Владимир Иволгин Сокровище Беаты

– А в каком чине вы служили?

– Начинал я с самого младшего чина на судне – юнги. Потом был старшим матросом, боцманом, старпомом. Так с годами дорос до капитана.

– Капитана?! – с неподдельным восхищением произнёс Питер.

– Что, не похож? – спросил путник, срезая широкий шаг прихрамывающей ногой.

– И что вас привело в наш город? – продолжал допытываться дотошный Николас.

– У тебя слишком много вопросов в голове, – грубо оборвал почти завязавшийся разговор Кортес.

– Простите, сеньор, – извинился хитрец Николас, решив поменять тактику. – Просто не могу понять, чем так привлекает наш город путешественников. Вот и Королева заглянула. А уж она-то точно не заблудилась.

– Ваше захолустье ничем не хуже тех мест, где мне довелось побывать, – ответил капитан. – Если в самом захудалом, провонявшем рыбой портовом городишке есть заведение, где продают настоящий карибский ром, он заслуживает право на существование. На кой чёрт нужен город, где нет приличной выпивки!

Они подошли к одноэтажному каменному строению, у входа в которое висела потрескавшаяся деревянная вывеска с изображением двух рачков, скрестивших клешни, под которыми пенилась пузатая кружка. Снизу, под забавной картинкой, едва просматривалась полинявшая с годами надпись «Таверна Дно». В своё время завсегдатаями этого заведения были рыбаки, которые после удачного улова частенько захаживали в тесный полуподвал, где вечерами с круглой сцены звучала задорная музыка и подавалось к столу свежесваренное пиво с глазастыми раками, выловленными со дна Седого озера. Потому-то хозяин применил эдакую коммерческую хитрость и назвал свою таверну «Дно», на которое промысловый люд погружался охотно и до полного порой утонутия. Из полуоткрытой двери наружу доносился басовитый, хмельной гул, вперемежку с надрывными напевами.

– Таверна… Как? – пытаясь прочитать вывеску, сморщил лицо капитан.

– «Дно», – пояснил Николас. – Её так назвали в честь нашего озера. Там всегда водились вот такенные раки. – Добавил он и располовинил ребром ладони свою правую руку.

– Ну и горазд же ты заливать, братец, – ухмыльнулся сеньор Кортес. – Такими бывают только лангусты, те, что обитают в тёплых морях. А теперь, что же, не водятся?

– Не знаю. Приказом бургомистра рыбная и всякая другая ловля на озере запрещена.

Дверь в таверну распахнулась и на улицу вывалился взъерошенный гуляка в изрядном подпитии.

– Чаю, на судне беспорядок, коли команда вензеля ногами выкручивает, – заметил капитан, и на лице его засияла располагающая улыбка, какая бывает у всякого, кто окунулся в родную стихию. Он как-то сразу ободрился, повеселел, а в глазах его забегали озорные огоньки. – Горе тому кораблю, где забыли о капитане. Честь имею, господа! – приподняв шляпу, простился со своими провожатыми Кортес и исчез за дверью таверны.

Николас проводил капитана восторженным взглядом.

– Вы тоже это почуяли? – обратился он к друзьям.

– Что? – спросил Питер.

– От него будто морским ветром повеяло. Вот бы стать таким, как он. Бороздить безбрежные моря и океаны, заходить на своём судне в бухты и гавани. Поднимать на мачте флаг и салютовать из пушек…

– А как же королевская гвардия и рыцарские турниры? – припомнила ему Беата недавний разговор. – Её величество не перенесёт такой потери.

– Да что гвардейцы: всё время на привязи, как сторожевые псы, – отмахнулся рукой Николас и мечтательно добавил: – А тут вольный ветер, пенистые волны, солёные брызги и крики чаек над палубой.

В эту же самую минуту прислонившийся к стене выпивоха попытался выдавить из себя слова какой-то песни, но вместо этого вышло смешное кряканье.

– А вот и крики чаек, – сказала Беата.

– Да-а, – протянул Питер, – бедолагу штормит. Пора двигать отсюда, а то как бы из него солёные брызги не полетели.

И друзья зашагали дальше по направлению к городской площади.

– И всё равно, это здорово! – ещё находясь под впечатлением от встречи с капитаном, сказал Николас и вдохнул полной грудью нагретый городской воздух. – Вы же знаете, как я люблю ветер.

– Знаем, – ответила Беата. – Поэтому тебе матушка так часто в аптеке настойки покупает.

– А как на ветру парят мои голуби! – погрузившись в возвышенные грёзы и не слыша подколов подружки, созерцал в небе бесплотные призраки своих пернатых питомцев Николас. – А мои воздушные змеи, будто огнедышащие драконы с разноцветными крыльями и длиннющими хвостами. Там высоко они свободны.

– Николас, не забывай, что они тоже привязаны к твоей верёвочке, – приземлила размечтавшегося приятеля Беата.

– Я вам вот, что скажу, – вмешался в разговор Питер, – у меня сегодня выходной день, и я не хочу провести его, мечтая о дальних странствиях. У меня и так вся жизнь в мечтаниях проходит. А завтра опять с утра на кухне горбатиться. Да ещё потом на площади торговать – тёткина затея. «Народу будет много, это сулит хороший барыш. Храни Бог Королеву за то, что послала нам такой благословенный день!» – передразнил он миссис Досон. – Так что не видать мне турнира, как своих ушей.

– Не горюй, дружище, – подбодрил товарища неунывающий Николас, привычно хлопнув его по плечу. – Что-нибудь придумаем! Я мастер на выдумки.

Городская площадь была уже совсем близко. Оттуда доносились глухие удары топоров и молотков. Нанятые градоначальником плотники мастерили смотровые места – длинные скамьи в четыре яруса, собирая их из брёвен и струганных досок, которые подвозили на подводах лесорубы. Николас уже издали разглядел коренастую фигуру своего отца, который лихо орудовал топором, сидя верхом на бревне и снимая с него ровным слоем смолистую кору. У здания ратуши возвышалась деревянная трибуна с ограждением на верхней площадке.

– Видите то сооружение, – указал на неё Николас друзьям. – Нам туда.

Обогнув площадь по краю, они подошли к ратуше. Николас погладил ладонью отструганные, прочно сколоченные доски задней стенки трибуны и с гордостью сообщил:

– Это мой отец построил! Видите, шляпки гвоздей торчат наискосок – это для лучшего скрепления. Так только он умеет. – Осмотревшись по сторонам, Флетчер младший кивнул на широкую доску, помеченную нацарапанным крестиком. – Вот она, наша волшебная дверца. – Затем аккуратно отклонил её в сторону, показав друзьям потайной лаз.

– Это и есть твой сюрприз? – спросила Беата.

– Да-а, – самодовольно ответил Николас, – это наша смотровая ложа. Отсюда мы будем наблюдать за турниром, как самые настоящие короли. Вся площадь, как на ладони! Я проверял. Полезли.

Николас первым стал протискиваться сквозь щель, но неожиданно застрял посередине.

– Странно, – прокряхтел он. – Вчера вечером свободно пролазил.

– Вчера в твоём животе не плескался клубничный морс с вишнёвым пирогом, – сказала Беата. – И что теперь будем делать?

– Может, позвать кого-нибудь на помощь, чтобы разобрали доски, – предложил Питер.

– Не вздумай, – натужно прохрипел Николас, упрямо пытаясь пропихнуть свой раздутый живот сквозь отверстие. – Если узнают, заколотят проход. Я вчера, когда помогал отцу, специально оставил эту доску неприбитой.

– Тогда тебя придётся тянуть назад или проталкивать внутрь, – предупредил его Питер. – Выбирай.

– Если мы его протолкнём, то обратно он уже не вылезет, – справедливо заметила Беата. – По крайней мере, до тех пор, пока снова не похудеет.

– Значит, остаётся тащить его на себя. Другого выхода нет. Ты готов, Николас? – спросил Питер.

– Сейчас, только выдохну, – ответил тот и, выдув со свистом весь воздух, что был у него в лёгких, просипел. – Тащите!

Питер и Беата ухватились покрепче за его запястье и что есть силы потянули на себя. Николас вылетел наружу, как пробка из бутылки, и повалил собой наземь обоих спасателей.

– Скажи на милость, – недоумевал он, разглядывая щель.

Друзья молча поднялись на ноги и отряхнулись. Беата, смахивая остатки пыли со спины Питера, на которого пришлась вся тяжесть падения, заботливо поинтересовалась у него:

– Как ты себя чувствуешь?

– Пришибленно, – ответил он. – Я ещё не успел отойти от мешков с мукой, а тут опять…

– Между прочим, ты так и не рассказал, чем всё закончилось, – напомнил ему Николас про давешнюю историю.

– Да всё обошлось. Когда тётка узнала, с какой высоты я грохнулся и чем меня придавило, она так испугалась, что, вместо оплеух и причитаний, наоборот, со слезами расцеловала. Не поймёшь этих женщин.

– А тут и понимать нечего, – сказала Беата. – Любит она тебя, потому и опасается, как бы с тобой чего не вышло.

– А тебе, Беата, ничего не отдавил этот «кувшин с морсом»? – спросил Питер.

– Да, вроде как, цела, – ощупывая себя, ответила она. – Но мне больше повезло, чем тебе. На меня рухнул только он, а на тебя завалились мы оба.

– Вот и отлично, – заключил Николас. – Значит, вас обоих подо мной сплющило и теперь вы просквозите через эту щель, как голубиные пёрышки.

Беата подошла к лазейке и легко пробралась сквозь неё в чрево трибуны.

– Теперь твоя очередь, Питер. Давай, не дрейфь, – подбодрил именинника Николас.

– Ну не знаю, – засомневался тот, топчась на месте.

– Что опять не так? Ты отличаешься от Беаты только ростом. Поэтому сначала просунь голову, а всё остальное подтянется.

– Думаешь, надо?

Николас, призывая на помощь терпение, закатил зрачки под веки, уткнул правый кулак в бок и согласно кивнул головой, но приятель, игнорируя это молчаливое увещевание, так и не отважился переступить черту.

– Послушай, – видя колебания Питера, негодующе сказал он. – Я этот лаз готовил, можно сказать, лично для вас. Не понимаю, чего ты артачишься. Беата уже там.

– Не обижайся, Ник. Я знаю, ты хотел, как лучше. Как бы тебе объяснить… Дело в том, что у меня боязнь тесных и запертых комнат, –неожиданно признался Питер. – Поэтому у тётушки нет дверей в кухню.

– Чего-чего? – Николас смерил приятеля недоверчивым взглядом.

– Помнишь нашего лекаря? Когда тётушка пыталась расспросить его об этом, он сказал, что, оказывается, такое часто встречается, и даже назвал эту боязнь каким-то труднопроизносимым словом… Не помню, каким. Такой страх встречается и у взрослых.

– Тогда зажмурь глаза, – посоветовал Николас.

– Ну что ты к нему привязался! – вступилась Беата за Питера. – Это его дело, лезть сюда или нет.

– Вы не по-ни-ма-ете! – израсходовав остатки терпения, выговорил по слогам взведённый Николас. – Завтра тут соберётся половина города. Охрана оцепит площадь. Нас и близко не подпустят к трибуне. Хотите пропустить такое событие? Я – нет!

– Ты, что, предлагаешь заночевать здесь? – удивлённо спросила Беата.

– А почему бы и нет. Я уже и соломы натаскал на всякий случай. Флягу с водой попрошу у отца.

– Ты же слышал, завтра тётка отправляет меня сюда торговать. Вот что я ей скажу? – озадачил друга Питер.

– Скажешь, как есть. Что хочешь увидеть состязание. Будь мужчиной.

–Эй, вы там! – вдруг раздался сердитый голос сверху. – Вы чего здесь слоняетесь? А ну, марш отсюдова!

Все трое одновременно задрали головы и увидели, что с балкона ратуши на них взирает упакованный в доспехи стражник.

– Ну вот, докочевряжились, – с досадой проворчал Николас. – Теперь точно лаз заколотят. Ещё и охранника приставят. Всё прахом. – Он в отчаянии махнул рукой и, понуро свесив голову, побрёл в ту сторону, где, не помня себя, колошматили молотками и топорами плотницких дел мастера.

Питер и Беата молча переглянулись и двинули следом за своим предводителем.

– Паршиво получилось, – тихо сказал Питер. – Он ведь для нас старался.

– Николас иногда бывает очень упрямым и часто старается осчастливить помимо желания, – разъяснила Беата. – И каждый раз это заканчивается одинаково.

Они пересекли площадь и подошли к тому месту, где в поте лица высекали древесную стружку плотники и лесорубы. Кто-то перекатывал брёвна, а кто-то тесал их топором. Двое елозили двуручной пилой, располовинивая на козлах объёмный ствол неподатливой лиственницы. Отец Николаса был занят тем, что собирал заготовленный брус в прочную четырёхъярусную конструкцию, которая должна была стать опорой для сидячих мест. Завидев сына в сопровождении друзей, Генри Флетчер прервал работу и воткнул топор в стойку.

– С наступающим праздником вас, жители славного города Валенсбург! – бодро поприветствовал он невесёлую компанию, смахивая с волос стружку. – Позвольте спросить, отчего это у вас такие кислые лица?

Беата и Питер угрюмо поздоровались. Николас, не сказав ни слова, присел рядом с отцом. Флетчер старший положил руку на плечо сыну и притянул его к себе.

– Что стряслось? Никак поссорились? – полюбопытствовал он. – Беата, ну хоть ты расскажи.

Но не успела она и рта открыть, как вдруг, откуда ни возьмись, в сплетении бревенчатых подпорок возникла нелепая инсталляция из бряцающих рыцарских доспехов. Кряхтя и чертыхаясь, стражник в болтающемся на голове металлическом шлеме, походящем на перевёрнутое колодезное ведро с крестовидной прорезью посередине, предстал во всей красе очам хохочущих лесорубов и трёх напуганных друзей.

ГЛАВА 5. День рождения Питера.

– Ух! Догнал-таки! – опираясь железными перчатками о латные наколенники и шумно дыша, будто вол на пашне, прогудел в «ведро» запыхавшийся стражник. – Недаром говорят, что на ловца и зверь бежит.

– Это ты-то ловец?! – высмеял его плотник, сидевший верхом на деревянной балке и виртуозно орудовавший топориком.

– Да ты за кем гнался-то, отец? – спросил у стражника Генри Флетчер.

Латник скинул с головы свой жбан и смачно сплюнул под ноги.

– Брутус?! – не веря собственным глазам, воскликнул Николас.

Дед Брутус был в городе личностью известной. Когда-то он входил в артель лесорубов и был там на хорошем счету. Но с годами топор перестал подчиняться его мозолистым, натруженным рукам или, наоборот, руки перестали слушаться тяжёлого топора, одним словом, ему пришлось оставить своё любимое, отточенное годами кропотливой работы ремесло. Отсиживаться дома и дожидаться смерти старику было тоскливо, и он напросился назад, в родную артель, кашеваром. Из уважения и понимания того, что каждый когда-нибудь превратится в старика Брутуса, лесорубы снова приняли его в свою общину сторожить лесное хозяйство, собирать хворост и готовить трапезу. С тех самых пор старик безотлучно торчал на лесосеке. Несмотря на преклонные лета, он приносил немалую пользу тем, что выполнял множество мелкой, но хлопотной работы: точил топоры, чинил прохудившуюся обувь, вязал верёвки. Вот и теперь, когда половину всех артельщиков созвали на площадь, трудолюбивый дед Брутус не остался без дела. Кто-то забавы ради предложил облачить старика в рыцарские доспехи и поставить в дозор, дабы некоторые предприимчивые горожане по недогляду лесорубов не таскали из обоза свезённые к городской ратуши доски и гвозди.

- Ну и напугал же ты нас, – как-то сразу повеселел Николас. – А я смотрю, что за говорящее ведро из-под бревна выползает. Думал, от сладкого видения начались.

– Вид у тебя в этом клёпаном котелке и впрямь устрашающий, – подшучивая над стариком, согласился сидевший рядом отец.

– А, что?! – прошепелявил Брутус, обнажая сильно поредевший рот. – Я, может быть, завтра ишо и на турнир запишусь.

– Вот была бы потеха! – покатился со смеху Николас. – Может, одолжить тебе свой деревянный меч?

– А на кой мне твой деревянный. У меня и свой есть, настоящий, – плутовато сузив один глаз, неожиданно выдал старик. – Правда, подзаржавел немного, затупился. Но ежели почистить и как следует наточить, хоть завтрева в бой. Да и топорик руки ещё не разучились держать.

– Откуда у тебя свой меч? – усмехнувшись, спросил тот же плотник на бревне. – Опять ты сочиняешь, Брутус. С половником ты хорошо управляешься, спору нет, и кулеш твой знатный.

– Что есть, то есть, отец, – подтвердил Флетчер старший. – Твой пшеничный кулеш голод утоляет, силу прибавляет, да тоску разгоняет.

– А где, по-вашему, я научился готовить такой кулеш? – по-прежнему лукаво щурясь, обратился к лесорубам старик.

– И где же? – заинтересовался Николас.

Позвякивая тугими латами, Брутус уселся рядом на бревно и глубоко выдохнул. От него сильно разило луковой похлёбкой. Старый лесоруб уставился своими выцветшими от времени глазами в далёкий, размытый мираж прошлого, будто пытаясь высмотреть там что-то очень важное для себя, почти позабытое, почти стёртое. Все, кто трудился в артели, знали эту верную примету: так обычно дед Брутус начинал очередное повествование о своей долгой и богатой на события жизни.

– Нонче в сон клонит, – проговорил он тихо. – Вот сейчас еле поспел за вами. А бывали времена, когда я в дозоре эти доспехи по целым дням на себе таскал и ничего: ноги держали – руки не дрожали. Было это давно, когда король Сигизмунд Непобедимый, тот, что приходится прадедом нашей Клотильде, решил воевать Короля Карла Великолепного, правителя Висконтии, который тоже имел к нему дальнее родство… Сейчас толком и не вспомню, из-за чего сыр-бор начался. Они всегда чего-то поделить не могли. Объявил, стало быть, наш управитель по всему королевству набор в свою гвардию. Прибыл глашатай, с важным видом зачитал указ, в котором всех юношей старше восемнадцати лет призывали на военную службу. Имелся у меня в ту пору дружок закадычный, звали его Малкольм Маклауд, и были мы с ним неразлучны, как два пальчика на одной руке. Потому и записались вместе в гвардию его величества. Собрали меня в дальнюю дорогу родители: матушка всплакнула, отец подпоясал – и на рассвете я, мой товарищ и ещё несколько таких же парней выдвинулись в путь, к месту сбора. Шли мы весело, с шутками да песнями. Спали, где придётся: когда кто на постой пустит, когда в стог сена зароемся, а случалось и под открытым небом у костра ночь коротали. Как сейчас помню, время было осеннее и по вечерам уже становилось прохладно. Так и добрались мы до столицы, куда уже со всех окраин стекались такие же молодые олухи в надежде поскорее нацепить на себя красивую форму и получить в руки смертоносное оружие: мечи, луки, копья да боевые топоры. Зачислили нас с приятелем в один гвардейский полк. Роста мы были высокого, телосложения крепкого, потому и место наше было в первых рядах, чем мы особенно гордились. Никто толком не задавался вопросом, куда и зачем нас гонят. Всем отчаянно хотелось сражаться, побеждать неведомого врага, получать боевые награды. Каждый в душе мечтал прослыть отважным героем в глазах своих земляков, заслужить почёт и уважение. И не было никого, кто бы усомнился в разумности происходящего. Наивным глупцам тогда казалось, что они несокрушимы, и я сдуру тешился этой хвастливой придумкой. Но в первом же бою от моего самохвальства не осталось и следа. Враг потеснил наши ряды и рассеял на мелкие группы, а затем, окружив, стал добивать по отдельности. Противник оказался хитёр и умён. Лицом к лицу на поле битвы столкнулись коварная стратегия и дурная храбрость. Наш отряд числом около дюжины отрезали и пытались захватить в кольцо, чтобы пленить. Но, по счастью, рядом рос густой лиственный лес, где конница не могла свободно передвигаться. Помощи ждать было неоткуда, поэтому винтенар принял решение отступить вглубь той непролазной чащи. Пока лучники прикрывали наш отход, мне свезло укрыться от врага в зарослях орешника. Когда всё стихло, я решил, что настало время разыскать уцелевших, и сразу же поплатился за свою опрометчивость. Мне бы затихариться и дожаться темноты, но кто ж наперёд ведает, кому что назначено. Едва я высунулся из кустов, чтобы осмотреться, как тут же мою правую ногу пронзила стрела. Подкосила меня вражья заноза, будто колосок на ветру, и пополз я змейкой сквозь заросли. Помню только, как от дикой боли слёзы застилали мои глаза. Мне пришлось сломать стрелу, потому что она цеплялась за ветки и мешала ползти дальше. Я понимал, что всадники, скорее всего, спешились и выдвинулись нас преследовать. Отовсюду раздавались вражеские голоса. Они перекликались между собой, когда кого-то настигали. Почти лишившись сил, я дополз до крутого оврага и скатился по его откосу вниз. Там, в устье, почти у самого дна, имелась вымоина, в которой я надеялся спрятаться, но не успел. В ту же минуту на меня сверху посыпалась комьями земля. Решив, что это враг, я ухватился покрепче за рукоять меча, чтобы принять последний бой, хотя сил поднять его у меня уже не оставалось. Какой-то воин спрыгнул с вершины и съехал на спине по обрывистому склону. На моё личное счастье, им оказался Малкольм Маклауд. Глаза у бедняги были полны страха, а ноздри раздувались, как у загнанного коня. С каждой секундой голоса сверху становились всё ближе – враги искали нас. Я показал своему приятелю раненную ногу, но он молча перешагнул через неё, пытаясь сбежать. Тогда я ухватился за голенище его сапога и стал умолять, чтобы он не бросал меня на погибель. Даже если бы враг каким-то чудом разминулся со мной, выбраться из такого леса одному, да ещё с повреждённой ногой, не было никакой возможности. Малкольм старался высвободиться, но я по-прежнему не разжимал кулаки, и тогда, обезумев от ярости, он несколько раз ударил меня по лицу… Что мне оставалось делать? – я отпустил его. Товарищ мой тут же нырнул в кусты и исчез. Ударив меня по лицу, он всего лишь рассёк мою нижнюю губу, но удар в сердце был такой силы, что, признаюсь вам, в тот момент я не смог сдержать слёз. Помню только, как в отчаянии уткнулся лицом в сырую листву, понимая, что вот-вот враг нагонит меня. Но не это саднило в душе. Лучший друг, с которым мы обещались прикрывать друг друга и сражаться спиной к спине, так подло и трусливо меня предал… – на минуту старик умолк, как будто заново переживая былое. Его дряблый, заросший моховой бородой подбородок задёргался, а в поблекших глазах появилась влага. – Вскорости надо мной послышалась какая-то возня, – продолжил дед Брутус своё печальное повествование. – Казалось, смерть моя уже близка, ещё немного и конец. Но в тот день, похоже, судьба благоволила мне. Подняв голову, я увидел над собой нашего винтенара. Он приложил палец к губам, давая понять, что враг близко. Мы оба, затаив дыхание, прислушивались к стихающим голосам. Спустя какое-то время они умолкли совсем – видимо, враг оставил погоню. Тогда винтенар скатал свою кожаную перчатку и протянул мне, чтобы я прикусил её зубами. Затем резким движением выдернул обломок стрелы из моей ноги и перевязал кровоточащую рану. Опираясь на плечо своего спасителя и хромая на раненную ногу, я проковылял с ним бок о бок до самой границы леса. А на утро нам посчастливилось выбрести к лагерю, где остатки наших разбитых наголову отрядов соединились вместе. Там я и встретил своего приятеля… Здесь для меня наступает тяжёлый момент, друзья… Скажу только, что никогда не прощу себе гордую обиду, которая завладела моей душой в ту минуту. Малкольм плакал и просил у меня прощения. Уверял, что ему затмило разум, и то была чистая правда. Позже я не раз встречал в бою похожие лица у новобранцев, которые впервые столкнулись со смертью. И это вовсе не трусость. Иногда люди, вырванные из привычной жизни, попадая в адское пекло войны, не могут перенести её боль и кровь. Вот и мой товарищ не устоял. Теперь-то я знаю, что это не трусость. Но тогда я гневно осудил его поступок и сказал, что больше не желаю с ним видеться. Кое-кто слышал наш разговор и доложил обо всём старшему чину. Моему другу грозила смертная казнь за то, что он бросил боевого товарища на поле сражения. Но поскольку положение наше и без того было незавидным – слишком велики оказались потери – его оставили в строю, приказав тащить на себе вещи раненых. Вскоре наши ряды пополнили новыми силами и Малкольма перевели в санитарный батальон, подальше от обидных упрёков сослуживцев. Больше я никогда его не видел… Позже мне рассказали, как он погиб. Приятель мой с группой гвардейцев его величества прикрывал отход обоза с тяжело ранеными. Многие видели, как он отчаянно сражался. В него воткнулись сразу несколько стрел. Малкольм стоял на коленях, опираясь на свой острый клинок, когда к нему приблизился всадник в рыцарских доспехах. На его шлеме развивался красно-чёрный флажок. Как выяснилось позднее, это был наёмник, воевавший на стороне врага за денежную награду. Этот мерзавец не щадил никого. Одним ударом он отсёк моему товарищу голову…