Яков Пикин Невероятные приключения повара, который стал тележурналистом. Книга Третья

Но что странно, когда мы смотрели рейтинги на следующий день, на этом сюжете он был высоким! То есть, вы понимаете, никто из зрителей не переключался и смотрел до конца. Значит, Миша всё угадал точно!

Фролова, кстати, очень хвалили на следующий день на редакционной летучке за его подвиг. Но это ещё не вся история про трупы.

На следующий день в морг отправили меня. Уже днём. Как раз об этом мне и сообщил Колчанов. Ситуация повторилась. Нашу группу в морг не пустили, но уже не потому, что был вечер, а просто – чё вам тут вообще надо?

Вдруг я увидел, что у входа в мертвецкую стоят несколько чеченцев. Я решил взять интервью у одного из них, но только подошёл, они замахали руками. Чеченцы народ особенный. Понимая, что если я подойду к кому -то из них второй раз, это может закончится стычкой, причём вооружённой, я отошёл в сторону. Мы решили попробовать сделать так, как этому научил нас Фролов, то есть проскользнуть на территорию морга нелегально. Но едва мы подошли к забору, из ворот выбежал вдруг охранник и приказал нам отойти подальше по-хорошему. Наученные историей с Фроловым они уже были в курсе, на что мы способны. Не найдя возможности живым попасть в морг, я решил вернуться в Останкино.

Но увидев меня идущим по коридору, Мишу чуть не хватил удар.

- Что ты здесь делаешь? - Заорал он. -Ты должен быть в морге!

- Но я ведь еще живой! – Решил пошутить я.

И напрасно. Потому что когда речь шла о трупах, Осокин плохо понимал шутки.

- Немедленно возвращайся в морг!- Закричал он. –Тебя там ждут!

Он имел в виду вторую съёмочную группу, которую надо было сменить. Теперь пора было объяснить ведущему истинное положение вещей:

- Миша, - спокойно начал объяснить я ему, - в морге, куда я ездил, был лишь один покойник с места катастрофы - чеченец. Сегодня рано утром его забрали, чтобы по обычаю подготовить к похоронам. В каком морге находится журналист, мне никто не говорит...

- Ты просто не хочешь работать! – Капризно сказал Миша и тут же перенаправил меня на съёмку домой к отцу Артёма Боровика, тоже известному журналисту, Генриху Боровику.

Про эту съёмку рассказывать особо нечего. Представьте, ошеломлённого вестью о гибели сына отца, к которому заходят сразу четыре, повторяю, четыре(!) съёмочные группы, (мы третьи, перед нами Первый и Шестой каналы, за нами РенТВ) и не разуваясь начинают шастать по комнатам. Помню, как долго Генрих Аверьянович не мог ответить ни на один наш вопрос, потом выдавил из себя что –то вроде: «да, вот, представляете, как вышло, не знаю, как теперь жить...».

И всё.

Всё -таки, что ни говорите, а есть в работе журналистов что –то от работы жуков –могильников!

В подтверждении этого тезиса через пару дней меня опять отправили снимать морг, на этот куда –то на край Москвы. Накануне вечером один из домов на юге Москвы был взорван неизвестными. Сотни людей погибли под обломками жилого дома. С утра все СМИ только об этом и говорили. Сообщением об очередной поездке в морг меня осчастливил координатор компании, похожий на батьку Махно, человек по фамилии Сироткин.

- Иди к Мише, - хищно осклабился он, увидев меня, инструкции получи.

С замиранием сердца открыл я дверь в кабинет ведущего. Осокин сидел за столом, заваленным бумагами и кассетами. Увидев меня, он сказал:

- Езжай на Каширку, снимешь больницу и морг.

- На что -то конкретное стоит обратить внимание? – Осторожно спросил я.

- Конкретное? Там тысячи покойников! – Завопил Миша. - Куда конкретней? Полторы тысячи раненых! Так что давай, не стой тут. Из морга не возвращайся, пока не скажу. Да, и побольше лайфов!

- С покойниками? - Пошутил я.

- Нет, с живыми, которые потеряли близких! И обязательно эмоции, побольше- слёзы, там и всё такое. Ну, сам знаешь...

Я подумал, что нет, не знаю. Но ехать всё равно же придётся.

Глава восьмая

МАРИНА ВЕТРОВА

Той ночью, как я уже говорил, неизвестные взорвали жилые дома на юге Москвы. Тысячи людей погибли под обломками многоэтажных зданий. Преступление вызвало шок в обществе. Событие было настолько чудовищным, что не укладывалось в голове. Значит, никто не в безопасности даже в Москве? Репортёры не могли подобрать слов слов, чтобы рассказать о случившемся. Вообще –то эмоции в репортёрском деле не поощряются, и поэтому в эфир шли лишь сухие доклады о том, сколько и где погибло.

Ужасная статистика массовой гибели людей и сухой информативный тон, делали лично для меня эту трагедию дополнительно невыносимой. Я бы предпочёл бы вместо всего этого, увидеть по телевизору диалог между обычными людьми и представителями власти, которые допустили это. Нельзя сказать, что попыток таких диалогов не было. Были. Но после них оставалось больше вопросов, чем ответов. Эти передачи к тому же оставляли странный осадок и ты начинал думать, что вовсе не враги заминировали дома, с целью совершить это зверство, а, как раз те, кто должны были эти дома защищать. Но почему - вот, в чём был вопрос. Чего они хотели этим добиться? Неужели, чтобы ради кого-то, пусть даже и очень нужного, которого мечтали наделить большими властными полномочиями, пришлось убить столько неповинных людей? Однако факт оставался фактом. Свидетели видели машины, подвозящие какие –то мешки до взрыва к домам…Они спрашивали подвозивших, для чего всё это. Им говорили, что идут учения, не волнуйтесь…И вдруг –взрыв, не учебный, настоящий…

Я думаю, какие бы благие цели не преследовали люди, сделавшие это, им придётся ответить за это на Страшном суде.

Но вернёмся на Неон ТВ. Естественно, что такая гора человеческих трупов, не могла пройти мимо ведущих новостей. Они хотели дать наиболее полную картину несчастья. Съёмки были тяжёлыми во всех смыслах – обломки домов, запах гари, человеческие останки, слёзы и нечеловеческие крики родственников… Мало, кто это мог выдержать. Словом, на съемки мы ездили по очереди.

Оператором, с которым мы должны в этот раз снимать больницу и морг, была девушка. Звали её Марина, а фамилия её была Ветрова. Я поначалу очень удивился, что ехать мне придётся с женщиной. Ведь задание было не из простых. Во-первых, нам предстояло снимать клинику, а врачи к тому времени запретили общаться больным со всеми, кроме близких родственников. Кроме того, почти у каждого пострадавшего, помимо посттравматического шока, была ещё тяжелая психическая травма. Ведь на глазах у многих умерли близкие люди.

В операторской комнате Останкино в день взрыва было многолюдно и шумно. Бродил с кассетой Шушанов, стоял, подпирая стену Гапонов. Костя Точилин, поставив дежурному технику шахматный мат за оператора, взял его, как девушку под ручку и говоря ему ласковые слова: "пойдём, милчеловек, а то мне ещё слова потом писать, и монтировать ещё потом...", повёл его к выходу, на ходу раскланиваясь со всеми, типа: "привет, Лёш. Как дела, Игорёк? Вить, рука -то не болит?" и так далее.

Это место – операторская чем -то напоминало мне вокзал. Кто-то тут смотрел телевизор, кто-то играл в шахматы, один человек прихлебывал из кружки с надписью «злобный .удак». Фамилия этого человека, кстати, была Люциферов, звали его Боря, и он, по –моему глубокому убеждению, ей соответствовал. Люциферов работал на Неон ТВ оператором примерно столько же, сколько и я. Как и с другими, мы приходилось с ним ездить на съёмки. Но после одного случая, когда мы едва не подрались, я старался его не замечать. Но об этом рассказ ниже. Пока же я тихонько пройду мимо того места, где Люциферов попивает чаёк.

Прямо за Люциферовым, на кожаном диване во всем этом гвалте мирно кемарил бессменный дежурный оператор Влад Полесов. Говорят, однажды во время дежурства он напился и натурально обделался. После этого его брали на съемки только в Кремль( не подумайте ничего плохого, просто там много туалетов и они рядом).

Наткнувшись на меня взглядом, Точилин спросил: "на Каширку?". Я кивнул: "а ты?". "На Гурьянова. "Ясно". Улица Гурьянова была вторым местом, где после взрыва рухнул жилой дом.

Ко входу операторской вышел главный оператор Федя Строев и увидев меня крикнул в сторону:

- Ветрова, на выход! Пришли за вами, – добавил он, когда увидел её, причём с тем хмурым выражением, каким сообщают о приходе полиции. Так он демонстрировал к ней своё отношение. Они частенько конфликтовали. Из-за техников. Но Ветрова, думаю, была не единственной, с кем он конфликтовал из-за чего-нибудь. Такая у человека служба, что поделать. Если честно, у Строева на лице вообще редко появлялось благожелательное выражение. Федя, что удивительно, оставался неприветлив, даже когда улыбался. Я очень хорошо помню день, когда мы первый раз поехали с Ветровой на съёмки. Едва Строев выкрикнул её фамилию, из комплектовки выглянула рыжеволосая девушка такой красоты, что у меня чуть не остановилось сердце.

- Губы не раскатывай, – шепнул, проходя мимо оператор Илья Зверев. - Девочка замужем, муж спецназовец.

- Разберусь, – огрызнулся я.

- Ну, ну, смотри…- пошел сразу в другую сторону Зверев.

Дух, который царил в операторской комплектовке, можно было обозначить одним словом – мужской. Девушке тут было не место. Сегодня, например, пахло сырными палочками. Я огляделся. На диване, шурша пакетиком с чипсами и глядя в телевизор, сидел мой приятель Кирилл Демченко. Заметив меня, он улыбнулся:

– Неужто ты со мной?

– Не -а. С девушкой нынче. -Ответил я.

– Предатель, – с ехидной улыбочкой пригвоздил меня к полу Кирилл, но тут же добавил:.

– Да, ладно, я шучу, не обижайся.

И я пошёл дальше.

Подошла Марина, спросила меня: "мы с тобой едем?". Я кивнул. В джинсах и кофточке, с медной чёлкой волос, из-под которой на меня посмотрели два голубых озера с переливами солнечного света в глубине, она решительно не вписывалась в болотистый и затхлый антураж телевизионной комплектовки. Повсюду тут стояли бледно -зелёные металлические шкафы с чем –то неопрятным внутри, грудились серые мониторы, валялись одноцветные мотки проводов, треноги штативов и кофры со светом. Только в одном закутке, отгороженном от остального помещения все теми же щитами, можно было найти чайник, печенье и десяток разнокалиберных кружек. Всегда там сидел кто-то из операторов за единственным столом, прихлебывая кипяток, и передвигая шахматные фигуры на доске. От всего этого беспорядка веяло такой казёнщиной и унынием, что тут всегда хотелось, выкрикнув фамилию оператора, поскорее уехать на съемки. И вдруг такое чудо – красивая девушка.

- Ветрова, я тебя предупредил! – Крикнул вдруг из глубины комплектовки ей Строев.

Марина кивнула головой, покраснев до корней волос.

- Проблемы? – Спросил я у неё, забирая кофр с треногой. Вместо ответа она досадливо поморщила лоб. Какое-то время мы молча шли по коридору. Марина чуть впереди, я сзади. Ее левая рука была в кармане комбинезона, в правой она легко несла двенадцатикилограммовый «Betacam». Мимо нас, обвешанные, как пулеметными лентами ремнями от оборудования, пробежала съемочная группа другого канала. Вслед за этой группой торопливо шёл журналист, прижимающий к груди кипу кассет и бумаг. Вдруг его кассеты и бумаги, выскользнув из рук, полетели на пол. Он начал подбирать их, засовывая кассеты под мышки, но в какой-то момент не удержал их и они снова полетели на пол. Марина, поставив камеру на пол, помогла ему собрать листки и коробки. Я не присоединился к ней лишь из опасения столкнуться лбами. В коридоре было тесно. Но этот её бескорыстный поступок меня восхитил.

- Что снимаем? - Спросила она меня после того, как репортёр, поблагодарив её, убежал. Я объяснил. Мимо нас, громко топая, пробежала еще одна телевизионная группа. В дни терактов телецентр напоминал осадное учреждение. Все ходили с хмурыми, растерянными лицами. Война, которая была где-то далеко, в Чечне, вдруг ворвалась в Москву. Стали вдруг гибнуть ни в чем неповинные люди. И было совершенно не ясно, кто станет следующей жертвой. Однажды, после взрыва жилого дома на Каширской, я увидел, как в операторскую зашёл корреспондент Михаил Антонов, будущий собокорр в Германии. В прошлом он был художник и так же, как и я пришёл на телевидение по зову сердца. Миша встал у шкафчика, тупо глядя перед собой. Целую неделю его посылали на место взрыва делать репортажи и прямые включения. За эту неделю он повидал такого, что не мог больше об этом говорить. Дней через пять после взрыва на улице Гурьянова всё уже, казалось, было позади. И вдруг в понедельник террористы снова взорвали дом - на Каширской. Мишу вызвали на работу и снова послали на съёмку.

– Не могу больше! – Заорал он, сжав кулаки, когда Сироткин вызвал его из дома, чтобы послать на съёмки. – Еще раз пошлют – уволюсь! Не могу я больше это видеть!

К нему подошёл Строев и начал что -то тихо говорить ему. Постепенно Миша успокоился. Потом собрался и поехал.

С каждым днем видеть обезображенные трупы людей, искалеченных взрывом женщин, детей, становилось все невыносимей. На третий день после очередного взрыва, я узнал, что Мишу Антонова отправили в командировку на юг. Для реабилитации.

– Вот скажи мне, кто должен был его родить, чтобы он мог вот так взять и взорвать людей, а? – Спросил меня, догнав, Маринин техник Саша, симпатичный блондин в очках, который все это время нес за нами кофр со светом и сумку с аккумуляторами.

- Самка шакала, – ответила ему вместо меня Марина. – Ты рефлектор, кстати, взял, чудик?

- Нет. А зачем?

- За шкафом, Саша! – Выругалась Марина, останавливаясь и глядя на него. - Давай быстро – одна нога здесь другая там! – Техник смутился, поставил сумки и побежал за отражателем.

- Кошмар, за всеми, как за детьми следить нужно! – Проворчала Марина. - И, главное, ни крикни на них, ни скажи ничего никому. Строев мне постоянно «вставляет» за ним. И сейчас «вставил», ну, ты слышал. А всё из-за чего? Говорит: не смей помыкать мужчинами, они тебя бояться. Будешь так вести себя дальше, нам придется расстаться. Ни один с тобой ездить не хочет, так что работать будет не с кем!

- Как же "ни один", когда я вот, и Саша тоже ездит, - сказал я.

- Я и говорю, напугал ежа….

Саша был последним техником, который согласился ездить с Мариной. Все остальные с ней ездить отказывались. Марина ненавидела в мужчинах их отрицательные черты. А именно: расхлябанность, валящий запах пота, привычку говорить женщинам пошлости и манеру игнорировать её указания. Кроме того, она была эмансипирована и не терпела от сильного пола нотаций. Достаточно было один раз с ней поругаться, чтобы она никогда уже больше не общалась с тобой на равных. В технике она видела не просто работника, а пусть и временного, но друга, с которым не стыдно поехать в гости (так, кстати, к коллегам из операторского цеха относились в то время многие женщины-репортёры).

Сашу же от других техников отличало молодость, спокойствие и дисциплинированность. Даже внешне он выглядел интеллигентным – выше среднего роста, стройный, стрижка под полубокс и в очках. Марину он боготворил. Не лез к ней с расспросами, не обсуждал её приказы, не хамил в ответ на её просьбы, не говорил скабрезностей, и поэтому она его терпела. Всех остальных техников Неон Тв Ветрова забраковала и отправила в отставку. Говорят, когда уже пятый по счету ассистент отказался с ней ехать, Строев вызвал Марину к себе и поставил вопрос ребром: либо терпи, либо увольняйся с работы!

- И что ты ему сказала? - Поинтересовался я.

- Я ему сказала, что все техники, которых я забраковала, имели пороки, не совместимые с нашей профессией.

- Например?

- Смотри, один чешется на съемках, другой постоянно острит, третий просто срёт в штаны (это она конечно Полесова имела в виду)! Ответь, это что, ясли или телевидение? Как в такой детской компании можно ехать к серьёзным людям?

- Ну, насчёт детей ты преувеличиваешь...

- Я?! Ни грамма. У меня Суханов техник был в прошлый раз. Так он меня за день съёмок так задёргал, как маму ребёнок не может! Одни вопросы у него сплошняком: это нести? Это брать? Это куда? А с этим что делать?...Вывел просто! И мычит, что не спросишь: э-м, э-м...Ладно бы одарённый был, а то прямо даун!

Марина не выбирала выражений, когда речь шла о профессии:

- Строев этого не понимает. Говорит, надо срабатываться с людьми. А как я могу с ним срабатываться, если он вместо того, чтобы штатив носить, все время пялится на мои титьки?!

Услышав это, я отвел глаза от ее груди:

- А что есть такие, которые не смотрят?

- Все смотрят, конечно, вопрос - как! Вот Саша например, он знаешь, как смотрит?

- Как?

- С уважением! Как на портрет Моны Лизы! Он же понимает, что это шедевр и его нельзя трогать. Да, Саш?

- Да. - Саша покраснел и смущённо отвёл глаза.

- Вот, видишь…Иди, мусечка, я тебя поцелую.

Саша, как дрессированный кот, безропотно подставил свой лоб для поцелуя.

Мы загрузили нашу аппаратуру в "четвёрку". Шофёр спросил, куда едем. Я сказал: на Каширскую. Он проворчал что -то вроде: там сейчас не проехать. Я сказал, что нам не к самому месту взрыва, а в больницу. Он сказал: "а, это другое дело" и мы поехали.

Была ранняя осень. Листья деревьев едва тронула желтизна. Грело по-летнему солнце. В конце проезда Королёва мы развернулись и, поглядывая на бликующие окна телецентра, устремились мыслями к предстоящим съёмкам. Я думал над вопросами. Марина, наверно, какую выбрать экспозицию, потому что из -за солнца картинка могла выйти контрастной.

Москва будто забыла о случившемся. Бежали по своим делам люди, ходил, как обычно, транспорт, ездили велосипедисты...Садовое Кольцо было забито как всегда машинами. Наконец, мы выехали на Каширское шоссе. Ещё несколько поворотов - и вот перед нами клиника. Окна больничных корпусов были пусты и, несмотря на жару наглухо закрыты. В сторону выхода по больничной мостовой прошли несколько посетителей. Увидев телекамеру, они тут же повернули за угол. Марина поставила камеру на штатив и сделала несколько планов.

- Пусто совсем, – пожаловалась она. – Жизни нет.

- Вижу, - сказал я. – Давай зайдем в приемную. Идти за жизнью в морг, думаю, бессмысленно. Может быть, в больнице что-то найдём.

Мы взяли аппаратуру, и пошли в приёмную. Но и там никого не было. Молодой врач, выйдя из ординаторской, пообещал интервью с главврачом, однако спустя десять минут вернулся и, виновато развёл руками: "главный не может, говорит - не до кино сейчас»…

Я вышел из приемного отделения и посмотрел на небо. Плыли облака. Дул слабый ветер, поворачивая, как люгеры листья больничных деревьев. Где –то за ними, всего в паре кварталов, лежали руины взорванного жилого дома, под которым ещё дышали люди. Что же это за мир, в котором такое происходит, лезли мысли в голову.

Ветер вдруг усилился. Солнце загородили тучи. Стало прохладно. К шлагбауму подъехала Скорая. Наверно, привезли очередного раненого с Каширской – обожженного, изуродованного…На дерево вдруг сели птицы и совершенно неуместно весело зачирикали.

За окошком КПП охранник мирно разговаривал с кем-то по телефону. Было во всем этом какое-то противоречие, как-то это не вязалось всё в единую картинку. Будто кто-то взял глянцевый плакат и заклеил им дыру в прожжённой стене. Где-то рядом за стенами страдали люди. На краю города кричали от боли и ужаса родственники погибших из взорванных многоэтажек. Но здесь реальность, казалось, совершенно не протестовала против всего этого кошмара. Это равнодушие природы не укладывалось в голове. Словно кто-то говорил: война и мир в одном флаконе. Классно, да? Это разрывало сознание и отзывалось в душе чувством какого-то тоскливого беспокойства. Ни работать, ни двигаться после всего произошедшего не хотелось. Хотелось обнажить, голову, постоять минуту, а потом отойти к берёзке, сесть и покурить. Посидев возле проходной минут пять, я пошел к нашей машине. Съемки, мне казалось, не получится. Когда я уже проходил КПП, меня вдруг окликнул Саша, который вышел из двери приёмной и стал оглядываться:

- Пошли быстрей. –Увидев меня, сказал он.- Там бабушка внука, который в доме на Каширской жил, согласилась дать интервью.

Мы побежали. И вовремя. В приемной я появился в тот момент, когда Марина, включив камеру, уже самостоятельно брала интервью.

- Ты где ходишь? - Одними губами спросила она. Я приложил палец к губам вместо ответа.

- … его вместе с отцом и матерью засыпало, – вытирая платочком слезы, говорила бабушка, глядя в камеру. – Он конечно чудом уцелел…

Женщина закрыла платком лицо и затряслась в беззвучных рыданиях. Пожилой врач обнял ее и усадил на кушетку. Марина панорамируя с врача на бабулю, присела на корточки.

- Мальчик все время после взрыва был в шоке. – Стал объяснять нам доктор. - Когда его привезли, он нам говорил: от папы осталась только нога. А мама жива! Жива! Я ее видел! Она меня выводила из разрушенного дома. Ну, мы справки навели и нам сказали, что мать погибла сразу, причём –по -моему вместе с отцом. Они в одной кровати лежали…

- Только не говорите внуку, что его мать тоже умерла, – всхлипывая, сказала старушка. Пусть думает, что все хорошо.

Пискнула вдруг батарея аккумулятора. Марина бросила быстрый взгляд на Сашу. Тот, вытащив подменную батарею из сумки, ловко сменил севший аккумулятор. «Молодец какой!», - подумал я.

- Не снимайте больше, - попросил нас главврач.

Марина опустила камеру, но я заметил, что лампочка на её «Бетакаме» продолжает гореть. По старой профессиональной привычке она не стала выключать аппарат, надеясь на финальный кадр. И не ошиблась.

- Я пойду поищу ее, – сказала вдруг бабушка, поднимаясь.

- Кого? – Не понял главврач, вставая следом за ней.

- Дочку… Раз Сережа говорит, что видел ее, то может, она жива. Может, они ошиблись…

Марина и я переглянулись.

- Конечно, – сказал главврач. -Все может быть…В войну я слышал и не такое случалось.

Охранник проводил женщину до шлагбаума. Дальше она пошла одна – приземистая, кривоногая, в кофте и смешной ситцевой косынке с авоськой в руке. Бабушка, каких ходят тысячи по Москве.

- Что-то я не понял, как мать могла вывести сына, если она умерла, – сказал Саша, когда старушка скрылась из виду.

- Вот умрёт у тебя кто –нибудь, тогда поймёшь! - Сказала Марина. - Не дай Бог, конечно!

Сделав адресный план, мы погрузили аппаратуру в багажник и сели в машину. Почти всю обратную дорогу ехали молча. Я уже знал, как смонтирую материал. И даже представлял, какие чувства у людей он вызовет. В последнее время я вообще стал ловить себя на мысли, что горе отличный материал для новостей. Нет, серьёзно - рейтинг гарантирован! Даже не надо выдумывать, как это подать. Картинка работает сама. И мы просто расписываем несчастье во всех красках, чтобы зрителю было интересно. Не важно, что это взрыв или авария. Даже мульт иногда делаем: вот так шла машина, а навстречу ей другая, эту вот так занесло и они –бах!!! Как столкнуться лбами! И после этого машина ещё в кювет упала и там за рулём весь окровавленный труп. Или вот, например, так бомба упала и так тела разлетелись...Красотища! И, что греха таить, часто делаем из мухи слона, раздуваем, чтобы был рейтинг...

Но когда, конечно, такое случается, как сейчас, то ничего придумывать не надо. Просто даёшь факты или вот как сейчас «лайфы». Хотя всем, ей богу, лучше бы встать и помолчать.

Потому что, тут я лишь своё мнению излагаю, так что учтите, мне кажется большинство ведущих этого горя уже не чувствуют из-за того, что они слегка привыкли к этой работе. Это наверно не обо всех так можно сказать. Но о многих.

Возможно для одних это и впрямь несчастье – такое количество мёртвых в один день, но для других смерть это просто информационный повод - и всё! И ничего больше, понимаете? И те, кто у телевизоров, они словно бы впитывают это настроение, принимая новости о смерти с таким же накалом внимания, как новости о культуре, показом мод и прогнозом погоды.

Для отдельных ведущих смертность вообще стала настоящей палочкой – выручалочкой. Митинг на Горбатом Мосту мог не состояться. Зато труп в переулке рядом лежал обязательно. На Неон Тв криминальные репортёры так разошлись, что генеральный вообще запретил произносить на экране слово «труп». Кроме «трупа» в список запретных слов попали такие выражения как: «замочить», «подставить» и «разборка». Андрюше Медведеву и его коллегам по цеху пришлось срочно пересматривать весь свой лексикон. Думаете, это помогло? Как бы не так! Из новостей и обзоров криминал тут же перекочевал в сериалы и художественные фильмы, которые показывались на этом же канале. Переключать кнопки стало напрасным делом. Везде одни сплошные "жмурки". На первом менты "мочат" бандитов, на втором бандиты ментов, на третьем какие -то орлы азербайджанцев, -но уже на самом деле. Больше денег, чем убийства и трупы, продюсерам приносила только политика. Драки в парламенте – сразу рейтинг. Конечно, вид мутузящих друг друга политиков – это зрелище, что и говорить. Но только что после этого спрашивать, как решают свои проблемы не облечённые властью граждане? Невозможно было себе представить больших циников, чем журналистов, занимающихся политикой. Парламентский корреспондент Эрнст Мацкявичус однажды, возвращаясь с работы, например, на улице погнался за человеком, который, как ему показалось, сказал ему вслед что-то обидное, а догнав, бил до тех, пор, пока тот не упал и не запросил пощады. Спокойный, белокурый литовец…