Viola Jackson Песнь крови

Глава 15. Эйден

Неделя.

Дни, которые ощущались как растянутая пытка. Не та, что я устраиваю другим — быструю, техничную, очищающую. Нет. Это была медленная, изощренная ломка изнутри.

Утро ворвалось в лофт не лучами солнца, а серым, просачивающимся светом, который лишь подчеркивал тени. Я провел ночь без сна, сидя у окна, наблюдая, как ночь медленно сдает позиции. Виски не помог. Мысли, как назойливые насекомые, кружились вокруг одного центра — ее.

Сирена. Это объясняло многое. Ее магнетизм, который я списывал на обычную человеческую харизму. Те странные вибрации при прикосновении — не моя фантазия, а резонанс двух разных, но мощных сверхъестественных энергий. Ее бесстрашие — не глупость, а врожденная сила, еще не пробужденная до конца, но уже дававшая о себе знать в инстинктах.

И ее тетка, Розалинда Хадсон. «Ведьма», — прозвучало в моей памяти из досье, которое я когда-то бегло просматривал, проверяя ее окружение. Значит, Мэйв не просто сирота-сирена. Она под защитой. Обучаема, возможно. Или, что более вероятно, ее силу подавляли, скрывали, чтобы уберечь. От таких, как я.

Горькая ирония скривила мои губы. Я, надзиратель за шалопаями-демонами, сам вляпался в историю с полукровкой, чья истинная природа могла бы заставить вздрогнуть даже некоторых Князей. Голос, способный разорвать души… И я хотел заполучить его обладательницу.

Я достал телефон. Нашел ее номер. Не тот, с которого я слал анонимные сообщения, а настоящий, который добыл еще неделю назад. Набрал сообщение. Короткое. Прямое. Игра в кошки-мышки закончилась в ангаре. Теперь начиналось что-то другое.

«Мой лофт. Сегодня. 20:00. Придешь — получишь ответы. Не придешь — я найду тебя сам. Выбирай, рыбка. — Э.»

Я отправил. Не ждал мгновенного ответа. Просто положил телефон на стол и снова посмотрел в окно.

Охота продолжалась. Но правила изменились. Я больше не был просто охотником. Я был и добычей, и территорией, и призом одновременно. И черт побери, это было единственное, что за долгие годы заставило мою кровь петь не от ярости или боли, а от предвкушения.

Пусть попробует взять верх. Я был готов сыграть даже на этом поле. Лишь бы игра не заканчивалась.

Телефон лежал на стеклянной поверхности стола, черный, немой, как кусок льда. Я уставился в него, ожидая вспышки экрана, вибрации, чего угодно. Внутри всё было напряжено до предела, каждая мышца готова была к действию, к реакции. Послание было вызовом, границей, которую я провёл. Зайдёт она за неё или нет.

И вот — вибрация. Короткая, резкая. Не уведомление, а смс.

Экран загорелся. Имя: «Рыбка».

Я коснулся его, и сообщение развернулось.

«Да пошел ты нахрен козлиная морда»

Я замер. Не от ярости. Нет. Сначала — ощущение, будто мне нанесли идеально рассчитанный удар ниже пояса, от которого в висках застучала кровь, а в груди что-то дико и радостно взревело. Так. Вот так. Не трусливое молчание, не истерика. Грязная, отборная, уличная ругань. Как будто она плюнула мне прямо в лицо через экран. Это было честнее всех её прошлых страхов и вызовов. Это был её голос, её настоящий, без прикрас, без игры в жертву. Мой рохля сам собой растянулся в медленной, непроизвольной ухмылке, оскале чистейшего наслаждения.

Мои пальцы уже летели над клавиатурой, отвечая на импульс, на вызов. Мыслей не было, только инстинкт, желание ткнуть её носом в ту самую грань, что нас связала.

«А совсем недавно ты стонала подо мной» Отправил. И тут же, не давая передышки, вторым сообщением: «Не впечатлило?»

Я почти физически ощущал её по ту сторону — как она покраснеет, как сожмёт кулаки, как её глаза загорятся той самой яростной, живой силой, которую я почуял в ангаре. Я ждал. Ждал её реакции, её следующего выпада. Это был наш танец теперь — обмен ударами, каждый из которых был и раной, и лаской.

Ответ пришёл почти мгновенно. Она не заставила себя ждать.

«На троечку»

Простое сообщение. Три слова.

И всё внутри меня… взорвалось тихим, сокрушительным фейерверком. Я рассмеялся. Громко, хрипло, не скрывая. Звук был непривычным даже для моих собственных ушей. Не саркастический смешок, а настоящий, грубый хохот, который вырвался из самой глубины, где пряталось всё моё чёрствое нутро.

На троечку.

Боже всемогущий. Она не просто огрызнулась. Она оценила. Хладнокровно, снисходительно, как скучающий преподаватель. После всего, что было. После цепей, после боли, после того, как она чуть не разодрала мне спину в клочья, а я чуть не сломал её. После того, как она признала меня своим демоном. Она ставила мне троечку.

Ярости не было. Было восхищение. Чистое, неприкрытое, хищное восхищение. Эта девчонка была сделана из крепчайшей стали и дикого, неукротимого огня. Она не ломалась. Она адаптировалась. Она переводила наши тёмные, кровавые игры на свой язык и била меня же моим же оружием — сарказмом, вызовом, полным пренебрежением к моей «демонической» мощи.

Я сел в кресло, всё ещё не в силах сдержать ухмылку, и уставился на эти три слова. На троечку. Значит, есть куда расти. Значит, в следующий раз нужно постараться лучше. Чтобы было на «четыре». А потом, может быть, и на «пять с плюсом».

Мой первоначальный план — встреча в кафе, разговор, давление — мгновенно перестал казаться достаточно острым. Слишком предсказуемо. Слишком… скучно для того, кто ставит «троечки» за ночь в аду.

Нужно было что-то другое. Что-то, что заставило бы её понять, что игра только начинается, и что «троечка» — это лишь начало длинного, очень сложного экзамена. Экзамена, на котором экзаменатором был я. И судя по всему, она была готова быть самой прилежной, самой дерзкой студенткой.

Я медленно набрал новый ответ, уже без намёка на улыбку, с полной концентрацией. Каждое слово должно было быть весомым, как удар молота.

«Троечка — это только начало, рыбка. Учебный план только утверждается. И первое практическое занятие — сегодня, в 20:00. Придешь — узнаешь, что значит настоящая «неудовлетворительно». Или как её исправить до «отлично». Выбор, как всегда, за тобой. Только учти: прогулы я не люблю. И наказываю за них строго.»

Отправил. И откинулся в кресле, убрав телефон.

Теперь ждать предстояло дольше. Но ожидание уже не было тягостным. Оно было наполнено сладким, опасным предвкушением. Я снова взглянул в серое небо за окном. Лондон был прежним — мокрым, древним, полным скрытых токов. Но теперь в нём было нечто новое. Яркое, рыжее, неистовое. И оно злилось на меня. И оно вызывало меня на бой.

И чёрт возьми, я никогда не чувствовал себя более живым.

Я смотрел на экран, ожидая её ответа, ощущая тот же странный подъём, что и перед гонкой, когда знаешь, что соперник стоит того. Лёгкий трепет в кончиках пальцев, холодный огонь в груди.

Вибрация.

Рыбка: «О, какой трогательный педагогический порыв. Уже и учебный план составил? Надеюсь, в нём есть пункт «не быть невыносимым засранцем». Хотя, судя по вводной лекции, это у тебя в разделе «дополнительные таланты». 20:00? Посмотрю по настроению. Если не найду ничего поинтереснее. Например, покраску ногтей или наблюдение за тем, как сохнет краска. Шансы 50/50, козлиная морда.»

Я перечитал сообщение дважды. Сначала — просто впитывая каждое слово, каждый отточенный сарказм. Потом — уже анализируя. Она не сказала «нет». Она не проигнорировала. Она ответила. Щедро приправив ответ ядом, но ответила. Это был ключевой момент.

«Посмотрю по настроению». Это значило, что она обдумывает. «Шансы 50/50» — это вызов, приглашение к торгу, к игре на её условиях. Она пыталась вернуть себе контроль, пусть даже на уровне риторики. Перевести наш диалог из плоскости угроз и приказов в плоскость её каприза.

И это… чертовски восхитительно.

Мой демон внутри, тот самый тёмный, собственнический зверь, заурчал от удовольствия. Она не сбегала. Она не молила. Она играла. Острым, опасным языком, как фехтовальщик отточенной шпагой. Каждое её слово было попыткой проткнуть мою броню, найти слабину, задеть. И в этом был её характер. Её дух. Тот самый, что заставил меня вцепиться в неё с самого начала.

Углы моих губ снова поползли вверх. Не в широкую ухмылку, а в сдержанную, хищную усмешку. Так, рыбка. Так. Продолжай. Покажи мне, на что ты ещё способна.

Я поднял палец, чтобы ответить что-то резкое, ещё больше подначить, но остановился. Нет. Слишком просто. Она ждала продолжения нашей перепалки. Ждала, что я буду давить, угрожать, пытаться сломить её сарказм своей грубой силой.

Но что, если сыграть иначе? Что, если принять её правила, чтобы затем перевернуть саму игру?

Я стёр начатый ответ. И написал новый. Спокойный. Почти деловой. Лишённый эмоций, которые она, очевидно, пыталась во мне выцепить.

Эйден: «Пункт «терпеть невыносимых засранцев» у тебя в программе стоит первым. Со скидкой на природное обаяние. Краска, конечно, занятие достойное. Но в 20:01 я начинаю скучать. А когда скучаю — занимаюсь самообразованием. Например, изучаю акустические свойства пустых квартир над кафе. Или вкус твоего страха, когда он свежий. Твои 50/50 я превращу в 100/0 в свою пользу. Не сомневайся. Жду.»

Отправил.

Суть была не в угрозе. Угроза была очевидна. Суть была в тоне. В том, что я не поддался на её провокацию, не стал сползать до уровня перебранки. Я просто констатировал факты. Холодные, неумолимые, как закон гравитации. Ты можешь не прийти. Но тогда игра перейдёт на твою территорию. И правила станут ещё жёстче.

Я положил телефон экраном вниз и подошёл к окну. День клонился к вечеру, серые тучи сгущались, обещая новый дождь. В 20:00. У неё было время. Время нервничать, злиться, бояться. Или время собраться с духом и принять решение.

Какой путь выберет она? Придёт, чтобы посмотреть мне в глаза и бросить новый вызов? Или заставит меня идти за ней, превращая нашу игру в настоящую охоту?

Оба варианта пылали в моём сознании, как два разных огня. Оба были по-своему сладки.

Я повернулся от окна и направился к стойке с виски. Время до 20:00 нужно было чем-то занять. Подготовиться. Продумать ходы. Ведь каким бы ни был её следующий шаг — я должен был быть готов ко всему.

И самое главное — я должен был быть готов к тому, что эта «рыбка» могла преподнести сюрприз. Самый неожиданный. Самый опасный. Потому что иначе игра не стоила бы и грамма того адреналина, что уже стучал в моих жилах.

Телефон снова ожил в моей ладони. Эта чертова рыбка не давала и минуты передышки, каждый ее удар — точный, ядовитый, на грани. И каждый раз, когда экран вспыхивал ее именем, внутри меня взвивалась та самая дикая струна — смесь ярости, одержимости и чертовски неприличного восхищения.

Ее новое сообщение было коротким, обманчиво простым, как лезвие бритвы.

Рыбка: «Мне уже стоит бежать?»

Вопрос. Не утверждение. Не крик. Вопрос. В нем была шаткая грань между вызовом и искренним страхом, между игрой и животным инстинктом. Она зондировала почву. Хотела понять глубину моего безумия, границы дозволенного в этой извращенной пьесе. Возможно, даже искала хоть какую-то лазейку, слабину в моей решимости.

Я чувствовал, как моя сущность, демоническая и человеческая одновременно, натягивается, как тетива. Нужно было ответить так, чтобы и не отпугнуть окончательно, и не дать иллюзии безопасности. Чтобы эта грань оставалась острой, как бритва, под самыми ее босыми ногами.

Эйден: «Смотря куда»

Отправил. Пусть думает. Пусть представляет себе все возможные направления для бегства — все тесные переулки, темные подъезды, пустые квартиры — и понимает, что каждое из них может оказаться тупиком. Что я уже продумал их все.

Ответ пришел почти мгновенно. Язвительный, грубый, отчаянно храбрый.

Рыбка: «Ну уж точно не к тебе на член, мне одного раза хватило спасибо»

Воздух с шипом вырвался у меня из легких — не смех, а нечто более хриплое, первобытное. Она снова ударила ниже пояса, в самую очевидную точку, пытаясь сбить спесь, унизить, превратить нашу тьму в пошлую шутку. Она пыталась обесценить то, что произошло в ангаре. Превратить это в «один раз», в ошибку, в нечто забытое.

О, нет, рыбка. Так быстро ты от этого не отмахнешься.

Жаркая волна — гневная, собственническая, похотливая — прокатилась по мне. Мои пальцы уже выбивали ответ, образ такой же грубый, наглядный, лишающий ее возможности отшутиться.

Эйден: «А зря. Представь как ты прыгаешь на мне и тут же изменишь свое мнение»

Я намеренно сделал картинку откровенной, почти вульгарной. Лишил ее возможности прятаться за сарказм. Я призвал в воображение саму ее — рыжую, яростную, двигающуюся — и себя под ней. Это была не угроза. Это было напоминание. О том, что ее тело уже знало мое. И отзывалось. Несмотря на весь ее гнев и страх. Это был вызов другого рода — не к бегству, а к повторению. К признанию того, что даже в той боли, в том унижении, была порочная, неистовая искра, которую она не могла отрицать.

Несколько секунд тишины. Я почти физически ощущал, как она там, по ту сторону экрана, краснеет от ярости, сжимает телефон так, что трещит стекло, ищет слова, достаточно острые, чтобы ранить в ответ.

И они пришли.

Рыбка: «Ублюдок конченый»

Просто. Без изысков. Истина, вырвавшаяся из самой глубины, когда сарказм и язвительность уже не могли сдержать накопившуюся ненависть, отвращение и, черт побери, вовлеченность. Она назвала меня тем, кем я и был. И в этом было больше интимности, чем во всех наших предыдущих перепалках. Это была капитуляция перед фактом моей сути. Признание того, что я — урод, чудовище, и она это видит.

Удовольствие, которое разлилось по мне в ответ, было темным, густым, как деготь. Да. Именно так. Видь меня. Называй меня своими самыми грязными словами. Только не притворяйся, что я — кто-то другой.

Я ответил, не задумываясь, с ледяной, полной самоосознания искренностью.

Эйден: «Приму за комплимент»

Отправил. И опустил телефон.

В комнате повисла тишина, звонкая после этой короткой, взрывной перестрелки. Я стоял, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Она не сказала, придет или нет. Она лишь назвала меня ублюдком. И для меня в данный момент это было важнее любого «да» или «нет».

Потому что это означало, что я в ее голове. Не как призрак, а как живое, осязаемое, ненавистное присутствие. Я занял там пространство. И теперь, что бы она ни решила — бежать, прятаться или прийти — она будет делать это, думая обо мне. С моим именем на губах. С моим образом перед глазами.

Я медленно провел рукой по лицу, смахивая несуществующую усталость. До 20:00 оставалось несколько часов. И теперь я знал наверняка: она будет решать до последнего. Будут метаться страх и любопытство, ненависть и то порочное влечение, которое она так отчаянно пыталась отрицать.

А я буду ждать. Как паук в центре паутины, чувствующий малейшую вибрацию. Готовый к любому ее движению. Потому что эта игра, эта ядовитая, жестокая связь между нами, была единственным, что за последние годы заставило меня чувствовать себя по-настоящему живым. Даже если эта жизнь пахла кровью, болью и словами «ублюдок конченый».

Я направился к душе. Нужно было смыть с себя напряжение ожидания и подготовиться. Встретить ее или отправиться на поиски — в любом случае, мне требовалась идеальная ясность ума и полный контроль. Контроль над собой. А через себя — и над ней.

Игра продолжалась. И ставки только росли.

Струи ледяной воды били по коже, смывая остаточное напряжение, но не затрагивая ту глубинную, тлеющую внутри энергию. Она горела теперь ровным, неукротимым пламенем. Каждый её саркастический выпад, каждое оскорбление были как порция масла в этот огонь. «Ублюдок конченый». Да. Именно. И это «конченое» что-то в ней будило так, как не будили столетия размеренного демонического существования.

Я вытерся грубым полотенцем, кожу покалывало. В зеркале на меня смотрело отражение — знакомые черты, глаза цвета мокрого асфальта, в которых теперь горел отблеск того самого внутреннего огня. Я видел в них не просто наследника Мортвеля, не надзирателя за шалопаями. Я видел охотника, нашедшего добычу, которая кусается. И это зрелище мне нравилось.

Оделся небрежно, но с расчётом: чёрные джинсы, простая тёмная футболка, кожаная куртка. Не для показухи. Для движения. Для действия. В 20:00 мне нужно было быть готовым ко всему.

Телефон лежал на тумбе, немой свидетель нашей перепалки. Я взял его, ещё раз пробежался глазами по диалогу. Она не подтвердила явку. Но и не отказалась начисто. Её последнее сообщение висело в воздухе тяжёлым, неразрешённым аккордом. Она пыталась отгородиться оскорблением, выжечь моё присутствие калёным железом презрения. Но мы оба знали — раз уже началось, так просто не закончится.

Нужно было сделать следующий шаг. Не дать ей затаиться, переварить страх и ненависть в одиночестве. Нужно было остаться в её реальности здесь и сейчас.

Я открыл её номер. Не анонимный чат. Прямой вызов.

Гудки прозвучали всего два раза.

— Что? — её голос в трубке был сдавленным, резким, как щепка. В нём не было и тени прежней язвительности. Только голая, натянутая как струна, настороженность. И под ней — шум фоновой жизни: приглушённая музыка, звон посуды. Она на работе. В кафе.

Звук её голоса, живого, не через текст, ударил по мне с новой силой. Моё внутреннее чутьё, та самая демоническая сущность, насторожилась, уловив тончайшие обертоны. Страх, да. Но и вызов. И усталость. И что-то ещё… упрямство, твёрдое, как гранит.

— Считай это напоминанием о расписании, — сказал я, голосом намеренно низким, ровным, без угрозы, но и без снисхождения. Просто констатация. — Часы тикают, рыбка.

На том конце короткая, резкая пауза. Я слышал, как она перехватила дыхание.

— Я не твоя рыбка, — выдавила она. Но в её тоне не было убедительности. Была попытка убедить в этом прежде всего себя.

— Ты — кто я скажу, — парировал я, не повышая тона. — Пока ты отзываешься на это имя, оно твоё. Как и серебряная цепочка на твоей ноге. Чувствуешь её?

Молчание. Затяжное. Я представил, как она инстинктивно взглянула на свою лодыжку, как кожа под металлом, должно быть, чуть покраснела, напоминая о своём присутствии.

— Ненавижу тебя, — прозвучало наконец. Шёпотом. Но в этом шёпоте была такая концентрированная, чистая сила, что по спине пробежал холодок восхищения.

— Знаю, — честно ответил я. — Это хорошее начало. Гораздо интереснее равнодушия.

— Ты сумасшедший.

— И это ты тоже знаешь. Так будешь? Или мне уже сейчас начать… самообразование? — Я позволил голосу окраситься лёгкой, опасной игривостью на последнем слове.

Послышался звук, будто она отодвинула стул, встала. Голос стал чётче, тише, будто она отошла в сторону.

— Чёрт с тобой. Ладно. Приду. Только чтобы посмотреть, какую очередную хрень ты придумал. И сказать тебе в лицо всё, что о тебе думаю.

Мой демон внутри ликовал. Тихим, зловещим торжеством. Она капитулировала. Не полностью, нет. Она пришла с условием, с вызовом на устах. Но она придёт. Добровольно. Переступит порог.

— Жду, — сказал я просто и положил трубку.

Я не улыбнулся. Напротив, моё лицо стало ещё более сосредоточенным. Первая часть плана была выполнена. Она будет здесь. Теперь нужно было подготовить сцену.

Я обошёл свой лофт взглядом. Слишком стерильно, слишком по-мажорски. Не подходило. Нужно было место, где наши истинные сути могли проявиться без прикрас, где её страх и моя власть не были бы скрыты под слоем дорогого интерьера.

Вспомнился ангар. Но нет, слишком очевидно, слишком… пройденный этап.

Мысль пришла мгновенно. Терасса на крыше. Открытое пространство, ограждённое низким парапетом, залитое сейчас тусклым светом уличных фонарей и отражающее огни ночного Лондона. Холодный ветер, запах приближающегося дождя, абсолютная отрезанность от мира в самом его сердце. И бескрайнее небо над головой — свинцовое, низкое, как потолок древнего храма.

Идеально.

Я поднялся по узкой лестнице, ведущей на крышу. Резкий порыв ветра встретил меня, шумя в ушах. Да, именно здесь. Пространство было пустым, если не считать пары складных кресел и столика, запылившихся в углу. Я отодвинул их в сторону, расчистив площадку в центре, ближе к краю. Чтобы город был свидетелем, немым и равнодушным.

Вернувшись вниз, я прихватил с собой только две вещи: тяжёлое шерстяное одеяло, тёмно-серого, почти чёрного цвета, и небольшую деревянную шкатулку с инкрустацией. Положил их у парапета.

Потом замер, прислушиваясь к тишине лофта и гулу города за окнами. До 20:00 оставался час. Час, который для неё будет тянуться как вечность, наполненный сомнениями и адреналином. А для меня — мгновением собранности, концентрации перед решающим сближением.

Я не хотел её запугивать. Не сейчас. Я хотел… понять. Узнуть то, что скрывалось за её язвительностью и страхом. Ту самую искру сирены, которую тётка-ведьма так старательно прятала. Хотел посмотреть, сможет ли она выдержать не только мою ярость, но и эту странную, вынужденную близость на краю крыши, под открытым небом.

И если нет… что ж. Тогда игра действительно перейдёт на новый, более жёсткий уровень. Уровень, к которому я тоже был готов.

Я сел в одно из кресел на крыше, откинулся назад и уставился в темнеющее небо, сливаясь с наступающей ночью. Я был точкой тишины в бурлящем городе. Точкой притяжения для одной рыжей, яростной бури по имени Мэйв. Она думала, что это конец. Милая, это только прелюдия.