Полная версия:
no way Становясь девочкой-волшебницей
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Он повернул голову и посмотрел на Миту. Она всё ещё лежала на полу, пытаясь прийти в себя после пытки. Их взгляды встретились, и в этот раз в его глазах было не холодное любопытство и не боевой расчёт, а странное, почти человеческое выражение. Что-то среднее между сочувствием, пониманием и... надеждой?
— Мита Анами, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то новое, чего Мита не слышала раньше. Не ярость. Не угроза. Скорее, сочувствие — глубокое и искреннее. — Я знаю, что ты здесь не по своей воле. Я знаю, как они тебя завербовали — в день твоего Пробуждения, когда ты была сломлена, напугана и раздавлена виной. Я знаю про твою сестру, Юну. Про аварию. Про контракт, который ты не подписывала и не выбирала. Про то, что ты чувствуешь себя убийцей, хотя на самом деле ты — жертва.
Мита замерла. Слова Охотника били прямо в цель, вскрывая старые, незаживающие раны, которые она прятала глубоко внутри. Откуда он мог знать про Юну? Она не рассказывала об этом никому — даже Нанами знала только общие факты.
— Ты не такая, как они, — продолжил он, не отводя взгляда. — Ты не убиваешь ради удовольствия. Ты не наслаждаешься своей силой. Ты не играешь чужими жизнями, как шахматными фигурами. Ты всё ещё говоришь «простите» после каждого удара — я слышал это собственными ушами, на заводе, когда ты зачищала посты. Ты всё ещё помнишь лицо своей сестры. Ты всё ещё чувствуешь боль, вину и ответственность. Это делает тебя человеком. Это делает тебя лучше их.
— Ты... ты следил за мной? — прошептала Мита, и её голос дрогнул.
— Да. Две недели. С того самого дня, как впервые увидел тебя в бою. Я наблюдал за тобой, изучал тебя, пытался понять, кто ты. И я увидел достаточно. Ты — жертва, а не преступница. Ты — такая же, как я когда-то. Поэтому ты всё ещё жива. Пока.
Он отвернулся от неё и снова посмотрел на Сакуйю, которая использовала этот краткий миг, чтобы создать в руке маленький пистолет — последнюю, отчаянную попытку. Но Охотник заметил это движение. Его катана качнулась — и пистолет разлетелся на куски, даже не успев оформиться до конца.
— А теперь беги, — сказал он. — Все вы. Бегите. Сегодня я убил только одну — ту, что заслуживала смерти больше прочих. Но это только начало. Я буду приходить за вами снова и снова. Пока «Серебряный Ковен» не перестанет существовать. Пока каждая волшебница, запятнавшая себя кровью невинных, не ответит за свои преступления. Это не угроза. Это обещание.
Сакуя не стала ждать второго приглашения. Она метнулась к стене, ударила по скрытой панели — открылся запасной выход, о существовании которого Мита даже не подозревала, несмотря на два года службы. Узкий тёмный коридор, уходящий куда-то вглубь здания. Сакуя нырнула в него, даже не оглянувшись на свою павшую подчинённую, и через секунду исчезла в темноте. Только эхо её шагов ещё несколько мгновений раздавалось в тишине.
Нанами колебалась. Её стальной купол всё ещё висел в воздухе, готовый защитить её от любого удара. Она смотрела то на Охотника, то на Миту, и в её серебристых глазах шла напряжённая внутренняя борьба — такая явная, какой Мита никогда у неё не видела. А потом она бросилась к Мите — не к выходу, не к спасению, а к ней. Подхватила её под руки, помогла встать. Движения были быстрыми, но нежными. Её рука скользнула в карман рваного боевого костюма Миты, оставляя что-то маленькое, твёрдое и тёплое. Яблочное семечко — но не обычное. Оно светилось тусклым серебристым светом, пульсирующим в такт с сердцебиением Нанами.
А потом Мита услышала голос — прямо у себя в голове, тихий, как шёпот ветра, но отчётливый:
«Беги в другую сторону. Не за мной. Потом активируешь семечко — сожми его в кулаке и подумай обо мне. Я найду тебя. Я всё объясню. Прости, что не могла помочь раньше. Прости за всё.»
Мита потрясённо смотрела на Нанами. Она... она могла говорить? Всё это время? Но прежде чем она успела что-то сказать, Нанами исчезла в том же проёме, что и Сакуя. Только стальной купол рухнул на пол с оглушительным звоном, рассыпаясь на тысячи крошечных игл.
Мита осталась одна. В разрушенном командном центре, среди обломков бетона и искорёженной мебели. Рядом с трупом Котори, над которым уже начала собираться лужа крови. Напротив неё стоял Охотник, и его катаны всё ещё были обнажены, но теперь он держал их расслабленно, опустив к полу.
— Ты тоже можешь бежать, — сказал он, не глядя на неё. — Пока я не передумал. У тебя есть шанс начать всё заново. Не упусти его.
Мита не заставила себя ждать.
Она бросилась в другой коридор — не в тот, куда ушли Сакуя и Нанами, а в противоположную сторону. Туда, где, как она знала, был пожарный выход, ведущий на крышу соседнего здания. Ноги несли её сами, инстинктивно выбирая путь к спасению. Яд Котори всё ещё пульсировал в крови, вызывая волны боли при каждом движении, но действие его ослабевало с каждой секундой. Регенерация, хоть и медленная, делала своё дело, вымывая токсины из организма.
Она вырвалась на крышу соседнего здания и, не останавливаясь, побежала дальше — по пожарным лестницам, через переулки, через подворотни. Она петляла по району, как загнанный зверь, запутывая следы, пока не нашла убежище — старый, заброшенный склад на границе промзоны, заваленный пустыми ящиками, ржавым оборудованием и многолетней пылью.
Забившись в самый дальний угол, за груду деревянных поддонов, Мита обхватила колени руками и замерла. Сердце колотилось как сумасшедшее, грозя пробить грудную клетку. Дыхание сбивалось, каждый вдох отдавался болью в повреждённых рёбрах. Но мысли — впервые за долгое время — были пугающе ясными, кристально чистыми, лишёнными привычного тумана сомнений и самообмана.
Охотник.
Он не часть войны. Он вообще не связан с кланами — ни с «Ковеном», ни с «Кругом», ни с каким-либо другим. Он убивает волшебниц из личной мести — мести, которая горит в нём уже много лет и которая даёт ему силы двигаться быстрее ветра. Он получил силу искусственно — парень с магией, что считалось невозможным, что противоречило всем известным законам магии. И он знает о ней всё. Её имя, её способности, её историю, её вину, её боль. Он изучал её две недели — и сделал вывод, что она не заслуживает смерти.
Котори мертва. Та, что два года превращала жизнь Миты в ад своими насмешками, издевательствами и ядовитыми пытками, умерла за одну секунду, не успев даже осознать происходящее. Мита думала, что почувствует радость. Или облегчение. Или хотя бы мрачное удовлетворение от того, что справедливость восторжествовала. Но внутри была только пустота — глубокая, бездонная пустота, — и странная, звенящая горечь. Потому что смерть Котори ничего не меняла. Потому что Котори была лишь частью системы, и система осталась.
«Ты не такая, как они», — сказал Охотник.
Но она такая. Она убивала. Она служила им. Она верила в их ложь — верила искренне, самозабвенно, потому что эта ложь была единственным, что давало смысл её существованию. И ложь эта...
Никакой войны нет.
Осознание обрушилось на неё, как тонна кирпичей, как тот кусок потолка, который проломил Охотник. Не было никакой великой битвы за судьбу мира. Не было священного долга и искупления через службу. Не было защиты невинных и борьбы со злом. Были просто чокнутые девочки-волшебницы, которые упивались своей силой, играли в солдатиков, делили территории и уничтожали всех, кто вставал у них на пути. «Серебряный Ковен», «Багровый Круг», «Теневой Хор», «Пламя Возрождения» — все эти громкие названия были просто прикрытием для банд. Обыкновенных банд психопаток с магическими способностями, которые использовали людей, как расходный материал.
А она, Мита Анами, была их цепным псом. Их бессмертным расходным материалом. Их грязной работой. Она убивала, думая, что делает это ради искупления, ради прощения за смерть Юны. Но не было никакого искупления. Не было никакого прощения. Была только бесконечная, бессмысленная бойня, в которой она была не солдатом, а оружием. Инструментом. Вещью.
Мита засмеялась — тихо, хрипло, с надрывом. Смех перешёл в кашель, кашель — в рыдания. Она смеялась и плакала одновременно, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью и грязью, оставляя светлые дорожки на покрытом копотью лице. Она смеялась над своей глупостью, над своей доверчивостью, над тем, как легко её обманули. Над тем, как она годами верила в то, что было ложью от первого до последнего слова.
Юна умерла напрасно. Её смерть не стала началом пути к искуплению — она стала началом пути в ад, вымощенного чужими трупами. И самое страшное — Юна никогда бы не хотела такого для своей сестры. Никогда.
Где-то вдалеке выли сирены — полиция и спецслужбы всё-таки добрались до штаб-квартиры «Ковена». Интересно, что они там найдут? Труп Котори в луже крови? Следы магии? Или Сакуя уже активировала протоколы зачистки, и от базы не осталось ничего, кроме пустого офисного здания с парой сломанных столов и разбитым потолком?
Мите было всё равно.
Она сидела в темноте, на холодном бетонном полу заброшенного склада, сжимая в ладони серебристое яблочное семечко — маленькое, тёплое, пульсирующее мягким светом. Единственное, что осталось у неё от того мира, который только что рухнул. Нанами. Серебряная Девочка-Волшебница. Та, что никогда не говорила — но, как оказалось, могла. Та, что молча давала ей яблоки и смотрела с печалью. Та, что прикрыла её стальным куполом и сказала: «Прости за всё».
Она знала? Она догадывалась? Или она такая же, как Сакуя, просто лучше умеет притворяться? Или она — пленница, как и сама Мита, вынужденная молчать под страхом смерти?
Вопросов было слишком много. Ответов — ни одного.
Но одно Мита знала точно: она больше не вернётся в «Ковен». Она больше не будет оружием в чужих руках. Она больше не будет слепо подчиняться приказам, не задавая вопросов. Она найдёт правду — всю, до самого конца. О парне с катанами, об Охотнике, о его мести и его мотивах. О том, как он получил силу волшебницы. О том, кто на самом деле управляет этим миром, полным лжи, крови и цветовых схем.
И когда она узнает всё — она примет решение. Своё собственное решение. Не Сакуи, не Котори, не Охотника и не кого-либо ещё. Её.
Первое свободное решение за четыре года.
А пока — нужно выжить. Залечить раны. Набраться сил. И ждать. Ждать, пока яблочное семечко в её ладони не засветится ярче, и молчаливая Девочка-Волшебница Стали не придёт к ней с ответами.
Или с новыми вопросами.
Глава 5. Самый страшный сон
Когда-то у него было другое имя.
Не Охотник. Не убийца. Не призрак с двумя катанами, от одного вида которого у девочек-волшебниц кровь стыла в жилах, а сердца пропускали удары. Когда-то его звали просто Джу. Обычный парень из небогатого района на окраине Осаки. Обычная школа, обычные оценки — не отличник, но и не двоечник, — обычные проблемы, обычная жизнь. Подработка после уроков в круглосуточном магазине, где он расставлял товары на полках и терпел капризы ночных покупателей. Кредиты за квартиру, которые мать тянула одна после смерти отца. Старый велосипед с вечно слетающей цепью, на котором он ездил на учёбу. Мечты о будущем — смутные, неопределённые, но тёплые.
И была она.
Её имя до сих пор отзывалось болью где-то глубоко внутри — в том месте, которое Джу давно считал мёртвым, похороненным под слоем льда и стали. Он запретил себе произносить его вслух — это было бы святотатством, осквернением памяти. Запретил думать о ней в те редкие минуты, когда оставался один, в тишине между миссиями, и прошлое подступало к горлу, грозя задушить. Но забыть не мог. Память — жестокая штука. Она хранит не только факты, но и запахи, звуки, прикосновения, ощущение тепла. Хранит свет в её волосах — серебристых, почти белых на солнце. Хранит её смех — тихий, мелодичный, словно звон хрустальных колокольчиков. Хранит вкус её губ — яблочный, потому что она всегда ела яблоки, всегда, каждый день, словно без них не могла прожить.
Она была его вселенной. Банально? Возможно. Глупо? Наверное. Но когда тебе семнадцать и ты влюблён впервые в жизни — по-настоящему, до дрожи, до боли, до ощущения, что без этого человека мир потеряет все краски, — вся вселенная действительно сжимается до одного человека. До одной улыбки. До одного взгляда серых глаз, в которых отражалось небо.
Они познакомились в старшей школе — она перевелась из другого города в середине учебного года, когда все группы уже сложились, а места за партами были распределены. Тихая, застенчивая, немного нелюдимая, с серебристым отливом волос, который на солнце казался почти белым, а в тени — тёмно-серым. Она сидела за соседней партой, у окна, и почти ни с кем не разговаривала. На переменах читала книги — старые романы в потрёпанных обложках, — а на вопросы отвечала односложно. Одноклассники быстро потеряли к ней интерес, сочтя странной и нелюдимой.
Джу тоже не был душой компании — скорее, угрюмым одиночкой с репутацией человека, с которым лучше не связываться. Вспыльчивый, резкий, привыкший решать споры кулаками, он отпугивал большинство сверстников. Два изгоя в шумном классе, полном обычных подростков с обычными интересами — возможно, именно это их и сблизило. Два пазла, которые не подходили ни к какой другой картине, но идеально подошли друг к другу.
Первое слово он сказал ей случайно — спросил, который час, потому что его телефон разрядился. Она ответила, не поднимая глаз от книги. Второй раз он предложил ей половину своего обеда — она забыла свой дома. Она приняла, тихо поблагодарив. Третий раз они случайно пошли в одну сторону после школы и разговорились.
Оказалось, она тоже любила тишину. Тоже не вписывалась в общие компании. Тоже чувствовала себя чужой в этом городе, в этой школе, в этом мире. У неё не было подруг — только книги и мысли, которыми она не могла ни с кем поделиться. До него.
Первая прогулка до станции — неловкая, полная пауз. Потом — ещё одна, уже более свободная. Они начали встречаться как-то сами собой, без громких признаний и пафосных жестов. Просто в какой-то момент — тёплым весенним вечером, когда в воздухе пахло цветущей сакурой, — стало очевидно: они — вместе. И это было правильно. Это было самое естественное, самое гармоничное, что когда-либо происходило в его жизни.
Они гуляли часами. Осака была их городом — шумным, ярким, живым, бесконечно разнообразным. Они ходили по маленьким улочкам Дотонбори, освещённым неоновыми вывесками, отражающимися в водах канала. Ели рамэн в крошечных кафешках, спрятанных в подворотнях, где подавали лучший бульон в городе. Сидели на набережной реки Йодо, болтая ногами над водой, и смотрели на закат, окрашивающий небо в оранжевые и розовые тона. Строили планы на будущее — наивные, детские, прекрасные в своей недостижимости.
Она хотела стать дизайнером — рисовала в альбоме эскизы платьев и костюмов, фантастических и реальных, и Джу казалось, что у неё настоящий талант. Он хотел открыть свою мастерскую по ремонту мотоциклов — возиться с железом, вдыхать запах бензина и масла, возвращать к жизни старые машины. Они мечтали переехать в Токио после окончания школы, снять маленькую квартирку с видом на залив, завести собаку — большого, лохматого пса, который будет встречать их с работы и требовать долгих прогулок. По вечерам они будут сидеть на балконе, пить чай и смотреть на огни города. По выходным — ездить за город, гулять в лесу, забывать о суете. И главное — они будут вместе. Всегда.
— Ты станешь моим мужем? — спросила она однажды вечером. Они сидели на их любимой крыше — заброшенного склада в порту, куда можно было забраться по пожарной лестнице, — и ветер трепал её серебристые волосы. Звёзды над ними были огромными, яркими, близкими — казалось, протяни руку, и дотронешься. Она смотрела на него своими серыми глазами, в которых отражался Млечный Путь, и в этом взгляде было столько надежды, что у него перехватило дыхание.
— Обязательно, — ответил он, не раздумывая ни секунды. — Как только закончим школу. Я найду работу, накоплю денег, куплю кольцо. Мы поженимся, переедем в Токио, заведём собаку. Всё будет так, как ты хочешь.
Она улыбнулась, но улыбка вышла печальной — словно она знала что-то, чего не знал он. Словно она уже видела будущее, и это будущее было тёмным.
— А если я вдруг исчезну? — спросила она тихо, и в её голосе прозвучала тревога, которую он тогда не заметил. — Если меня... заберут? Если мне придётся уйти, не попрощавшись?
— Тогда я найду тебя, — сказал он твёрдо, сжимая её ладонь в своей. — Где бы ты ни была. Как бы далеко ты ни спряталась. Я переверну весь мир, но найду. И верну обратно.
Она посмотрела на него долгим, странным взглядом — в нём смешались любовь, грусть, благодарность и что-то ещё, что-то тёмное, чего он не мог понять. А потом улыбнулась — печально, но искренне.
— Ты не сможешь. Но мне очень приятно это слышать. Очень-очень.
Он не придал значения этим словам. Подумал — просто глупые страхи, романтическая меланхолия, девичьи фантазии о трагической любви. Подумал — она просто боится будущего, неизвестности, перемен. Обнял её, прижал к себе, поцеловал в макушку. «Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я обещаю. Я всегда буду рядом.»
Она ничего не ответила. Только прижалась крепче, словно пыталась запомнить это мгновение навсегда.
А через месяц она исчезла.
Это случилось во вторник. Самый обычный, ничем не примечательный осенний вторник, который начинался так же, как сотни других вторников до него. Солнце светило тускло, через облака. В воздухе пахло приближающейся зимой. Они договорились встретиться после школы у ворот — она сказала, что ей нужно забежать домой, оставить учебники и переодеться, а потом они пойдут в кино на новый фильм, который она давно хотела посмотреть. Что-то про любовь и разлуку — она обожала такие мелодрамы.
Он ждал её у школьных ворот. Ждал час. Ждал два. Телефон в кармане молчал. На звонки она не отвечала — длинные гудки сменялись холодным голосом автоответчика.
Сначала он злился. «Ну вот, опять забыла, опять задержалась, опять витает в облаках. Вечно она так.» Потом начал волноваться. «Может, что-то случилось? Может, она заболела? Может, её задержали родители?» А потом — когда стемнело, а она так и не появилась, — побежал к ней домой, не чуя под собой ног.
Дверь была открыта. Он вошёл — и замер на пороге.
Квартира была пуста. Ни души. Ни звука. Только тишина — глубокая, мёртвая, какая-то неестественная. Ни следов борьбы, ни беспорядка, ни разбросанных вещей. Всё на своих местах. Обувь в прихожей. Книги на полках. Эскизы на столе — недорисованное платье, лёгкое и воздушное. На кухне — недопитый чай, уже остывший. Как будто она просто вышла на минутку и должна была вот-вот вернуться.
Но на столе лежало кое-что. Маленький предмет, похожий на серебряное семечко, тускло мерцающий в полумраке. Он излучал тепло и слабый, едва уловимый свет, пульсирующий, как сердцебиение. И рядом — записка. Всего несколько слов, написанных её аккуратным, чуть угловатым почерком:
«Прости. Я не могу остаться. Так будет лучше для тебя. Забудь меня. Пожалуйста.»
Почерк был её — он знал его так же хорошо, как свой собственный. Но слова... эти слова не имели смысла. Она не могла просто взять и уйти. Не могла бросить всё — его, школу, свои рисунки, их планы, их мечты, — не попрощавшись. Должно быть другое объяснение. Должно быть.
Он не поверил. Не мог поверить.
Он искал её везде. Сначала — больницы. Обзванивал приёмные покои, травмпункты, морги. Дрожащим голосом спрашивал, не поступала ли к ним девушка с серебристыми волосами, серыми глазами, небольшого роста. Нет, отвечали ему, таких не было. Потом — полицейские участки. Писал заявление о пропаже, заполнял бесконечные бланки, отвечал на одни и те же вопросы. Да, она его девушка. Да, они встречались. Нет, она не говорила о том, что хочет уйти. Нет, у неё не было причин для побега. Нет, она не принимала наркотики, не связывалась с плохими компаниями, не состояла в сектах. Она была... она была самой обычной. Самой лучшей.
Полицейские обещали помочь, но он видел по их глазам — они считают, что девушка просто сбежала от надоевшего парня. Что она где-то гуляет с друзьями и через пару дней вернётся. Что такие истории случаются сплошь и рядом, и нечего поднимать панику.
Он расклеивал объявления по всему району — с её фотографией, с номером телефона, с обещанием вознаграждения. Опрашивал соседей, прохожих, продавцов в окрестных магазинах. Ходил по улицам до глубокой ночи, выкрикивая её имя, пока не садился голос. Никто ничего не знал. Она просто исчезла — как будто её никогда не существовало. Как будто она была призраком, сном, иллюзией.
А потом он нашёл свидетеля.
Мужчина, живший этажом ниже — пожилой, с больными ногами, редко выходящий из дома, — сказал, что видел в тот день странное. Он как раз сидел у окна, читал газету, когда заметил двух девушек, подошедших к подъезду. Они были одеты в яркие, неестественно сверкающие платья — синее и зелёное, — и от них исходил какой-то странный, мерцающий свет. Они не были похожи на обычных людей. Они двигались слишком плавно, смотрели слишком остро, и воздух вокруг них дрожал, как в жару. Они вошли в подъезд — он точно помнил, потому что следил за ними из праздного любопытства. А через полчаса вышли. Без той, к кому приходили.
— Они были... волшебницы, что ли? — сказал мужчина, неуверенно почёсывая затылок и поправляя очки. — Ну, те самые, из новостей. Про которых всё время говорят. Девочки-волшебницы. Только страшные какие-то. Не такие, как по телевизору показывают — милые, в розовых платьицах, с бантиками. Эти смотрели, как... как змеи. Я ещё подумал — не дай бог таким на улице встретиться.
И тогда в голове Джу что-то щёлкнуло. Словно последний кусочек пазла встал на место, и картина обрела целостность — страшную, пугающую целостность. Девочки-волшебницы. Они существуют на самом деле — не только в новостях и интервью. Они реальны. И они забрали её. Зачем? Почему? Что им от неё нужно?
Ответов не было, но он и не нуждался в ответах. Ему не нужны были причины. Ему не нужны были объяснения. Ему нужна была только месть.
С того дня обычный парень по имени Джу перестал существовать.
Он начал тренироваться. Сначала — просто чтобы чем-то занять себя, чтобы отвлечься от боли, которая разъедала изнутри, словно кислота. Бегал по утрам до полного изнеможения, пока ноги не подкашивались, а лёгкие не начинали гореть огнём. Записался в секцию кэндо — просто так, для физической нагрузки. Оказалось, у него талант. Природная скорость, молниеносные рефлексы, чувство дистанции, умение предугадывать движения противника. Тренеры качали головами и говорили: «Парень, ты мог бы стать профессионалом. С таким талантом — прямая дорога на чемпионат страны.» Он только усмехался в ответ. Профессионалом? Ему не нужны были медали и кубки. Ему нужна была кровь.
Потом он перешёл в более серьёзную школу — ту, где преподавали не спортивное фехтование, а реальное искусство боя на мечах. Старые мастера, последние носители древних традиций, учили его не набирать очки в спаррингах, а убивать. Убивать быстро, эффективно, без лишних движений. Он впитывал знания, как губка, тренируясь днями и ночами, забывая о еде и сне. Мышцы болели не переставая, ладони покрылись кровавыми мозолями, которые потом превратились в жёсткие мозоли, но он не останавливался.
Месяцы тренировок слились в один бесконечный, изнурительный марафон. Он бросил школу — какой смысл в аттестате, если его единственная цель в жизни — убийство? Бросил подработку — деньги, отложенные на их общее будущее, на свадьбу, на квартиру в Токио, теперь уходили на оружие, экипировку и информацию. Он изучал всё, что можно было найти о девочках-волшебницах. Собирал слухи, байки, обрывки новостей, скрытые от общественности отчёты. По крупицам восстанавливал картину мира, который существовал параллельно с обычным — мира магии, кланов, тайных войн.
И чем больше он узнавал, тем яснее понимал: обычному человеку нечего противопоставить этим существам. Они быстрее, сильнее, выносливее. У них есть магия — сила, способная изменять реальность. Чтобы сражаться с ними на равных, нужна магия. Нужна сила.
Он искал способы получить её — и нашёл. Тёмные уголки интернета, подпольные форумы, где обсуждались вещи, о которых нормальные люди даже не подозревали. Слухи о чёрном рынке артефактов, о подпольных лабораториях, где ставили эксперименты на людях — опыты по передаче магии от волшебницы к обычному человеку. Большинство подопытных умирало в страшных мучениях. Но некоторым — единицам — удавалось выжить и получить способности.
Джу потратил почти год, чтобы выйти на нужных людей — теневых торговцев, бывших учёных, изгнанных из легальных институтов за неэтичные эксперименты. Ещё полгода ушло на то, чтобы уговорить их помочь. Это стоило ему всех сбережений, которые он копил годами, нескольких сломанных рёбер (торговцы не любили, когда на них давили) и части души, которую он, кажется, потерял где-то по пути. Но результат превзошёл ожидания.
