Viola Jackson Песнь крови

— Руки, — приказал я, не оставляя места для вопросов.

Она закусила губу, но медленно, с видимым усилием над собой, повернулась и протянула мне запястья. Доверие? Нет. Расчёт. Она поняла, что прямое неповиновение сейчас больнее. Я защёлкнул манжеты, проверил, не жмут ли. Кольца холодно блеснули. Потом взял с края кровати две цепи с карабинами, пристегнул их к кольцам, а другие концы — к стальным обручам, вмонтированным в стену над изголовьем. Цепи позволяли двигаться, но не давали сесть или сбежать. Она оказалась на коленях, приподнятая, с отведёнными назад и вверх руками, грудь выставлена вперёд, спина выгнута в идеальной, покорной дуге.

Я отступил на шаг, чтобы полюбоваться.

Она была картиной. Живой, дышащей, полной скрытого огня. Синяки на бёдрах, следы укусов на груди, рыжие волосы, прилипшие ко лбу и шее. И эти глаза… они смотрели на меня не со страхом жертвы. В них бушевало море, и в нём я видел ответную бурю. Ненависть. Любопытство. Жажду понять, что за тварь перед ней. И да, желание. Глубокое, постыдное, вырванное мной на свет силой, но уже начавшее пускать собственные корни.

— Вот так лучше, — прошептал я, подходя ближе. Мои пальцы вновь легли на её кожу, скользнули по рёбрам, впадине живота, остановились на внутренней стороне бедра. Она задержала дыхание, — Ты думала, это было про секс, Мэйв? Про то, чтобы тебя трахнул какой-то мажор-психопат?

Она молчала, лишь её ноздри слегка расширились.

— Это было про познание, — продолжил я, наклоняясь к её уху. Мой язык обрисовал её завиток, и она снова вздрогнула, — Я должен был узнать каждую твою реакцию. Каждый стон, каждый толчок бёдрами, каждый слом в голосе. Ты отдала мне всё это. Добровольно. Потому что твоё тело умнее тебя. Оно знает своего хозяина.

— Я тебе не принадлежу, — выдохнула она, и в голосе прозвучала хрипая нота, от которой по моей спине пробежали мурашки. Наконец-то. Голос.

— Принадлежишь, — возразил я просто и прикусил мочку её уха, достаточно сильно, чтобы она вскрикнула, — Твой Лео понял это слишком поздно. Его больше нет. Есть только я. И тот, кто осмелится прикоснуться к тебе после этого, исчезнет ещё быстрее.

Я отступил, чтобы видеть её лицо. По её щеке скатилась первая предательская слеза. Не от боли. От бессилия. От понимания.

— Зачем? — прошептала она, — Что ты от меня хочешь?

— Всё, — ответил я честно, — Твой страх. Твой гнев. Твой голос. Твою душу, если она у тебя есть. Я буду брать их по кусочкам, пока не останется только эхо того, что я в тебе пробудил.

Я сел на край кровати перед ней, положил руки на её бёдра, вжал большие пальцы в нежную кожу у паха. Она попыталась сомкнуть ноги, но цепи не дали. Её сопротивление было тщетным, и от этого она становилась только прекраснее.

— А сейчас, — сказал я, глядя прямо в её глаза, — я хочу услышать, как ты просишь.

Она замерла. Гордость боролась в ней с инстинктом выживания, с тем тёмным любопытством, которое я в ней разжег.

— Я… не буду, — выдавила она.

— Будешь, — пообещал я. Моя рука скользнула между её ног. Она была влажной, горячей, предательски готовой. Я не стал входить, лишь провёл пальцем по её чувствительной плоти, наблюдая, как её веки дрогнули, а губы приоткрылись в беззвучном стоне, — Ты хочешь этого. После всего, что я сделал. Ты горишь. И я знаю, как потушить этот огонь. Или как разжечь его так, что ты сгоришь дотла.

Мои пальцы стали настойчивее, искусно, безжалостно находили нужные точки. Её тело начало отвечать, предавая её снова и снова. Грудь тяжело вздымалась, на коже выступила испарина, цепочка на шее (моя цепочка!) подрагивала вместе с пульсом.

— Проси, — прижался я губами к её ключице, оставляя новый след, — Скажи, чего ты хочешь. Скажи, кому ты принадлежишь.

Её дыхание стало частым, прерывистым. Она пыталась бороться, но её тело уже было моим союзником. Волна за волной накатывало удовольствие, смешанное с унижением, с яростью, с чем-то ещё, чему у неё не было названия.

— Эйден.... — вырвалось у неё, и в этом звуке была капитуляция. Ненадолго. Но её.

— Недостаточно, — прошептал я, ускоряя движения. Она закатила глаза, её голова упала назад, цепляясь за цепи, — Скажи это. Скажи целиком.

Она была на краю. Я видел это по тому, как всё её тело напряглось, как пальцы сжались в кулаки. Она билась в оковах, но не чтобы вырваться, а чтобы погрузиться глубже.

— Я… хочу… — слова давались ей с трудом, сквозь стиснутые зубы.

Я остановился. Резко. Отстранился.

Она аж взвыла от фрустрации, её глаза метнули в меня молнию чистой, неразбавленной ненависти. И в ней была такая жизнь, такая сила, от которой моя собственная тьма запела внутри.

— Проси, Мэйв, — повторил я, холодно и чётко, — Или я оденусь и уйду. Оставлю тебя вот такой. Наедине с этой пустотой внутри. И ты будешь знать, что это ты отказалась.

Это была низость. Игра на её собственной, только что открывшейся, потребности. Она смотрела на меня, и по её лицу текли слёзы — яростные, жгучие. Она ненавидела меня в эту секунду больше, чем кого-либо в жизни. И это было прекрасно.

Её губы дрогнули. Она закрыла глаза, как будто произнося приговор самой себе.

— Я хочу тебя, — прошептала она, и голос её сорвался, — Чёрт тебя дери… Я хочу тебя, Эйден. Дай мне.

Победа ударила в кровь, горячей и сладкой, как самый старый виски. Но это была не конечная победа. Это было начало.

— Кто я? — настаивал я, подходя вплотную, прижимаясь к ней так, чтобы она чувствовала каждую линию моего тела, каждое доказательство моего желания.

Она открыла глаза. В них не было покорности. Было принятие. Принятие битвы, правил, нас самих. В них горел тот самый ответный огонь.

— Ты — мой демон, — выдохнула она. И это прозвучало не как капитуляция, а как признание. Как вызов.

Рёв одобрения вырвался у меня из груди. Я втолкнул себя в неё одним жёстким, властным движением, заполняя ту пустоту, которую сам же и создал. Она вскрикнула, её тело приняло меня с судорожным объятием, и на этот раз в её ответных толчках не было пассивности. Была ярость. Была встреча.

Цепи зазвенели, кровать застонала под нами. Я держал её за шею, за бедро, впиваясь пальцами в плоть, ставя новые метки, пока она отвечала мне укусами в плечо, царапинами по спине. Это не был секс. Это была война на истребление, на слияние, на познание самых тёмных глубин друг друга. Каждый стон её был обоюдоострым клинком, каждый мой толчок — утверждением права.

И когда она кончила, её крик был не сдавленным и не покорным. Он был низким, хриплым, почти рычащим, полным той самой древней силы, что пряталась в её крови. Сирены. Оружия. Моей.

За ним последовал мой рёв, когда я погрузился в неё до конца, выплескивая всё — одержимость, гнев, тоску, это первобытное удовлетворение хищника, нашедшего, наконец, достойную добычу.

Тишина, что наступила потом, была иной. Насыщенной. Звенящей. Я освободил её запястья, снял манжеты. Она не упала, а медленно опустилась на матрас, её тело била мелкая дрожь. Я лег рядом, притянул её к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с моим — бешено, неистово.

На её шее блестела моя золотая цепочка. На её коже — мои следы. В её душе — моя тень.

Я прижал губы к её мокрому виску.

— Никогда не забывай,чья ты, — прошептал я в темноту, которая теперь принадлежала нам обоим.

Она не ответила. Но её рука, слабая, дрожащая, легла поверх моей, что сжимала её талию. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержаться.

Она заснула. Её дыхание, наконец, выровнялось, превратившись в тихий, ровный звук, странно умиротворяющий после неистовства, что царило здесь минуту назад. Рыжие пряди волос прилипли к её влажному лбу. Я лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел. Просто смотрел.

В полумраке, под призрачным сине-фиолетовым светом, она казалась хрупкой. Обманчивое впечатление. Я помнил, как сжимались её мышцы, как её ногти впивались мне в спину, как в её глазах вспыхивали молнии дикой, неукрощенной силы. Она не сломалась. Она… отозвалась. И это было одновременно и потрясающе, и чудовищно опасно.

Моя внутренняя бездна, та холодная пустота, что зияла внутри с тех пор, как я себя помнил, на мгновение стихла. Её не заполнило. Её прикрыли, как одеялом, её отголоски — жар её кожи, солёный привкус её слез и пота, звук её голоса, вынужденного признать моё право. Но это был временный покой. Наркотик, требующий новой, большей дозы.

Я осторожно, чтобы не разбудить, провёл пальцем по цепи на её шее. Золото было тёплым от её кожи. Моя метка. Первая видимая. Остальные были скрыты под кожей, в психике, в той искре страха-ненависти-влечения, что я в ней зажёг.

Она крякнула во сне, недовольно сморщив нос, и перевернулась на другой бок, отворачиваясь от меня. Инстинктивный жест, даже в бессознательном состоянии пытающийся создать дистанцию. Уголок моих губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Попробуй.

Я тихо поднялся с кровати. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, заставив мурашки пробежать по спине. Я собрал свою одежду — чёрные джинсы, простую футболку, кожаную куртку. Одевался молча, взглядом не отрываясь от неё. Она потянулась во сне, обнажив линию спины, переходящую в упругий изгиб ягодицы. Рука сама потянулась снова коснуться, снова заявить права. Я сжал кулак. Не сейчас.

Сейчас требовалась ясность. А ясность приходила только с действием и холодным расчётом.

Я вышел из комнаты в основной ангар. Запах бензина, масла и металла сменил густой, плотный воздух нашей личной войны. Мой мотоцикл стоял в центре, чёрный и молчаливый, как тень. Я подошёл к рабочему столу, заваленному инструментами, и достал из внутреннего кармана куртки телефон. Не тот, что для «Эйдена Мортвеля, наследника империи», а другой, зашифрованный, с экраном, отражавшим лишь моё искажённое лицо.

Одно непрочитанное сообщение. От Люка.

«Ну что, приручил свою рыжую бестию? Отец звонил. Интересуется прогрессом. Вежливо так интересуется. Сказал, что Маммон доволен «активностью», но хочет ясности. Что отвечаем?»

Я ощутил знакомую тяжесть в желудке. Интерес отца и его «работодателя» был последним, чего мне хотелось сейчас. Николас Мортвель видел мир в цифрах, активах и угрозах. Мэйв для него была либо любопытным артефактом (сирена, способная влиять на волю, — полезный инструмент), либо мусором, который нужно утилизировать до того, как он привлечёт внимание охотников или конкурентов из других кланов.

А для меня она стала… чем-то другим. Моим. Личным. И это делало ситуацию в сто раз опаснее.

Я набрал ответ, ударяя по клавишам с излишней силой: «Под контролем. Прогресс есть. Она сильнее, чем мы думали. Её природа просыпается. Нужно больше времени для оценки».

Оценки чего? Её полезности? Или её способности выжить в нашем мире? Или того, как долго я смогу удерживать её на грани между жизнью и смертью, не позволив ни одной стороне перевесить?

Люк ответил почти мгновенно: «Время — роскошь, друг. По городу ползут слухи. Кто-то видел, как ты увёз её с гонок. Кто-то видел «рыжую» с тобой в баре. Отец не глуп. Если он решит, что ты играешь в свои игры, а не в его… Он вмешается. А ты знаешь, как он „вмешивается“».

По спине прошла ледяная волна, на сей раз не от возбуждения, а от чистого, знакомого с детства гнева, смешанного с опаской. Я помнил, как «вмешивался» отец. Помнил пустующую с тех пор комнату матери. Помнил холод в его глазах, когда он объяснял мне, демону наполовину, что слабость — единственный непростительный грех.

Я посмотрел на дверь в ту комнату. Она была приоткрыта. Оттуда доносилось её ровное дыхание.

«Я разберусь», — отправил я Люку. «Прикрой тылы. И чтобы Никс с Каем держали языки за зубами. Это не их дело».

«Уже делаю. Но, Эйден… Будь осторожен. Эта девчонка… у неё глаза, как у тех, кто выживает. А выжившие всегда мстят».

Он отключился. Я швырнул телефон на стол. Он со звонком отскочил от гаечного ключа. Тишина ангара внезапно стала давящей.

«Выжившие всегда мстят». Люк был прав. Но он не понимал главного. Я не хотел, чтобы она просто выжила. Я хотел, чтобы она расцвела в той тьме, что я для неё приготовил. Хотел, чтобы её месть, её гнев, её сила — всё это было направлено через меня. Было частью меня.

Я снова вошёл в комнату. Она не шелохнулась. Я присел на корточки у кровати, на уровне её лица. При свете, падающем из ангара, я мог разглядеть каждую веснушку на её скулах, каждую ресницу, отбрасывающую тень на щёки. Её губы были слегка припухшими от поцелуев и укусов. Моя работа.

Инстинкт требовал разбудить её. Снова взять. Снова погрузиться в тот хаос, где не было отца, Маммона, долга, а было только чистое, примитивное столкновение. Где я мог быть не послушным псом клана, а просто демоном, нашедшим свою добычу.

Но другой, более холодный голос — голос сына Николаса Мортвеля — шептал, что нужно стратегировать. Что одна ночь не делает её моей навсегда. Что завтра, когда она проснётся в своей постели над кафе, с котом и воспоминаниями о «нормальной» жизни, всё может перемениться. Стыд, страх, злость — они могли перевесить то тёмное влечение, что я в ней пробудил.

Нет. Так нельзя.

Я осторожно, стараясь не потревожить её сон, скользнул рукой под простыню, нашёл её левую лодыжку. Её кожа была нежной под моими пальцами. Я достал из кармана джинсов то, что приготовил давно — тонкий серебряный браслет-цепочку, настолько изящный, что его можно было принять за украшение. Но для тех, кто разбирается в символах, узор из переплетённых шипов и демонических рун был яснее любой таблички. Это был не только знак собственности. Это был маячок. И слабая защита. Если на неё позарятся другие… они увидят метку и подумают дважды. А я буду знать, где она.

Я застегнул браслет. Он сидел идеально. Она что-то пробормотала во сне и дёрнула ногой, но не проснулась. Привыкнешь.

Пора было возвращать её. Отдавать ненадолго её миру, чтобы она успела по нему соскучиться. Чтобы поняла, что её прежняя жизнь теперь кажется пресной и бесцветной по сравнению с тем, что она испытала здесь.

Я завернул её в простыню, поднял на руки. Она была удивительно лёгкой. Или это моя сила, всегда таящаяся под кожей, так легко принимала её вес? Она бессознательно прижалась к моей груди, ищу тепла. Этот доверчивый жест, продиктованный инстинктом, ударил в меня с неожиданной силой. Что-то в груди сжалось, похожее на боль, но не на физическую.

Я вынес её из ангара в прохладную предрассветную мглу. Мой мотоцикл ждал. Я усадил её перед собой, пристегнул своим ремнём, прижал её спину к себе. Её голова упала мне на плечо. Так мы и поехали — призрачный кортеж по пустынным улицам спящего Лондона.

Я знал, где она живёт. Наблюдал уже много раз. Маленькая дверь рядом с кафе «У Розы». Я остановился в тени напротив. С улицы не было видно света. Её тётя, ведьма, вероятно, спала или занималась своими тёмными делами.

Мне нужно было попасть внутрь, не оставляя следов. С демонической ловкостью, которой я редко пользовался в присутствии смертных, я взобрался по водосточной трубе к её окну. Оно было закрыто, но замок — старый и простой. Щелчок магии, грубой и примитивной (не моя сильная сторона, но для такого сгодилось), и створка бесшумно отъехала.

Её комната пахло ею — кофе, книги, какая-то сладкая туалетная вода и кот. В углу на подушке свернулся пушистый комок, который открыл один зелёный глаз, оценивающе посмотрел на меня и, не найдя прямой угрозы, снова его закрыл. Умное животное.

Я уложил её на кровать, снял с неё простыню, которую принёс из ангара. На мгновение задержался, глядя на неё — обнажённую, беззащитную, украшенную моими знаками, с золотом и серебром на её теле. Вид был настолько совершенным, что дыхание перехватило.

Затем я накинул на неё одеяло. Пошёл в крошечную ванную, намочил полотенце тёплой водой. Вернулся и осторожно протёр её лицо, шею, руки. Смыл следы слёз, пота, моей причастности. Она хмурилась во сне, сопротивляясь прикосновениям, даже неосознанно. Борись, — подумал я с тёмным удовлетворением. Всегда борись.

Убрался я. Ни одного отпечатка. Ни одного волоска. Только она, её комната и два новых украшения, которые она обнаружит утром.

Я стоял в дверях, готовый исчезнуть так же бесшумно, как и появился. И тогда она заговорила сквозь сон. Голос был тихим, сбивчивым, лишённым всякой защиты.

«…демон…»

Слово повисло в воздухе. Не как оскорбление. Как констатация факта. Как имя.

Что-то дрогнуло в самой глубине моей холодной, чёрной сущности. Эхо. Слабый, далёкий отзвук той самой песни, которую я жаждал услышать.

Я не ответил. Просто растворился в предрассветных сумерках, оставляя её одну в её клетке, дверь в которую теперь навсегда была открыта.

Путь до моего пентхауса я не помнил. В голове стучала одна мысль, навязчивая и пугающая в своей ясности.

Отец и Маммон видят в ней актив или угрозу.

Люк видит в ней опасность.

Охотники,если узнают, увидят в ней трофей.

А я… я видел в ней единственную вещь, которая когда-либо заставляла мою кровь не просто кипеть от ярости или скуки, а петь.

И если кто-то — отец, князь тьмы или весь проклятый город — попытается отнять её у меня, я сожгу этот мир дотла. Начав с них.

Я вошёл в свою стерильно-холодную квартиру, сбросил куртку на пол. В отражении гигантского панорамного окна, за которым просыпался Лондон, стоял не наследник империи. Стояло нечто с глазами цвета стали и огня, с тенью, которая колебалась неестественно, и с тихой, безумной уверенностью в душе.

— Моя, — прошептал я своему отражению. И на этот раз это слово звучало не как обладание, а как обречённость. Как клятва.

А где-то внизу, в трубах и тоннелях, древнее что-то, уловив этот новый, властный вибрационный ряд, удовлетворённо заурчало. Игра только начиналась.

Утро ворвалось в лофт не лучами солнца, а серым, просачивающимся светом, который лишь подчеркивал тени. Я провел ночь без сна, сидя у окна, наблюдая, как ночь медленно сдает позиции. Виски не помог. Мысли, как назойливые насекомые, кружились вокруг одного центра — ее.

Сирена. Это объясняло многое. Ее магнетизм, который я списывал на обычную человеческую харизму. Те странные вибрации при прикосновении — не моя фантазия, а резонанс двух разных, но мощных сверхъестественных энергий. Ее бесстрашие — не глупость, а врожденная сила, еще не пробужденная до конца, но уже дававшая о себе знать в инстинктах.

И ее тетка, Розалинда Хадсон. «Ведьма», — прозвучало в моей памяти из досье, которое я когда-то бегло просматривал, проверяя ее окружение. Значит, Мэйв не просто сирота-сирена. Она под защитой. Обучаема, возможно. Или, что более вероятно, ее силу подавляли, скрывали, чтобы уберечь. От таких, как я.

Горькая ирония скривила мои губы. Я, надзиратель за шалопаями-демонами, сам вляпался в историю с полукровкой, чья истинная природа могла бы заставить вздрогнуть даже некоторых Князей. Голос, способный разорвать души… И я хотел заполучить его обладательницу.

В дверь грубо постучали. Не звонок. Стук. Я знал, кто это. Встал, чувствуя, как затекшие мышцы ноют, и открыл.

Люк ввалился внутрь, пахнущий холодным утром, дорогим одеколоном и едким сарказмом. Он скинул куртку на тот же стул, что и я вчера, и уставился на меня, закинув руки на бедра.

— Ну-с, — протянул он, и его глаза, цвета темного меда, сверлили меня с нескрываемым любопытством. — Поздравляю. Ты выглядишь как дерьмо, которое переехали два раза, а потом еще и отполировали. Значит, вечер удался?

— Заткнись, Люк, — буркнул я, направляясь к кофемашине. Мне нужен был кофе. Много кофе.

— О, какой нежный, — он последовал за мной, устроившись на барном стуле. — Рассказывай. По порядку. Начиная с того, не пришлось ли тебе вызывать клининговую службу для ангара.

Я налил себе эспрессо, не предлагая ему, и сделал большой глоток. Горечь была приятной и отрезвляющей.

—Она пришла. Все прошло… не по плану.

— Это я вижу, — Люк усмехнулся. — По плану было напугать и выкинуть. А ты сидишь здесь с видом приговоренного к колесованию, который только что узнал, что колесо — это еще и цветочек. Что случилось, Демон? Она оказалась девственницей? Или у нее был член?

— Брось, — я резко поставил чашку. Звук был громче, чем нужно. — Она… другая.

Люк притих. Его насмешливый взгляд сменился на осторожно-аналитический.

—Другая. В смысле, у нее три соска? Или в смысле… другая?

Он сделал акцент на последнем слове. Мы оба понимали, что он имеет в виду. Не просто странная. Не от мира сего.

Я медленно кивнул, глядя на темную жидкость в своей чашке.

—Я не уверен. Но есть подозрения. Очень веские.

— Сука, — выдохнул Люк без особой эмоции, больше как констатацию факта. — И что же? Некромантка? Оборотень? Ведьма, как ее тетка?

— Хуже, — я поднял на него взгляд. — Сирена.

Наступила тишина. Люк перестал даже дышать на пару секунд. Потом медленно, очень медленно, свистнул.

—Охренеть. Рыжая бестия из кафе — сирена. Живое оружие массового поражения в фартуке. Ну, поздравляю, брат. Ты не просто связался с опасной игрушкой. Ты нашел ядерную кнопку и решил на нее понажимать, чтобы посмотреть, мигает ли она. И что, нажал?

Воспоминания хлынули волной: ее связанные запястья, ее стоны, ее тело, отзывающееся на мою ярость с такой же дикой силой.

—Можно сказать и так, — хрипло ответил я.

Люк закрыл глаза, потирая переносицу.

—И как она отреагировала? После. Она что-нибудь… спела?

— Нет. Ничего сверхъестественного. Только… — я замялся, подбирая слова. — Резонанс. Что-то вроде вибрации. Едва уловимое. И сила в ней. Не физическая. Воля. Она не сломалась.

— Потому что она сирена, болван! — Люк всплеснул руками. — Ее суть — влияние, контроль через голос. Ее воля должна быть крепче стали, иначе она сама сойдет с ума от своей силы! Ты думал, ты играешь с испуганной девчонкой? Ты играл с тигрицей, которой пока просто не дали когти!

Его слова били прямо в цель. Он был прав. Я был слеп. Или, что хуже, я видел, но намеренно игнорировал признаки, потому что меня ослепило желание.

— Что теперь? — спросил я его, и в моем голосе прозвучала та самая неуверенность, которую я ненавидел.

— Что теперь? — Люк фыркнул. — Вариантов, собственно, два. Первый — самый разумный. Исчезнуть. Навсегда. Стереть все следы, надеяться, что ее тетка-ведьма не наложит на тебя проклятие, а сама сирена не решит, что тебя нужно найти и разорвать на атомы своим колыбельным. Второй… — он сделал паузу, изучая меня. — Второй — продолжать играть с огнем. Узнать, что она из себя представляет на самом деле. И быть готовым к тому, что в любой момент она может проснуться и разнести твою бедную демонскую душу в клочья.

Он встал и подошел ко мне вплотную, его лицо стало серьезным, без тени привычного балагурства.

—И давай без дураков, Эйден. Зачем она тебе? Понятно, что трахнул — и впечатлило. Но дальше-то что? Ты что, влюбился? В сирену? Ты слышишь сам себя?

«Влюбился». Слово было таким чужим, таким нелепым в контексте моей жизни, что я чуть не рассмеялся. Нет. Не любовь. Это было что-то другое. Навязчивая идея. Вызов. Притяжение двух темных, опасных полюсов. И странное, глупое чувство… признания. Как будто я нашел того, кто может смотреть на мою истинную суть, не отводя глаз. И не умирать от ужаса.

— Я не знаю, что это, — честно сказал я. — Но я не могу просто уйти.

Люк смотрел на меня долго, а потом тяжело вздохнул, отступая.

—Ну, я же говорил. Ебанутый. Ладно. Значит, вариант два. Но с страховкой. С запасным планом. И с четким пониманием, что в любой момент все может пойти к чертям. Твоя рыбка, как выяснилось, может оказаться акулой. Ты готов к этому?

Я посмотрел в окно, на просыпающийся город. Где-то там она, наверное, тоже не спала. Разбирала вчерашнее по косточкам. Злилась. Боялась. Или планировала что-то свое.

— Готов или нет, — сказал я тихо, — игра уже начата. И я не собираюсь выходить из нее первым.

Люк покачал головой, но в его глазах я увидел не осуждение, а странную смесь тревоги и братской солидарности.

—Ну что ж. Тогда первое правило — больше никаких ангаров. Идиоты и так сходятся. Встречайся с ней в людных местах. Пока играй в своего мажора. Узнавай ее. Но будь начеку. Если она хоть раз попытается что-то спеть, даже под нос — вали оттуда со всех ног. И… — он помедлил. — Узнай про ее тетку побольше. Если та ведьма, то она тебя уже, возможно, вычислила. И решает, что с тобой делать.