Яков Пикин Невероятные приключения повара, который стал тележурналистом. Книга Третья

Выехав с Мариной и Сашей из больницы, мы поехали в телецентр. Дорогой я отсматривал снятое на видоискателе, чтобы по приезду быстро написать текст, озвучить и сразу отнести его в монтажную. После эфира, Осокин сказал:

- Молодец!

С облегчением вздохнув, я направился к выходу.

- А, да, - окликнул Миша. – Завтра там же съёмка, ты в курсе?

- Нет.

- Опять на Каширке.

- В морге? - Напружинился я.

- Нет, почему в морге? - Обиделся ведущий. - Доброхотов ведь запретил трупы показывать!

Слава богу, подумал я. Хоть один человек нормальный есть в телекомпании. На Каширку мы ездили с Мариной всю неделю, пока тема себя не исчерпала. Каждый день мы тратили на дорогу где-то три часа и чтобы не скучать - общались. Саша устраивался на пассажирском месте впереди, и дремал, а мы с Мариной увлечённо беседовали сзади. К концу недели она рассказала мне едва ли не всё про свою жизнь. А я ей - про свою. К тому времени, завалы после взрывов почти расчистили, мёртвых похоронили, немногих оставшихся в живых расселили по новым адресам.

- Остановись-ка, - попросил я однажды водителя, заметив людей, толпящихся у кинотеатра. Тут стояло несколько столов. За ними сидели женщины и мужчины, которые регистрировали нужды пострадавших. У кого -то до сих пор не было жилья. Кого -то не устраивало то, что им предложили власти. Потерявшие кров сидели на тюках, где было собрано, видимо всё, что уцелело после взрыва.

- Сними мне это, - попросил я Марину.

- Нет проблем, - сказала она.

Выйдя из машины, она установила штатив с камерой и начала снимать. Стройная, рыжеволосая, с метким глазом, лёгкая на подъём. Я ей прямо залюбовался. У Ветровой была какая -то особая пластика, доставшаяся ей от предков. Сама Марина, как она рассказала мне однажды, была потомком древней семитской расы. «Моя настоящая фамилия Бунш» - призналась она мне как -то. – «Только не рассказывай никому, прошу. Для всех я здесь Ветрова».

В Москву, как оказалось, она приехала из прибалтийского городка Выру. Прежде закончила физико–математический факультет университета и стала дипломированным физиком. Работы по специальности в Прибалтике не было. Пару раз ее приглашали в закрытые НИИ младшим научным сотрудником. Младшим?! Вы издеваетесь? Еще в университете ее работа по волновой теории света вызвала настоящий фурор на факультете физики и теперь ей предлагали всего лишь место МНС?! С минимальным окладом?! Марина отказалась. Вместо этого с бывшими однокурсниками она стала ездить в Польшу и привозить оттуда вещи на продажу.

Параллельно она стала подрабатывать в местной телекомпании телеоператором. Снимать ее научил отец, Павел Зигмундович Бунш, известный в городе фотограф. Платили, правда, в Вырусской телекомпании мало. Челночный бизнес приносил больше. Однажды, проходя контроль на границе она увидела мужчину, в которого влюбилась первого взгляда. Это был военный, офицер – пограничник. Каждый раз, когда он открывал ее паспорт, Марина с замиранием сердца смотрела на него синими, влюбленными глазами. Высокий, в отлично пригнанной форме, в фуражке со вздернутой тульей и нежным, золотистым пушком на подбородке – ей так и хотелось взять его за крепкие, как орешки ягодицы и прижать к себе. Это было вполне в ее духе – ухаживать за мужчинами. В генетике Марины присутствовал некий поло-ролевой сбой. Мужчин, которые ухлестывали за ней, её не интересовали. Влюбившись в пограничника, Ветрова окончательно забросила телекомпанию и отдалась без остатка челночному бизнесу. В Польше она нашла оптовика, которого очаровала настолько, что он продавал ей одежду почти даром. Купив товар, она приезжала в Выру, а оттуда в Калининград, где проявляла чудеса изворотливости, продавая товар с колес, чтобы сразу вернуться назад, к своему пограничнику. У нее появились деньги. И это несмотря на то, что продавала она всегда с минимальной наценкой. Всего за пол – года она сделалась богаче всех своих сокурсников, многих из которых она тоже озолотила. Но не деньги ей были нужны, ей был нужен был красавец офицер, который по-прежнему не обращал на нее никакого внимания. «Я его куплю» - сказала она как –то своим друзьям. Те лишь пальцем у виска покрутили. Как это? «А так, если не получится, как обычно – куплю его, как проститутку, заявила она. Все военные бедные»!

Но офицер словно не видел ее. Уже отчаявшись заполучить его, Марина даже решила сдаться однажды и прекратить свой любовный гипноз, как вдруг как-то раз, возвращая ей паспорт, вместо сухого «пожалуйста», офицер неожиданно предложил ей встретиться. Она чуть с ума не сошла от счастья. Это был первый мужчина в ее жизни, которого она покорила без слов.

Позднее это превратилось у неё в пунктик. При мне во всяком случаи она такие трюки проделывала не раз. Однажды и со мной. Произошло это в гостинице, где мы случайно остались с ней одни в номере. Перед этим, правда, мы прилично выпили в ресторане за ужином.

Так вышло, что перед сном я зашёл к ней номер рассказать о планах на завтра. Марина сидела с ногами в кресле. Из одежды на ней были только рубашка и трусики. Глаза её вызывающе блестели. Обхватив двумя руками согнутую в колене правую ногу она прижимала её к себе, левую опустила на пол, открыв для обзора всё, что возбуждает у мужчины желание. Клянусь, мне стоило значительных усилий не поддаться на ее молчаливый призыв. Но я вдруг задал себе вопрос: "что будет, если мы это сделаем?". И поскольку вразумительно ответа не было, я себе это запретил.

На следующее утро, когда мы встретились за завтраком, она сказала, что ничего такого не планировала. Просто, это вышло случайно. Она была слегка на взводе из-за выпитого, а я вдруг зашёл. Вот и всё. Признаюсь, что я много раз потом жалел, что ушёл. Но что сейчас об этом.

Теперь уезжая каждый раз с ней в очередную командировку, я ждал удобного случая, что вернуться к этому молчаливому разговору. Но за все то время, что мы работали вместе, Марина так ни разу и не дала нового повода. У нее был мужской характер. Нет, так нет! Кстати, и роман, который у нее завязался с пограничником, тоже закончился быстро. Офицер, как выяснилось, был женат. Тот единственный раз, когда они занимались любовью, произошел на польско – российской границе, на нейтральной полосе и поляки с той стороны наблюдали за невероятной по силе любовной сценой в бинокль.

Порвав с офицером-пограничником, Марина вышла замуж за офицера-десантника и уехала в Москву. Мужчины в форме были чуть ли не единственной ее слабостью. «Я могу переспать с дивизией, говорила она, если меня вовремя не остановить». Гражданские ее не волновали, до одного момента…Но об этом ещё позже.

Приехав в столицу, Марина из блондинки перекрасилась в рыжий. И после этого уже никогда не меняла цвет. Столица встретила ее неприветливо. Муж долго искал работу, потом нашел, но его уволили. Он устроился снова и его снова уволили. Наконец, он слег от депрессии. Марине пришлось искать работу самой. Вначале ей предложили место продавщице на рынке, потом буфетчицы на вокзале, потом лаборантки на факультете физики в Московском Университете с окладом 900 рублей, потом массажистки в эротическом салоне. Последнее предложение было самым высокооплачиваемым. Тысяча долларов в месяц плюс премиальные за хорошее обслуживание. Она даже не стала вначале рассматривать эту возможность. Только представила: вот приходит незнакомый мужчина, пьяный или с запахом из рта, раздевается и его надо ласкать, а он тебя всюду трогает – бр-р-р!! Но потом она стала думать: а что если придется? Надо же как-то жить! Никто не принесет на блюдечке с голубой каемочкой. Отец в Выру совершенно перестал зарабатывать, говорил, что дела совсем плохи. Да и брать у него стыдно…Может, пойти в модели? А что? Она подошла к зеркалу.

У неё была яркая внешность, хотя назвать её в полном смысле красивой наверно было нельзя. Она принадлежала к той малочисленной группе женщин, которые очаровывают силой характера и обаянием. "Может, попробовать выйти на подиум?", думала она. Марина стала перебирать газеты. Всюду женщин зазывали в сферу интим – услуг. Так и писали: приглашаем девушек с модельной внешностью. Однажды она позвонила, ради интереса. Ее спросили: у вас прописка есть московская? Она сказала: нет. «Вы нам подходите!», был ответ. А потом спросили: вы замужем, дети? Она сказала: да. Нет, вы нам не подходите. Больше она не звонила.

Как-то утром, перебирая по привычке газеты, она наткнулась на объявление: «Неон ТВ приглашает на работу операторов. При себе иметь паспорт, трудовую книжку…Стаж…Свои работы присылайте по адресу…»и т.д. Марина рванулась к телефону и набрала номер главного редактора Вырусских новостей.

– Макс, вышли все, что я сняла! – Закричала она в трубку. – Кажется, я знаю, где буду работать…

Как ни странно, на Неоновое телевидение Марину приняли сразу. Из сотен пленок, представленных кандидатами, ее кассета сразу попалась на глаза главному оператору Федору Строеву. «Что-то в ней есть…» -бормотал он, перематывая пленку с ее материалом. « Какой-то нерв…». Словом, ее взяли.

Уже потом, попав в телекомпанию, Марина долго не могла найти общего языка с коллегами. Всех, кто с ней пытался заигрывать, она обливала презрением и держала на расстоянии. Всех, кроме телеоператоров – стариков. Эти ее уважали. Однажды один из самых маститых операторов Лёня Рыбаков на общей вечеринке, подвыпив, сказал ей: «Знаешь, Маринка, я бы с тобой это…ну, ты сама понимаешь, не отказался бы…Но ты же оператор! (тут он поднял вверх указательный палец). В его устах это была наивысшая похвала. Надо было знать старину Лёню, он далеко не всех своих коллег называл операторами. Обычно в будни, стоя у дверей с кружечкой чая, сложив на груди руки, он сопровождал выход камераменов на съемку едкими комментариями, типа: «Чего спотыкаешься? Водку не пил, а лыка уже не вяжешь!» или останавливал кого –то словами: «Что это у тебя за силуэты были в сюжете вчера? Прямо Левинский и Головня! Против солнца кто же снимает? А по солнцу ты не пробовал, художник поленов»? Или поймав какого -то молодого оператора, Лёня говорил ему: "у тебя вчера какое -то бесцветное лицо было. "У меня вчера был день рождения", следовал ответ. "А причём здесь твой день рождения?", удивлялся Лёня. "Я говорю про цвет лиц снятых тобой людей! Они все как покойники - серые!". "Может я нечаянно цветность выключил?", чесал голову оператор. "Что значит "нечаянно?", начинал бушевать Лёня. У нас, знаешь, что раньше за "нечаянно" делали в этой стране? К стенке ставили! Куда побежал, бракодел, а ну, вернись и дослушай!..".

Но зато когда Лёня был в добром расположении духа, от него можно было услышать что-то вроде: «А я говорил, терпение - и всё получится! Вот, что значит всего девяносто девять раз человеку напомнить! Хотя нашему же человеку надо сто раз сказать", пояснял он. «Так что один раз ещё за мной».

Если нужно было позвать молодого оператора на съёмку, он говорил: Чупрунов, дама сердца на выходе! В том смысле, что его ожидала у дверей корреспондентка. А когда тот проходил мимо, добавлял: «Кстати, я тебе всё лейку с дачи всё забываю привезти". "Зачем?", хлопая глазами, смотрел на него Чупрунов. "Как зачем? Чтоб ты поливал. Ты же всё подряд снимаешь, без разбора. Тебе, по-моему, нет вообще разницы, чем поливать – телекамерой, лейкой… Так лучше лейкой. Хоть людей дёргать не будешь. Один возьмёшь и польёшь". "Нет, а почему?", обижался оператор. "Да потому что ты, садовая голова, от слова "маркиз де Сад", не так выстраиваешь кадр! Я вчера весь вечер любовался на твои художества. Ты меня измучил, чего об остальных говорить? Как ты снял уличные планы - рыдания в горле! Киске камеру к ноге привязать и та чётче картинку снимет. Вот одно слово - поливал! Я смотрел и чуть не плакал, так что лейка с меня...".

Марину, как я уже говорил, он не задевал. Она неплохо снимала. В отличие от операторов-мужчин, во всяком случае, была не ленива и не напивалась на съемках. Глядя снятые ею материалы, все отмечали чистую картинку, выверенный баланс и грамотную раскадровку. Марина умела снимать, вычленяя из общего нагромождения предметов главное и беря общий, средний и крупный планы попеременно. У нее в кадре всегда было много света. Брака в работе она почти не допускала. На Лёнину похвалу она отзывалась сдержанным смехом и, положив ему руку на плечо, говорила: «чья школа - то?», намекая, что его.

Она всегда искала что -то новое, повод отличиться. Через пол –года после нашего знакомства с Мариной нам с ней предложили ехать в Таджикистан. И вот эту с ней командировку я запомнил на всю жизнь.

Глава девятая

Ну, вы даёте!

Еще в Москве нас предупредили, что командировка будет не из лёгких. Республика недавно пережила гражданскую войну. Я зашёл в архив, чтобы посмотреть видео. Правда, в Душанбе повсюду ходили бородатые мужики с автоматами. Город был поделен вооруженными бандами на сектора. Диктор захлёбывался. На одной из хроник, какой -то мужчина, ехавший на заднем машины с оторванной кистью, пытался кусать зубами мясо своей изуродованной взрывом руки. В конце видео диктор сообщил, что мужчина в больнице умер.

Дальше я зашёл в библиотеку, чтобы взять гид по Душанбе. В списке экзотических подробностей о Таджикистане меня удивил пункт, где говорилось, что местным женщинам посторонний мужчина не может смотреть в глаза. «Господи, куда же ей смотреть?», то и дело испуганно спрашивал меня в самолете Саша, которому я потом рассказал об этом. Саша, как дальше выяснилось, отличался крайней любознательностью во всем, что казалось женщин. Ему мало было просто увидеть иностранку, ему непременно надо было её потрогать, а ещё лучше с ней переспать.

- Куда ж ей смотреть, - бормотал Саша, глядя то на меня, то в иллюминатор. - Все остальное же у неё закрыто!

– Смотри на меня, так и быть, - милостиво разрешила ему сидевшая между нами Марина, приставляя стаканчик к бутылке коньяку, которую я наклонил к ней. - Только не так нахально! - Осадила она Сашу, когда он, извернувшись в кресле, ту же показал, как нагло может смотреть на женщину.

– И не наливай ему больше! - Строго приказала мне Марина.

Знакомство с Душанбе началось, едва мы приземлились. После посадки на выходе из салона Сашу, который нес кофр со штативом, остановил маленький таджик в форме пограничника и, не представившись, потребовал 50 долларов за ввоз аппаратуры. Мы с Мариной на беду к тому времени уже вышли из самолета. Минут через десять, увидев, что техника нет, я пошёл обратно в самолет, чтобы выяснить, что случилось.

Зайдя в салон, я увидел Сашу, пунцового, как девственницу, который в десятый раз обыскивал свои пустые карманы.

- Вот старший! - Облегченно сказал он, когда я, наконец, появился. Таджик, оценив мой воинственный настрой и изучив мои галстук, очки, а также удостоверение журналиста Неон ТВ, сказал нам обоим: «проходите, не задерживайте…»

Внутри Душанбинского аэровокзала толпились люди. У таможенных столов лежали открытые сумки, в которых рылись люди в зеленой форме. Какой-то таджик в канадской дубленке, спортивном костюме и в тюбетейке отчитывал жену. Рядом играли симпатично одетые, азиатские дети. Две огромные очереди, смыкаясь на горизонте в одну раздувшуюся, как старый чулок, затычку перекрывали единственный выход из аэропорта. Гудел, будто осиный рой, от разговоров воздух. Кондиционеров не было или они не работали. От духоты кожа стала моментально липкой и мы, не сговариваясь, начали чесаться, будто нас искусали мелкие насекомые.

Неожиданно громко заорал ребёнок. Мать спокойно дала ему пощёчину, а потом закрыла ему ладонью рот. Чем -то всё это напоминало невольничий рынок, где потерявшие надежду люди, стоя на адской жаре, молятся, чтобы пришёл, наконец, господин и купил их. Марина, думавшая, как и мы, что проверка будет быстрой, постояв чуть -чуть, опустила сумку на пол . «Какой карощий девочка», - чмокая губами и качая головой, сказал ей проходящий мимо таджик в зелёной, как у лесника форме. Марина проводила таджика испуганными взглядом.

- Что –то мне всё это не нравится, -жалобно сказала она. –Хочу на воздух, мне плохо.

Лицо её от стояния в душном помещении, в самом деле, сделалось серым. Я подошёл к двери на улицу и подёргал её. Она была заперта. Всё это напоминало ловушку. Дернув дверь ещё пару раз, я начал искать глазами кого–нибудь, кто помог бы ее открыть. Все, к кому я обращался, пожимали плечами. Лишь через некоторое время я понял, что таковы местные правила. Когда все пассажиры заходили в здание вокзала, дверь запирали, чтобы никто уже не мог выйти наружу. "Господи, спаси нас!", пробормотал я. Оставалось надеяться на чудо в виде какого – нибудь Вергилия, который бы вывел нас из этого ада. И такое чудо вдруг произошло. Возле нас, словно из -под земли, неожиданно вырос другой таджик в зелёной форме и в упор глядя на Марину спросил:

- Ваша телекамера?

- Да, – ослабевшим от духоты голосом сказала Марина.

- Следуйте за мной!

Мы пошли за лесником, внутренне готовясь к чему угодно. И, как оказалось, напрасно. Все неприятности, оказывается, были позади.

- Телевидение из Москвы? – Весело спросил он. Я кивнул головой.- Люблю телевидение. Что снимать приехали?

- Так…зарисовки, – не стал откровенничать я.

- Приезжайте к нам в Нурек! - Блестя золотыми коронками, сказал таджик. - Природа – глаз не отвезти! Приедете? – Спросил он Марину, раздевая её глазами и вдруг очень медленно, так чтобы она оценила, какого размера властью он обладает, достал из нагрудного зелёного френча нержавеющий футляр цилиндрической формы и начал его раскручивать. Марина, как завороженная смотрела на предмет, блестевший в его руках. Выражение, которое было у неё на лице, словно бы говорила: «глядите, сейчас будет вспышка и мы всё забудем! А потом очнёмся в Нуреке и... ох, мама!». По тому, каким напряженным было ее лицо, стало ясно, что она готова вскочить и убежать, не дожидаясь развязки. Но таджик, сделав еще несколько оборотов крышки против часовой стрелки, извлек из футляра…печать. Мы все перевели дух. «Недавно печать сделали», - пояснил он:

- Новьё - прямо целую ручки! Ну, где Ваши бумаги?

Саша, еще не веря, что все может так прекрасно кончиться, достал из папки кипу бумаг с перечислением аппаратуры и положил перед лесником. Тот торжественно поставил всюду, где надо оттиски. «Можно идти?» - недоверчиво спросил я. «Конечно! Ай, какая девушка с вами красивая! Приедете ко мне домой, а, в Душенбе ? – Напрямик спросил он Марину:

- Шашлык – машлык, плов -млов, беш -бармак – все будет!

- Я подумаю, – устало сказала Марина, едва дрогнув уголками губ. На полноценную улыбку у неё уже не было сил.

Едва мы вышли за пределы аэропорта, то, увидев первое же такси, мы бросились к нему наперегонки.

- Чтоб я?! С таджиком?!!! – Задыхаясь от возмущения, говорила на бегу Ветрова. – Да лучше я съем бараний глаз! Без соли и без перца! И запью его кровью гремучей змеи!

Мы с Сашей даже переглянулись, удивляясь такой образности речи, совершенно ей не присущей. И даже приготовились её пикировать, чтобы посмеяться над этим. Но во всём её облике в этот момент было столько искреннего негодования, что мы решили этого не делать. Добежав до стоянки такси, мы стали помогать водителю – таджику средних лет в тюбетейке и с золотым зубом, загружать аппаратуру в багажник.

- Куда едем? – Спросил он, опасливо косясь на ярко рыжую женщину без паранджи в нашей компании.

- Хоть к черту на рога, только подальше отсюда! – Категорично заявила Марина, усаживаясь на заднее сиденье.

- Ай, сорванец девчонка, шайтан тебя бери! – Засмеялся наш водитель.

В местном коррпункте телекомпании работали два наших сотрудника Сулаймон Абдулов и Тавар Хекметов. Оба симпатичные парни, которые целыми днями занимались поисками материалов для местного отделения новостей Неон Тв. Сулаймон, кроме того, был по совместительству пресс – секретарем одного из местных главарей бандформирований, которые на тот период заменяли в республике и армию и полицию. Так что безопасность нам вроде бы гарантировали. Проблема состояла в том, что в городе бандформирований существовало несколько и все они, мягко говоря, не находили между собой общего языка. По ночам в Душанбе слышались автоматные очереди. Утром газеты писали о новых жертвах уличной войны. Днем в городе было тихо. Работали рынки, магазины, немногочисленные чайханы, пункты обмена валюты и гостиницы. Но стоило начать сгущаться сумеркам, все, побросав дела, спешили домой.

- Доллары не берем, – сказала мне пожилая таджичка за гостиничной стойкой. – Обменяйте, пожалуйста. Тут за углом, недалеко.

Количество местных "рублов", которую мене выдали в обмен на сто долларовую купюру, не пролезало в узкое оконце обменника. Кассир, таджик средних лет в бархатной жилетке, расшитой золотом и такой же тюбетейке, вышел из своей будки и щедро улыбаясь металлическими зубами, вручил мне большой полиэтиленовый пакет, внутри которого лежало не менее дюжины толстенных пачек местной валюты, стянутых резинкой.

- Сто тридцать две тысячи рублов. Можете не считать, – сказал он. Взвесив на руке пакет денег и пробормотав: "вот это, понимаю, кошелёк!", я направился в гостиницу. Таджикские рублы оказались российскими пятисотенными дореформенными купюрами, с той разницей, что на отдельных дензнаках были отпечатаны портреты Фирдоуси.

- Расселяйтесь, - пересчитав на машинке деньги, сказала администратор, протягивая ключи. - После четырех на улицу лучше не выходить.

Подумав немного, она добавила:

- Возникнут проблемы - обращайтесь. Ресторан на первом этаже. Бар рядом. Питьевая вода выдается бесплатно.

- А в городе можно поесть? - Спросила её Марина.

- Можно… здесь есть пара хороших ресторанов в районе центра, но если честно, - бросив взгляд на голые Маринины ноги, сказала администратор:

- Лучше не надо.

Мы с Сашей взяли вещи и пошли в сторону лестницы, оставляя позади затихающие голоса: «А дискотека есть? Понятно…А боулинг? Ну, ясно…».

- Куда ты меня привез? – Спросила Марина за завтраком. – Здесь из развлечений только обмен валюты.

- Не переживай. Сейчас поедем в корпункт. Там свои ребята…

- Таджики? – Поморщилась Марина.

- Не таджики, а Таджики! С большой буквы. Кстати, наши советские литераторы называли их европейцами Средней Азии.

- Кто именно называл? - Спросила Ветрова.

- «Человек меняет кожу» читала?

- Нет. А про что это?

- Я уже точно не помню.

Наше такси остановилось в одном из Душанбинских дворов перед приземистым одноэтажным домом с синей крышей и белыми стенами. Во дворе играли дети. На растяжках сушилось свежевыстиранное белье. Вдоль дороги, подбирая соринки, лениво гуляли куры. За высоким забором, над которым возвышалась мусорная куча, доносилось коровье мычание. Услышав очередное «му-у», Марина озадаченно наморщила лоб и, подойдя к забору, встала на цыпочки:

- Мать честная! - Пробормотала она, начав подзывать нас рукой:

- Смотрите!

Мы с Сашей подтянулись, и тоже встали на цыпочки. На помойной куче, как на лужайке паслись коровы. Марина схватила камеру и побежала искать лаз в заборе, чтобы снять. Я догнал ее, когда она уже брала интервью у пожилой таджички с ребенком на руках. «Вот и снимите всё это», - говорила она. « Коровы здесь грязь едят, а мы это молоко пьем»!

- Давно не вывозят мусор? – Спросил я женщину.

- Три года, – сказала она. – Обнаглели совсем!

Не став выяснять, кого она имела в виду, я огляделся. За помойкой были дворы, где на козырьках подъездов многоэтажных домов дымились костры, возле которых суетились мужчины в тюбетейках. Окна лестничных клеток были выбиты почти целиком. Таджички в цветастых национальных платьях и косами до пояса мыли ковры, разложив их на тротуаре. Увидев камеру, они закрыли лицо руками и, засмеявшись, убежали. Во дворе одного из домов несколько пожилых женщин пекли в хлеб в огромной глиняной печи. «А эта печь когда здесь появилась?» - спросил я.

- Танур? – Уточнила она. - Он всегда тут стоял.

Таджичка вела себя вполне доброжелательно:

- Мы ведь магазинный хлеб совсем не едим. Только свой.

- А там тоже хлеб пекут? - Спросил я, кивнув в сторону козырька, над которым взвивалось пламя.

- Нет, - покачала головой таджичка. - Это люди с гор приехали. Еду себе готовят. На плите не умеют. Дикие совсем. В этом районе прежде русские жили. Художники, в основном. Хорошо было, тихо…Сейчас лифт не ходит, воды никакой нет -совсем плохо...

Мы закончили снимать и вернулись к одноэтажной постройке, в которой размещался местный корпункт.

- Добро пожаловать! – Обрадовался, выходя нам на встречу, глава корпункта Сулаймон. – Уже работаете, я вижу?