Алена, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красиво.

— Не для вас, барин, — отрезала она.

Зарубин замахнулся, но Дмитрий перехватил его руку.

— Не трогайте, — произнёс он, не глядя на соседа. — Она моя.

В комнате повисла тишина. Все, кто был за столом, замерли. Алена наконец отвела взгляд — но не от страха, а от неожиданности.

— Ваша? — переспросил Зарубин. — Как это?

— Сыграем, — Дмитрий достал из кармана пачку ассигнаций и бросил на стол. — Ставка — она. Против всего этого.

Зарубин колебался. Деньги были большие, очень большие. Но и девка была особенная. Он сам положил на неё глаз, хоть и не признавался вслух.

— Идёт, — сказал он наконец.

Карты легли на стол. Свечи дрогнули от сквозняка. Дмитрий играл спокойно, почти лениво, но внутри него всё кипело. Он не сводил глаз с Алены, а она стояла, глядя прямо перед собой, и только побелевшие пальцы, сжатые в кулаки, выдавали её напряжение.

Последняя карта. Дмитрий вскрыл.

— Моя, — произнёс он.

Зарубин выругался. Алена не шевельнулась. Только ресницы её дрогнули.

Дмитрий поднялся и, не глядя на проигравшего, взял Алену за подбородок, заставляя поднять лицо.

— Смотри на меня, — тихо приказал он.

Она подняла глаза. В них было всё та же ненависть. Но теперь к ней примешалось что-то ещё — страх, который она изо всех сил старалась скрыть.

— Ты поедешь со мной в Воронцовку, — сказал Дмитрий. — И там мы узнаем, кто из нас кого сломает.

Алена ничего не ответила. Она стояла, глядя ему в глаза, и Дмитрий вдруг понял, что впервые за долгое время чувствует азарт. Настоящий, жгучий, как огонь.

Он отпустил её и повернулся к Зарубину.

— Велите снять с неё верёвки. И распорядитесь, чтобы приготовили экипаж.

— Но, ваше сиятельство... — начал было сосед.

— Вы слышали, — оборвал Дмитрий. — Она больше не ваша.

Зарубин заткнулся. Алена молчала, но её руки, освобождённые от верёвок, дрожали.

Когда Дмитрий вышел на крыльцо, ночная духота ударила в лицо, как влажная тряпка. Он вдохнул полной грудью и услышал за спиной её шаги.

— Думаете, я вам благодарна? — раздался её голос.

Он обернулся. Алена стояла в двух шагах, и в глазах её горел тот же огонь, что и в зале.

— Мне всё равно, — ответил он. — Ты моя. А благодарность я из тебя выбью, если понадобится.

— Попробуйте, — прошептала она.

И в этот момент Дмитрий, сам не зная зачем, сделал шаг к ней. Она не отступила. Он протянул руку и коснулся её волос — грубых, но мягких, как лён.

— Почему ты не боишься? — спросил он.

— Потому что уже мертва, — ответила она. — А мёртвых не страшно.

Он смотрел на неё, и где-то глубоко внутри, под слоем цинизма и скуки, впервые за много лет шевельнулось что-то живое. Он не знал, что это. Но знал одно: эта женщина не даст ему спокойной жизни.

— Посмотрим, — сказал он. — Посмотрим.

И, развернувшись, направился к экипажу. Она пошла следом, не оглядываясь на дом, где её только что проиграли.

Уже в карете, когда лошади тронулись, Дмитрий вытащил из кармана платок и, не глядя, протянул ей.

— Вытри лицо, — бросил он. — Ты похожа на мученицу.

Алена оттолкнула его руку.

— А вы — на палача.

Он усмехнулся.

— Значит, мы отлично подходим друг другу.

Карета катила по тёмной дороге, впереди был его дом. А вместе с ним — война, которая только начиналась.

Глава 2. Привоз в Воронцовку

Дорога до Воронцовки заняла чуть больше часа, но Алене он показался вечностью.

Она сидела в углу кареты, вжавшись в кожаное сиденье, и смотрела в окно. Мимо проплывали тёмные поля, сёла, спящие под душной июльской ночью, редкие огни в крестьянских избах. Граф молчал. Только раз он пошевелился, достал фляжку, сделал глоток и снова убрал. Алена не смотрела на него. Она чувствовала его присутствие каждой клеткой тела — тяжёлое, давящее, невыносимое.

Когда экипаж наконец остановился, она не сразу поняла, что они приехали. Вокруг было так темно, что только огромный чёрный силуэт дома вырисовывался на фоне неба. В окнах горели редкие свечи, и от этого Воронцовка казалась не жилым домом, а склепом.

— Приехали, — сказал Дмитрий, не глядя на неё. — Выходи.

Алена не пошевелилась. Тогда он сам открыл дверцу и подал ей руку. Она снова её не приняла. Спрыгнула на землю, ощутив босыми ногами прохладу гравия, и замерла, подняв голову к дому.

— Это теперь мой дом? — спросила она, и в голосе её прозвучала не то насмешка, не то горечь.

— Твой, — ответил Дмитрий. — Только не воображай, что ты здесь хозяйка.

— Я ничего не воображаю, барин. Я знаю своё место.

Он промолчал. Взял её за локоть — крепко, но без боли — и повёл к крыльцу.

Внутри было душно, несмотря на открытые окна. Пахло деревом, воском, старыми коврами и чем-то ещё, едва уловимым, — табаком, которым пропитались шторы. Слуги встретили их молча, с поклонами, но Алена ловила на себе их взгляды. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с любопытством, а кто-то — с презрением. Она шла, выпрямив спину, не опуская глаз.

Её привели в комнату на втором этаже. Небольшую, но чистую. Узкая кровать, сундук, стол с кувшином и тазом, окно, выходящее в сад. Дверь в конце коридора, как она успела заметить, вела в хозяйскую спальню.

— Будешь жить здесь, — сказал Дмитрий, останавливаясь на пороге. — Умывайся, переодевайся. Платье найдёшь в сундуке.

Алена обернулась и посмотрела на него.

— Что я должна делать? — спросила она.

— Ничего. Пока.

— Зачем тогда я здесь?

— Затем, что я так хочу, — ответил он. — Тебе не кажется, что это достаточно?

— Я не вещь, барин.

— Ты — моя вещь, — он сделал шаг к ней, и голос его стал ниже. — Ты выиграна. Куплена. Принадлежишь мне. Чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет.

Алена не отступила. Она смотрела ему в глаза, и в её взгляде не было ни покорности, ни слёз. Только холод.

— Вы можете владеть моим телом, — произнесла она. — Но не душой. Душа — она Божья. И вам до неё не дотянуться.

Дмитрий усмехнулся. Но усмешка вышла невесёлой.

— Душа… — повторил он. — Ты ещё веришь в Бога?

— А вы, барин, уже нет?

Он ничего не ответил. Резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Алена осталась одна. Села на край кровати, обхватила себя руками. Её трясло. Но не от холода — от ненависти, которая кипела внутри, как смола. Она не знала, сколько просидела так. Свеча на столе догорела, и комната погрузилась в темноту. За окном стрекотали цикады, и где-то далеко пели пьяные мужики, возвращавшиеся с покоса.

Утром её разбудил стук в дверь.

— Вставай, — раздался женский голос. — Барин велел подать тебе завтрак.

Алена поднялась, подошла к сундуку. В нём лежали два платья — одно простое, серое, из грубой шерсти, другое — нарядное, из тёмно-синего муслина, но явно с чужого плеча. Алена выбрала серое. Не хотела быть благодарной.

Умылась. Заплела волосы в тугую косу. Спустилась вниз.

В столовой было пусто. Только на дальнем конце длинного стола стоял поднос с остывшей кашей и ломоть хлеба. Алена села, но есть не стала. Её тошнило от одного вида еды.

Вскоре в дверях появился Дмитрий. Он был одет по-домашнему: белая рубашка, расстёгнутая у ворота, тёмные брюки, сапоги. Волосы влажные после умывания. Он выглядел так, будто спал не больше часа, но при этом был пугающе свеж.

— Не ешь? — спросил он, кивнув на поднос.

— Не хочу.

— Зря. Силы тебе понадобятся.

Она подняла на него глаза.

— Для чего?

— Для жизни здесь, — ответил он. — Для работы. Для меня.

Алена сжала ложку так, что костяшки побелели.

— Вы хотите, чтобы я прислуживала вам? — спросила она.

— Нет. Я хочу, чтобы ты была рядом. Сидела со мной за столом, говорила со мной, смотрела на меня. Этого достаточно.

— Я вам не игрушка.

— Нет, — согласился он, садясь напротив. — Игрушки мне быстро надоедают. Ты — другое.

— Что же?

— Загадка, — он откинулся на спинку стула и окинул её медленным, тягучим взглядом. — Откуда в крепостной девке столько гордости? Ты образованна, ты читаешь, ты говоришь как барышня. Кто тебя учил?

Алена молчала.

— Отвечай, — потребовал он.

— Отец, — тихо сказала она. — Мой отец.

— Тот самый, что обедневший дворянин?

— Да.

— И где он теперь?

— Умер.

Дмитрий замолчал. Лицо его стало серьёзным.

— Поэтому ты ненавидишь нас, — сказал он. — Дворян. Ты считаешь, что мы виноваты в его смерти.

— Я никого не виню, барин. Я просто знаю, что вы все — пустые.

— А я? — он подался вперёд. — Я тоже пустой?

— Вы, — она посмотрела ему прямо в глаза, — самый пустой из всех.

Он вдруг рассмеялся. Коротко, зло.

— Знаешь, — сказал он, — я почти поверил, что ты меня не боишься.

— Я не боюсь, — ответила она.

— Зря, — он встал и обошёл стол. Остановился за её спиной. Алена почувствовала его близость — жар его тела, запах мыла и табака. — Страх — это то, что делает человека живым. А ты говоришь, что уже мертва. Значит, тебя нечем задеть.

Она не оборачивалась.

— Верно, — сказала она. — Вам нечем меня задеть.

Он положил руки ей на плечи. Медленно, невесомо. Алена вздрогнула, но не сбросила их.

— Это мы ещё посмотрим, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание обожгло ей шею. — Посмотрим.

Вечером он снова пришёл к ней в комнату.

Алена стояла у окна, глядя в темноту. Она слышала, как он вошёл, как закрыл дверь, как подошёл ближе. Не обернулась.

— Я говорил, что тебе нечего здесь бояться, — произнёс он. — Я не трону тебя. Пока.

— Почему? — спросила она.

— Потому что хочу, чтобы ты пришла сама.

Она обернулась. Он стоял в двух шагах, и в его светлых глазах горел тот самый огонь, который она видела вчера, когда он выиграл её. Огонь азарта. Желания. И чего-то ещё — тёмного, страшного, чего она не могла понять.

— Этого не будет, — сказала она.

— Будет, — ответил он. — Потому что ненависть, Алена, — это та же страсть. Просто перевёрнутая.

Он подошёл ближе. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Алена не отступила.

— Я ненавижу вас, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он. — И это только начало.

Он наклонился, и на мгновение ей показалось, что он её поцелует. Но в последний момент он остановился, усмехнулся и отстранился.

— Сладких снов, Алена, — сказал он и вышел, оставив её одну с бешено бьющимся сердцем.

Она стояла, прижав руку к груди, и не могла понять, что с ней. Страх? Ненависть? Или что-то третье, чему она не знала названия.

За окном пели цикады. В доме было тихо. И только из его спальни, через стену, доносился едва слышный звук — как будто он играл на фортепиано. Одинокий, печальный мотив, который почему-то застрял у неё в голове до самого утра.

Утром, когда Алена спустилась вниз, она увидела, что у крыльца стоит незнакомая коляска. В гостиной, спиной к ней, стоял высокий мужчина в дорогом сюртуке. Услышав шаги, он обернулся, и Алена замерла.

— Князь Владимир Левашов, — представился он, целуя ей руку так, будто она была графиней. — А вы, должно быть, та самая Алена. Мне о вас уже рассказали.

И в его глазах, тёплых, как июльский мёд, мелькнуло нечто такое, отчего у Алены перехватило дыхание.

Она ещё не знала, что этот человек изменит всё.

Глава 3. Князь Левашов

Князь Владимир Левашов был не просто красив — он был из тех мужчин, при виде которых у женщин невольно выпрямляется спина и хочется поправить волосы. Высокий, широкоплечий, с тёплым, почти янтарным взглядом и лёгкой улыбкой, которая появлялась на его губах так, будто он всегда знал о тебе что-то хорошее. Одет он был безупречно: светло-серый сюртук, шейный платок с серебряной булавкой, лаковые сапоги. От него пахло хорошим табаком, кожей и дорогой водой — тем запахом, по которому сразу узнаёшь человека из высшего света.

Алена замерла на пороге, чувствуя, как её босые ноги вдруг стали чужими, как будто она забыла, как ходить. Князь смотрел на неё с интересом, но без наглости. В его взгляде не было ни похоти, ни презрения — только любопытство. И это сбило её с толку сильнее, чем любая грубость.

— Князь, — раздался сзади холодный голос Дмитрия. — Вы ранний гость.

Владимир обернулся к нему, не переставая улыбаться.

— Простите, граф, за вторжение. Дорога из моего имения заняла меньше времени, чем я ожидал. Решил не ждать полудня.

Дмитрий вошёл в гостиную, не глядя на Алену. Он был уже одет для дня: тёмно-зелёный сюртук, высокие сапоги, волосы собраны в хвост. Вид у него был такой, будто он только что вышел с утренней прогулки, хотя Алена знала: ночью он не спал. Она слышала его шаги за стеной.

— Что вас привело? — спросил Дмитрий, садясь в кресло и жестом предлагая гостю сесть.

Князь сел. Алена осталась стоять, не зная, куда деваться. Она чувствовала себя неловко, но уйти без разрешения не смела — не потому, что боялась Дмитрия, а потому что не хотела показывать слабость.

— Я слышал, вы вчера выиграли в карты девушку, — произнёс Владимир. Голос его был спокоен, но в нём слышалось что-то напряжённое. — У Зарубина.

— Слухи быстро летают.

— В наших краях иначе не бывает. Стоит одному помещику чихнуть, как за три версты уже крестятся.

Дмитрий хмыкнул.

— И что же вас заинтересовало, князь? Судьба выигранной крепостной?

— Её судьба, — Владимир наконец перевёл взгляд на Алену, и в его тёплых глазах мелькнуло что-то острое, — меня волнует больше, чем вы можете себе представить.

Алена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Этот человек смотрел на неё не как на крепостную. Он смотрел так, как смотрят на женщину, которую хотят защитить. И это было так неожиданно, так странно, что она не знала, что с этим делать.

— Не понимаю, — сухо сказал Дмитрий. — Она моя. О чём тут говорить?

— Я хочу её выкупить, — произнёс Владимир.

В комнате повисла тишина. Алена слышала, как за окном громко стрекочут цикады, как где-то в глубине дома гремит посудой прислуга. Она смотрела на Дмитрия и видела, как его лицо медленно каменеет.

— Выкупить? — переспросил он, и в его голосе зазвенел лёд.

— Да. Любую цену назовёте — заплачу.

— Зачем?

— Хочу дать ей свободу.

Дмитрий рассмеялся. Резко, зло, как будто услышал непристойную шутку.

— Свободу, — повторил он. — Князь, вы романтик. Думаете, если дать крепостной вольную, она тут же станет счастливой? Думаете, она бросится вам на шею с благодарностью?

— Я не жду благодарности, — ответил Владимир спокойно. — Я просто хочу, чтобы она была свободна.

— Она моя, — отрезал Дмитрий, поднимаясь. — И останется моей. А теперь, если вы закончили…

— Я не закончил, — Владимир тоже встал. — Вы сами знаете, граф, что рано или поздно вам придётся её отпустить. Император уже подписал указ о начале реформы. Через год-два крепостного права не будет. Что вы будете делать с ней тогда?

— Я решу, что с ней делать.

— А если она сама захочет уйти?

Дмитрий не ответил. Он смотрел на Владимира, и в его светло-серых глазах разгоралось то самое пламя, которое Алена уже видела — опасное, тёмное, готовое всё сжечь.

— Она не захочет, — процедил он. — Я об этом позабочусь.

— Вот как, — Владимир прищурился. — И как же? Пытками? Силой?

— Это не ваше дело, князь.

— Ошибаетесь. Теперь — моё.

Алена, всё это время стоявшая неподвижно, вдруг сделала шаг вперёд.

— Прекратите, — произнесла она, и оба мужчины обернулись к ней. — Я не вещь, которую можно делить. И не лошадь на ярмарке, чтобы торговаться. Если хотите знать, что я думаю, — я не хочу ни от кого из вас ни свободы, ни заботы. Я сама решу, что мне делать.

Владимир смотрел на неё с лёгким удивлением, но в его глазах было уважение. Дмитрий — с той самой усмешкой, от которой у неё всё переворачивалось внутри.

— Вот, — сказал он тихо, не сводя с неё глаз. — Слышали, князь? Она сама решит. А пока что — она останется здесь.

Владимир помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо, — произнёс он. — Я не настаиваю. Но знайте: если вам понадобится помощь, — он посмотрел на Алену, — вы всегда можете на меня рассчитывать. Я бываю в здешних краях часто. И я не бросаю тех, кто в беде.

Он поклонился, взял перчатки и направился к выходу. У двери обернулся.

— И ещё, граф. Зарубин — мой старый должник. Он рассказал мне, что Алена — дочь его покойного друга. Если вы тронете её хоть пальцем, я вызову вас.

— Вы мне угрожаете? — спросил Дмитрий, не повышая голоса.

— Нет, — ответил Владимир. — Предупреждаю.

И вышел.

В гостиной снова стало тихо. Алена стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Дмитрий не смотрел на неё. Он смотрел на дверь, за которой скрылся князь, и лицо его было таким, каким Алена его ещё не видела: не злым, не циничным, а почти растерянным. Будто этот визит выбил его из колеи сильнее, чем он хотел показать.

— Что ж, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, — у тебя появился защитник.

— Я не просила.

— Это ещё хуже.

Он повернулся к ней. Подошёл медленно, встал напротив. Алена не отступила.

— Скажи, — тихо сказал он, — он тебе понравился?

— Он вежливый. Это не значит, что он мне нравится.

— А что значит?

— Ничего.

Дмитрий вглядывался в её лицо, как будто искал в нём ответ.

— Ты не уйдёшь с ним, — произнёс он. — Я не позволю.

— Вы не можете мне запретить, — ответила она. — Вы можете только запереть меня. Но тогда я возненавижу вас ещё сильнее.

Он усмехнулся, но как-то устало.

— Ненавидь, — сказал он. — Ненависть — это уже чувство. А чувство — это уже не пустота.

Он развернулся и вышел из гостиной, оставив её одну. Алена стояла, прижав руку к груди, и не знала, что её мучает больше: его слова или то, как дрогнул её голос, когда она говорила, что он не может запретить ей уйти.

Весь день она провела как в тумане. Помогала на кухне, перебирала ягоды в саду, слушала разговоры дворовых. Ей рассказали, что князь Левашов недавно вернулся из Петербурга, что он богат, не женат и слывёт человеком чести. Что у него большое имение по соседству, и что крестьяне его любят. А ещё — что граф Воронцов не любит гостей, и что за последний год к нему никто не приезжал. Кроме Зарубина. И сегодняшнего князя.

Вечером, когда стемнело, Алена вышла в сад. Ноги сами вывели её к старой беседке, заросшей диким виноградом. Там было тихо и душно. Она села на скамью и закрыла глаза.

И вдруг услышала шаги.

— Это я, — раздался голос Дмитрия.

Она открыла глаза. Он стоял на пороге беседки, скрестив руки на груди. В полумраке его лицо казалось вырезанным из камня.

— Зачем вы пришли? — спросила она.

— Проверить, не сбежала ли ты.

— Я не сбегу.

— Знаю.

Он прошёл и сел рядом. Ближе, чем следовало. Алена почувствовала исходящий от него запах — вина, табака и чего-то ещё, горьковатого, как миндаль.

— Почему ты не боишься меня? — спросил он вдруг.

— Я уже говорила.

— Ты говорила, что мертва. Но это неправда. Ты живая. Очень живая. И именно поэтому не боишься.

Она повернулась к нему. Их лица оказались совсем рядом.

— А вы, барин, почему боитесь меня? — спросила она шёпотом.

Он замер. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на боль.

— Я не боюсь, — ответил он. — Я просто не знаю, что с тобой делать.

— Отпустите.

— Не могу.

— Почему?

Он не ответил. Вместо этого поднял руку и провёл кончиками пальцев по её щеке. Алена вздрогнула, но не отстранилась. Его пальцы были тёплыми, и это прикосновение обожгло сильнее, чем она ожидала.

— Потому что ты — первая, — произнёс он, — кто заставил меня снова что-то чувствовать.

Он встал и вышел из беседки, не оборачиваясь. Алена осталась сидеть, прижимая ладонь к щеке, на которой всё ещё горел след его пальцев.

Поздно ночью, когда она уже лежала в постели, в дверь её комнаты постучали. Не так, как стучал он — властно, требовательно. Этот стук был тихим, почти умоляющим.

Алена поднялась, подошла к двери.

— Кто здесь? — спросила она.

— Это я, — раздался из-за двери голос. — Иван Прокофьич. Управляющий. Открой, дело важное. Касается тебя. И графа.

Она помедлила. Потом приоткрыла дверь.

На пороге стоял управляющий — невысокий, с бегающими глазами и сальной улыбкой. В руках он держал свечу.