no way Становясь девочкой-волшебницей

Глава 1. Пробуждение

Все знают, кто такие девочки-волшебницы. Глупо отрицать очевидное. Их лица мелькают в новостных сводках между прогнозом погоды и курсом валют, их силуэты — в зернистых любительских видео на YouTube, набранных под завязку восторженными комментариями. Общество успело выработать к ним определённое отношение — смесь опасливого почтения и снисходительного умиления. Это всегда милые девочки в платьицах, расшитых блёстками, с бантами размером с хорошую тыкву и с цветастыми превращениями, от которых рябит в глазах. Розовый, золотой, лазурный — цвета сахарной ваты, леденцов и детских снов наяву. Они сражаются с каким-то абстрактным злом, красиво плачут, когда теряют друзей, и обязательно побеждают в финале, потому что дружба — это сила, любовь — непробиваемый щит, а справедливость всегда торжествует. Так нам рассказывают в интервью. Так мы привыкли думать, лёжа на диване и лениво переключая каналы. Так нам комфортно думать — потому что признать обратное значило бы признать, что мир гораздо страшнее, чем кажется.

Но не в этот раз.

В этот раз не было ни розового, ни блёсток, ни торжественных фанфар.

Был только красный. Тот, что внутри, и тот, что снаружи.

Дождь зарядил с самого утра, превратив сентябрьское небо в серый, протекающий целлофан. Крупные капли барабанили по карнизу с монотонной настойчивостью метронома, и этот звук, обычно успокаивающий, сегодня отдавался в висках глухой пульсирующей болью. Мита Анами стояла у окна своей крохотной комнаты, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как водяные струи разрезают воздух, разбиваясь об асфальт внизу. Мелкая дрожь била кончики пальцев, но она не могла понять, от холода это или от того странного, сосущего чувства, что поселилось под сердцем ещё во сне.

Комната была маленькой — четыре татами, письменный стол, заваленный учебниками, шкаф для одежды и узкая кровать, на которой она спала с детства. На стенах — ни плакатов, ни фотографий, ни украшений. Мита никогда не была склонна к сентиментальности в оформлении пространства. Единственным ярким пятном была старая футболка с логотипом какой-то рок-группы, которую она повесила на спинку стула ещё неделю назад и всё забывала убрать. Мать ворчала, что комната похожа на больничную палату. Мита не спорила — возможно, так оно и было. Она всегда чувствовала себя немного... временной. Словно её настоящая жизнь ещё не началась и начнётся где-то в другом месте, в другое время, с другими людьми.

Ей снился океан. Она запомнила его в мельчайших подробностях, хотя обычно сны стирались из памяти через несколько минут после пробуждения. Но этот — нет. Тёмный, бескрайний, мёртвый океан, гладкий, как чёрное зеркало. И звёзды — не в небе, а глубоко под водой, словно утонувшие. Они смотрели на неё со дна, и в их свете не было ни тепла, ни надежды, только безмолвный вопрос, ответа на который она не знала. Она стояла на берегу из чёрного песка, и холодная вода лизала её босые ступни, а под водой что-то двигалось — огромное, древнее, непостижимое. Что-то, что знало её имя. Что-то, что ждало.

Ощущение тревоги, липкое и холодное, перетекло из сна в реальность и теперь пульсировало где-то в солнечном сплетении, отказываясь уходить. Мита потёрла грудь тыльной стороной ладони, словно пытаясь разогнать это чувство, но оно только усилилось. Она не верила в предчувствия. Она вообще мало во что верила. Но сегодня всё было иначе. Сегодня само мироздание, казалось, намекало на то, что случится нечто непоправимое.

Квартира была старой и маленькой — две комнаты, крохотная кухня и совмещённый санузел, вечно пахнущий сыростью из-за плохой вентиляции. Они переехали сюда три года назад, когда отец ушёл из семьи, оставив мать с двумя дочерями и ворохом неоплаченных счетов. Мита помнила тот день в мельчайших подробностях: пустая вешалка в прихожей, где раньше висело его пальто; мать, сидящая на полу с каменным, застывшим лицом, без единой слезинки; и Юна, которая плакала, уткнувшись сестре в плечо, и всё повторяла: «Почему? Почему он ушёл? Мы же его любили...» С тех пор Мита взяла на себя роль молчаливой опоры — не слишком ласковой, не слишком разговорчивой, но всегда рядом. Она не умела утешать словами. Она умела только быть.

Отец иногда звонил — раз в несколько месяцев, обычно поздно вечером, когда думал, что все уже спят. Мита пару раз брала трубку, но в ответ слышала только тяжёлое дыхание и тихие щелчки — он не решался заговорить. Она не знала, где он сейчас и с кем. И, если честно, ей было всё равно. Он сделал свой выбор. Она свой — остаться с теми, кто в ней нуждался.

Её собственные волосы, обычно собранные в небрежный хвост, сегодня рассыпались по плечам: красные с внешней стороны, словно запёкшаяся кровь, и светло-красные, почти розовые у корней, изнутри. Редкий генетический каприз, из-за которого в младших классах её дразнили «светофором», «пожарной машиной» и «красной шапочкой-мутантом», а теперь просто избегали смотреть в глаза слишком долго. Мита привыкла к косым взглядам. Привыкла к тому, что люди сначала видят её волосы, а потом уже — её саму. Иногда ей казалось, что она сама стала всего лишь придатком к собственным волосам — ходячим алым пятном, которое нельзя не заметить.

Цвет, который она ненавидела. Цвет, который всегда привлекал слишком много ненужных взглядов на улице. «Слишком яркая», — говорила мать, поджимая губы, когда Мита в очередной раз отказывалась перекраситься в «приличный» чёрный или хотя бы тёмно-каштановый. «Слишком вызывающая», — вторили школьные учителя, хотя сама Мита никогда не делала ничего вызывающего — просто существовала с этим цветом. Носила его, как проклятие, доставшееся от какого-то далёкого предка, которого она никогда не знала.

Мать работала в две смены медсестрой в городской больнице. Мита слышала, как она вернулась поздно ночью — тихие шаги в коридоре, скрип половиц, звук льющейся воды в ванной. А рано утром, ещё до рассвета, снова ушла. На кухонном столе осталась записка, написанная торопливым, усталым почерком: «Завтрак в холодильнике. Буду поздно. Люблю вас. Мама.»

Они редко виделись втроём — мать, Мита и Юна. Обычно кто-то из них уже спал, когда другая возвращалась домой. Но мать делала всё, что могла. Мита это понимала. Понимала и молча принимала свою роль — заботиться о Юне, следить за домом, не создавать проблем. Не быть обузой.

— Мита, ты опоздаешь! — голос младшей сестры, Юны, разрезал тишину квартиры, как звонкий колокольчик. — Харука-сан не прощает опозданий на первую пару, ты же знаешь! Она в прошлый раз Кенджи из класса выгнала, и он простоял в коридоре все девяносто минут, бедняга!

Мита медленно, нехотя обернулась. Юна стояла в дверном проёме, уже полностью одетая в школьную форму — белая блузка, синяя юбка, аккуратно завязанный галстук. Волосы, такие же рыжие, но однородного оттенка, без причудливой градации, были собраны в два коротких хвостика, которые она называла «антенками» и утверждала, что они помогают ей лучше чувствовать настроение сестры. Она сжимала в одной руке два бумажных пакета с завтраком — рисовые колобки с водорослями и лососем, их любимые, которые она сама приготовила вчера вечером, — а в другой держала свой старенький смартфон, на экране которого уже высветилось оповещение об опаздывающем автобусе.

Юне было четырнадцать, на два года младше самой Миты. Но, глядя на них со стороны, можно было легко перепутать, кто здесь старший ребёнок. Ответственная, заботливая, до тошноты правильная — она вела домашнюю бухгалтерию после того, как мать стала работать в две смены, следила за тем, чтобы холодильник не пустовал, и даже умудрялась напоминать Мите о школьных проектах и дедлайнах. В её мире всё было разложено по полочкам: школа, дом, помощь маме, время на подруг. И где-то в этом расписании всегда находилось место для заботы о старшей сестре, которая, казалось, жила в каком-то своём, параллельном измерении, где время текло иначе, а школьные правила были чем-то вроде рекомендаций, которые можно игнорировать.

Миту всегда удивляло, как Юне удаётся сохранять такой оптимизм. После ухода отца, после переезда в эту тесную квартиру, после того как мать стала пропадать на работе — Юна всё равно улыбалась. Готовила завтраки, напевала под нос дурацкие песенки из рекламы, строила планы на будущее. Она была как маленькое солнце, которое упрямо светило даже в самую пасмурную погоду. И Мита — сама того не осознавая — грелась в этом свете.

— Иду, — буркнула Мита, отлипая от окна. Стекло запотело от её дыхания, оставив мутное пятно, которое медленно стягивалось к центру, словно рана. — Дай мне две минуты.

Она натянула школьный пиджак, проверила карманы — телефон, кошелёк, ключи, — и подхватила рюкзак, валявшийся у двери. В зеркале прихожей мелькнуло её отражение: бледное лицо с острыми скулами, тёмные круги под глазами после очередной бессонной ночи и эти проклятые волосы, горящие даже в тусклом свете лампочки. Она выглядела старше своих шестнадцати. И уставшей. Бесконечно уставшей — не столько физически, сколько от жизни в целом. Мита поморщилась и отвернулась.

Юна уже стояла в коридоре, раскрыв большой чёрный зонт — тот самый, который мать купила на распродаже в прошлом году и который был таким огромным, что под ним могли поместиться три человека. Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, но в её глазах не было раздражения — только привычная забота.

— Держись ближе, а то промокнешь, — сказала она деловито, поправляя лямку рюкзака. — И надень капюшон, у тебя волосы намокнут. Опять потом будешь чихать весь день.

— Да, мамочка, — фыркнула Мита, но в её голосе не было злости. Только усталость и какая-то теплая, почти незаметная благодарность.

Они вышли из подъезда, и дождь тут же обрушился на зонт с утроенной силой, словно только и ждал, когда девочки покажутся на улице. Водяная пыль окутывала всё вокруг серой дымкой, размывая очертания домов, деревьев и редких прохожих, спешащих по своим делам. Воздух пах мокрым асфальтом, прелыми листьями и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим, как запах крови. Мита списала это на обострившуюся тревожность. Или на простуду, которая подбиралась к ней последние несколько дней.

Улица была почти пуста. Только дворник из соседнего дома, старик Танака, копошился у мусорных баков, накрывая их брезентом, да какая-то женщина с собачкой торопливо перебегала дорогу. Обычное утро. Обычный дождливый сентябрь. Всё как всегда. Но Мите казалось, что мир вокруг неё стал каким-то... нереальным. Словно она смотрела на него сквозь стекло аквариума. Звуки доносились приглушённо, краски поблёкли, движения людей стали замедленными. Она моргнула, потрясла головой — наваждение не прошло.

— Мне сегодня приснился странный сон, — вдруг сказала Юна, перепрыгивая через лужу. Её голос звучал задумчиво и немного растерянно. — Будто звёзды падают в океан. Огромные такие, яркие, как маленькие солнца. И когда они касаются воды, то не гаснут, а продолжают светиться где-то глубоко-глубоко. Так красиво... и так страшно одновременно. Как будто они живые и зовут меня. Как будто они знают моё имя.

Мита споткнулась на ровном месте. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Сон. Океан и звёзды. Те же образы. Те же ощущения. Она замедлила шаг, пытаясь скрыть волнение.

— И что дальше? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень.

— Не помню. — Юна пожала плечами, улыбнувшись своей обычной беззаботной улыбкой. — Проснулась раньше, чем досмотрела. Но ощущение осталось странное. Как будто это был не просто сон, а... не знаю... предчувствие какое-то. Или воспоминание о чём-то, что ещё не случилось. Глупо, да?

— Глупо, — согласилась Мита, но внутри у неё всё похолодело.

Она хотела рассказать сестре о своём сне — о чёрном песке, о мёртвом океане и утонувших звёздах, о чём-то огромном, что шевелилось под водой и знало её имя. Но слова застряли в горле. Что-то удержало её — какой-то древний, животный инстинкт, нашёптывающий, что некоторые вещи не стоит произносить вслух. Что слова обладают силой придавать форму бесформенному. Что называть кошмар — значит приглашать его в реальность.

Они шли по узкой улочке, ведущей к главному проспекту. Старые дома с облупившейся краской жались друг к другу, словно ища защиты от непогоды. На перекрёстке, как всегда в это время, стоял фургончик с уличной едой — пожилой продавец в мокром фартуке ловко переворачивал якитори, и дым от жаровни смешивался с дождевой взвесью, создавая причудливые узоры. Юна помахала ему рукой — они часто покупали здесь перекус после школы.

Юна продолжала щебетать, перескакивая с темы на тему с лёгкостью, свойственной только подросткам: контрольная по математике, которую она боялась завалить («Там эти дурацкие интегралы, я вообще не понимаю, зачем они нужны в жизни!»); новая мобильная игра, в которую она залипла на прошлой неделе и теперь проходила уровень за уровнем; одноклассница Маюко, которая опять пришла в школу с немытыми волосами, потому что «это новый тренд, ты не понимаешь»; и новое кафе у станции, в котором якобы подают лучший молочный коктейль в городе («Там такое оформление — всё розовое и с единорогами! Тебе бы не понравилось, но я тебя всё равно туда затащу!»).

Мита слушала вполуха, кивая невпопад, а сама смотрела на капли дождя, разбивающиеся об асфальт, и чувствовала, как свинцовая тяжесть в груди растёт и пульсирует, словно живое существо, пытающееся прорваться наружу. Она не могла избавиться от ощущения, что что-то должно случиться. Что-то страшное и неизбежное — как поезд, который мчится на тебя из темноты, а ты стоишь на рельсах и не можешь пошевелиться.

Они подошли к перекрёстку. Главный проспект был оживлён даже в такую погоду: машины шуршали шинами по мокрой дороге, автобусы с пыхтением тормозили на остановках, редкие велосипедисты, рискуя жизнью, лавировали между потоками транспорта. Светофор горел красным для пешеходов. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая помощь пробиралась сквозь пробки к очередному пациенту. Обычный городской шум. Обычное утро.

Мита остановилась, машинально взяв сестру за локоть.

— Подождём, — сказала она. Её голос прозвучал хрипло.

Юна кивнула и достала телефон, проверяя уведомления. Секунды тянулись медленно, как тягучая патока. Мита смотрела на красный сигнал светофора и думала о том, что этот цвет преследует её повсюду. Её волосы. Её сны. Её кровь. Всё было красным. Может быть, это знак? Может быть, она просто сходит с ума от недосыпа, и никакого знака нет? Или наоборот — знак есть, но она не умеет его читать?

— Мита, — вдруг сказала Юна, не отрываясь от телефона. — Ты когда-нибудь думала о том, что было бы, если бы у нас были суперспособности? Ну, как у тех девочек-волшебниц из новостей?

— Нет, — отрезала Мита. — Это всё глупости.

— Ну а вдруг? — не унималась Юна. — Я бы хотела уметь летать. Или лечить людей. Или... о, стать невидимкой! Представляешь, как весело? Можно было бы пробираться в кино бесплатно!

— Ты и так пробираешься в кино бесплатно, — напомнила Мита. — Через запасной выход.

— Это другое! — рассмеялась Юна. — С суперспособностями было бы круче!

Светофор мигнул и переключился на зелёный.

— Пошли, успеваем! — Юна схватила сестру за руку и потянула вперёд, на пешеходный переход.

Они сделали несколько шагов. Мита помнила это отчётливо — три шага по мокрой зебре, хлюпанье воды под подошвами, холодные капли, падающие на лицо из-под кромки зонта.

А потом мир взорвался.

Мита не сразу поняла, что произошло. Сначала был звук — низкий, утробный рёв двигателя, работающего на предельных оборотах. Он нарастал стремительно, как приближающийся поезд, как камнепад в горах. Потом крик Юны — короткий, испуганный, оборвавшийся на полуслове. Потом...

Удар.

Этот звук Мита запомнила навсегда. Не визг тормозов — водитель даже не успел затормозить. Глухой, страшный, тошнотворный звук столкновения металла с плотью, от которого земля ушла из-под ног. Грузовик — огромная фура с цистерной, гружённая чем-то горючим, — вылетел на красный свет на полной скорости, даже не притормозив. Его занесло на мокрой дороге, и многотонная махина пошла юзом, сметая всё на своём пути. Машины, дорожные знаки, фонарный столб — всё это сминалось, как бумага, в страшной, неостановимой инерции.

Мита почувствовала, как её тело подбрасывает в воздух — легко, словно она ничего не весила. На долю секунды она увидела небо — серое, равнодушное, затянутое тучами. Капли дождя застыли в воздухе, как стеклянные бусины. Она увидела лицо Юны — искажённое ужасом, с широко распахнутыми глазами. Их руки всё ещё были сцеплены.

А потом наступила темнота.

Темнота и тишина. И боль — такая огромная, всепоглощающая, что она не умещалась в теле. Мита чувствовала, как её тело разрывается на части — кости, мышцы, кожа, всё, из чего она состояла, распадалось, горело, исчезало. Она должна была умереть. Обязана была умереть. Человеческое тело не может пережить такое. Но сознание... сознание осталось.

Она висела в пустоте, лишённая тела, но полная ужаса. В этой пустоте не было ничего — ни верха, ни низа, ни звуков, ни запахов, ни времени. Только бесконечная, абсолютная, чёрная пустота и она сама — сгусток мыслей и страха, запертый в небытии. Она помнила всё: визг шин, крик Юны, удар. Она знала, что умерла — должна была умереть, — но почему-то всё ещё существовала. Мысль металась в чернильной тьме, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки.

«Я умерла? Я мертва? Это смерть? Но почему я всё ещё думаю? Почему я всё ещё чувствую? Где свет? Где туннель? Где что угодно?»

А потом пришёл Свет.

Нет, это был не Свет, а скорее Сделка, обретшая форму. Или Сущность — древняя, непостижимая, существующая по ту сторону реальности, где человеческие понятия добра и зла, жизни и смерти не имели никакого смысла. Мита не видела её, но чувствовала каждой клеткой своего разорванного естества. Чувствовала так же ясно, как чувствуют холод или жар. Холодный, расчётливый, безмерно древний разум коснулся её — не физически, но на каком-то более глубоком, фундаментальном уровне, который невозможно описать словами.

Он не использовал слова. Человеческий язык был слишком примитивен для этого существа. Он вкладывал образы, концепции и смыслы прямо в то, что осталось от её сознания — как бросают камни в тёмную воду, и круги расходятся во все стороны.

«Ты хочешь жить?»

Это не было вопросом. Это была констатация факта. Сущность видела её насквозь — видела все её страхи, желания, слабости, всё, что составляло Миту Анами. Жажда жизни была вплетена в каждую частицу её существа, дикая, животная, отчаянная. Она не хотела умирать здесь, на мокром асфальте, в шестнадцать лет, не сделав ничего, не оставив следа. Она хотела жить — несмотря ни на что. И Сущность это знала. Знала с той же абсолютной уверенностью, с какой знала всё остальное.

«Интересно. Очень интересно. Такая сильная воля к жизни в столь хрупком сосуде. Редко встретишь в вашем мире. Обычно вы так легко сдаётесь... так легко принимаете конец. Но ты — нет. Ты цепляешься за существование с силой, достойной восхищения. Или жалости. Я ещё не решила.»

В пустоте что-то изменилось. Появилось ощущение... улыбки. Жуткой, безгубой улыбки существа, для которого человеческая жизнь — не более чем разменная монета в игре, правил которой смертные никогда не узнают.

«Я дам тебе жизнь, дитя. Вечную жизнь. Ты станешь бессмертной. Ни клинок, ни пуля, ни сама смерть не смогут удержать тебя. Ты будешь восставать снова и снова, бесконечно, пока существует этот мир. Но запомни правило — единственное, нерушимое правило, вплетённое в саму ткань нашего договора. Ты — сосуд. Твоя жизнь отныне — это воровство. Чтобы встать после падения, ты должна забрать. Одна смерть — один шаг. Одна душа — один вдох. Таков контракт. Таков закон равновесия, который я не могу нарушить, даже если бы захотела. Ты будешь жить вечно, но каждая твоя смерть будет оплачена чужой жизнью. Случайной или выбранной — неважно. Главное — рядом с тобой всегда будет кто-то, кто умрёт вместо тебя.»

Мита хотела закричать. Хотела отказаться, отвергнуть эту чудовищную сделку, закричать, что ей не нужна такая жизнь, что она не хочет быть чудовищем. Но у неё не было голоса, не было тела, не было выбора. Сделка заключалась не в словах — она была записана в самой ткани её существа, в каждой клетке, в каждом атоме. Её страх смерти и жажда жизни стали чернилами, а пустота — пергаментом. Контракт был подписан в тот самый миг, когда её разум, захлебнувшийся ужасом, ухватился за единственную брошенную соломинку — желание ЖИТЬ.

«Да будет так. Просыпайся, моя маленькая бессмертная. Просыпайся и живи. И помни — я буду наблюдать. Твой путь только начинается, и я с нетерпением жду, куда он тебя приведёт.»

Реальность обрушилась на неё водопадом боли. Её тело собиралось обратно — с хрустом, с тошнотворным чавкающим звуком срастающихся тканей, с ослепительной вспышкой агонии, которая длилась вечность и одну секунду одновременно. Кости вставали на место с щелчками, похожими на выстрелы. Разорванные мышцы сплетались заново, как змеи, образующие клубок. Кожа натягивалась на раны, оставляя гладкую, нетронутую поверхность, словно ничего и не было. Каждая клетка её тела горела, кричала, протестовала — но подчинялась чужой воле, вписанной в саму её природу.

Мита закричала, уже имея для этого лёгкие, и крик её был страшен. Нечеловеческий вопль, полный боли, ужаса и осознания. Он разнёсся над перекрёстком, перекрывая вой сирен, шум дождя и крики людей. На секунду все замерли, обернувшись на этот звук.

Она стояла на коленях посреди искореженного металла и вывороченного асфальта. Вокруг неё догорали обломки грузовика, врезавшегося в фонарный столб. Цистерна, которую он перевозил, треснула, и из неё вытекала какая-то вонючая жидкость, смешиваясь с дождевой водой и кровью. Повсюду были осколки стекла, куски искореженного металла, чьи-то вещи, выброшенные из машин. Дождь продолжал барабанить по земле, смывая кровь с её мгновенно ставшей целой кожи, с её абсолютно целого, живого тела.

Одежда висела клочьями — школьная форма превратилась в обгорелые лохмотья, сквозь которые просвечивала гладкая, нетронутая кожа. Рюкзак исчез. Телефон, кошелёк, ключи — всё пропало, разметано взрывной волной. Но сама Мита была жива. Абсолютно, неправдоподобно, невозможно жива.

— Юна... — прохрипела она, поворачивая голову. Горло саднило от крика, но она не чувствовала боли — только всепоглощающий, ледяной ужас.

Её младшая сестра лежала в нескольких метрах. В отличие от Миты, ей не предлагали никаких сделок, не давали выбора и не заключали контрактов. Её тело было сломанной куклой, выброшенной злым ребёнком на пол. Руки вывернуты под неестественным углом — так не должны лежать человеческие руки. Школьная форма пропиталась кровью, и тёмно-красное пятно расползалось по белой блузке, словно цветок. А остекленевшие глаза смотрели прямо на Миту.

В них застыло последнее, предсмертное удивление. Юна не понимала, что произошло. Она просто была — тёплая, живая, полная планов и надежд, — и вдруг перестала. В одно мгновение, в одну секунду, в один удар сердца. Её зонт всё ещё валялся рядом, сломанный, с вывернутыми спицами, похожий на мёртвую птицу.

Мир вокруг замер. Звуки исчезли, краски поблёкли, остались только эти глаза — глаза цвета лесного ореха, — смотрящие с немым, вечным укором. Мита попыталась подползти к сестре, но руки не слушались. Они дрожали и подламывались, как у новорождённого оленёнка. Она смотрела на Юну и чувствовала...

Прилив силы.

Тёплой, густой, чужой. Она текла по жилам, как горячий шоколад, наполняя тело энергией, жизнью, магией. Это было отвратительно и прекрасно одновременно — это чувство наполненности, целостности, мощи. Мита чувствовала, как внутри неё раскрывается что-то новое, что-то огромное и пугающее — её способность. Её проклятие. Она была жива. Она была абсолютно, неправдоподобно цела. А Юна — нет.

И где-то глубоко внутри, в самых тёмных закоулках своего нового, восстановленного, украденного сердца, Мита знала правду. Она не могла бы объяснить, откуда она это знает — это знание было вплетено в её новую природу так же прочно, как ДНК. Её воскрешение стоило жизни единственному человеку, который оказался рядом в момент активации контракта. Самому близкому. Самому любимому.

Ценой её бессмертия стала смерть её сестры.

Мита закричала снова, но на этот раз в крике не было физической боли. Только чистое, незамутнённое отчаяние — такое глубокое и всепоглощающее, что оно, казалось, высасывало сам воздух из лёгких. Она не хотела этого. Она не выбирала этого. Она бы отдала всё — всё! — чтобы поменяться с Юной местами. Но это не имело значения. Результат был один. Факт был один. Юна мертва. Она жива. И это навсегда.