Полная версия:
Viola Jackson Песнь крови
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Лео закричал. Долгий, пронзительный крик, который разорвал тишину подвала. Он бился, стул скрипел по бетону.
— Люк, — позвал я, не оборачиваясь.
Сзади раздались шаги.Люк подошёл и с силой прижал стул к полу, а другой рукой зажал Лео рот.
—Тихо, герой, — процедил Люк. — Испортишь нашему художнику настроение.
Я снова взял скальпель. Лезвие было безупречно острым. Я наклонился. Мне даже не пришлось рвать ткань — Люк, с присущим ему мерзким эстетизмом, уже подготовил «рабочее место», разрезав джинсы и бельё.
— Это не из личной ненависти, Лео, — сказал я спокойно, как врач перед уколом. — Это метафизика. Ты преступил границу. И за это следует кастрация в самом буквальном смысле. Устранение твоего мужского начала. Чтобы ты помнил. Чтобы твоё тело помнило. Даже если сознание откажется.
Я приставил лезвие к коже. Холодно, методично. И начал резать.
Не буду описывать звук. Не буду описывать его глаза. Не буду описывать, как дергалось его тело в немых конвульсиях, когда Люк продолжал держать ему рот. Это было… технично. Через несколько мгновений, которые, уверен, для него растянулись в вечность, я перерезал последние связки и сухожилия.
Оно было у меня в руке. Тёплое, обмякшее, жалкое.
Я поднял его перед его лицом. Его глаза, полые, потухшие, были прикованы к этому клочку плоти, который ещё час назад был частью его идентичности, его мужественности, его фантазий о Мэйв.
— Видишь? — прошептал я. — Вот что происходит с теми, кто засматривается на моё. Теперь ты — ничто. Ни мужчина, ни женщина. Ни воин, ни любовник. Ты — предупреждение. Самому себе и всем остальным.
Я бросил отсечённую плоть в металлическое ведро, которое стояло рядом. Звук был глухим, влажным.
Люк отпустил его. Лео не кричал. Он беззвучно открывал и закрывал рот, как рыба на берегу, его взгляд был устремлен внутрь себя, в глубину невообразимой боли и крушения всего мира.
Я взял паяльник, включил его в розетку. Через минуту кончик раскалился докрасна.
—Теперь нужно прижечь, — пояснил я, хотя он уже ничего не слышал. — Чтобы ты не истёк кровью. Ты же не должен умереть. Не сразу.
Шипение и запах горелой плоти заполнили подвал, когда я приложил раскалённый наконечник к ране. Тело Лео выгнулось в последней, бессознательной судороге, и затем он, наконец, отключился, погрузившись в милосердный шок.
Я выключил паяльник, отложил его. Вытер руки о фартук. Дело было сделано.
Люк присвистнул, глядя на мою работу.
—Жестко. Даже для тебя. Что дальше?
— Дальше, — сказал я, снимая окровавленный фартук, — ты отвезёшь его куда-нибудь далеко. В другой город. Выбросишь у больницы. Пусть живёт. Если сможет.
— А Мэйв? Что ей сказать, когда она начнёт искать своего героя?
Я посмотрел на бездыханное тело Лео, на ведро, на свою окровавленную, но спокойную руку.
—Она найдёт пустоту. И в этой пустоте… появится я. Она будет недоумевать, будет злиться, будет плакать. А я буду там. Чтобы подобрать её осколки. И собрать их уже по-своему.
Я повернулся и пошёл к выходу, оставляя за собой тёмный подвал, запах крови и сожжённой плоти, и тихий стон, вырывающийся из губ того, кто перестал быть человеком, но ещё не стал трупом.
На душе было спокойно. Чисто. Право было утверждено. Территория помечена. Теперь можно было переходить к следующему этапу. К ней.
Моя Рыбка. Скоро ты будешь только моей.
В моем кармане лежал лист бумаги, сложенный вчетверо. Не цифровая заметка в телефоне, а именно бумага. В этом был свой ритуал. Свой шифр. Карта сокровищ, где сокровищем было её время.
Её распорядок. Версия 3.2.
· 06:45 — Пробуждение. Свет в окне спальни включается почти минута в минуту. Ранняя пташка, моя Рыбка. Связано ли это с её сиреней природой? С восходом солнца? Или она просто не может спать, чувствуя зов глубин, даже в каменных джунглях Лондона?
· 07:00-07:30 — Душ. Шторы в ванной никогда не задернуты до конца. Щель в два дюйма. Достаточно, чтобы в бинокль с крыши соседнего дома увидеть смутный силуэт под струями воды, движение рук, запрокинутую голову. Иногда она поёт. Тихо, себе под нос. Даже через стекло, бетон и расстояние эти обрывки звука заставляют мою кровь сгущаться и петь в ответ. Я закрываю глаза и позволяю этому чувству поглотить меня. На несколько минут.
· 07:45 — Спуск в кафе. Через черный ход. Она помогает тётке, Розалинде, с утренней выпечкой. Я знаю запах, который царит там в это время: горячее масло, корица, её собственный, медово-цитрусовый аромат, смешанный с запахом теста.
· 09:00-16:00 — Работа официанткой. Здесь всё расписано по минутам. Подходы к столикам, маршруты между кухней и залом, её «заряженные» места у окна и у бара, где она делает паузы, чтобы украдкой проверить телефон. Я знаю её постоянных клиентов. Знаю, кому она улыбается искренне (пожилой мистер Эдгарс, который всегда оставляет чаевые монетами), а кому — через силу (группа бизнес-ленчей с похабными шутками). Я видел, как она мысленно считает часы до конца смены, постукивая кончиком кроссовка о ножку стула. Этот ритм стал моим собственным пульсом.
· 16:15 — Курьерская смена. Она забирает посылки из кафе. Её маршруты я знаю наизусть. От кафе до типографии на Бейкер-стрит — 12 минут пешком, если не светит солнце и она не замедлится у витрины с книгами. От типографии до антикварной лавки в Сохо — 7 минут на автобусе номер 19, она всегда садится у задней двери. Я следовал за ней в разных обличьях: на мотоцикле, в такси, пешком, в тени порталов. Она никогда не замечала. Но её плечи иногда напрягались, она оборачивалась, проводя рукой по задней части шеи, как будто чувствовала тяжесть моего взгляда. Инстинкт. Прекрасный, острый инстинкт добычи.
· 18:30 — Возвращение домой. Или к Джеку. Это было в расписании отдельной пометкой: «ДЖ. Дни варьируются. Обычно вт, чт, сб. Остается на ночь». Эти дни я ненавидел. Они выжигали во мне холодную, беззвучную ярость. Я стоял на улице, наблюдая, как свет в его окне гаснет, и представлял себе картины, от которых когти рвали изнутри мои ладони. Но я сдерживался. Джек был частью её старой жизни. Её якорь в человеческом мире. Вырвать его слишком грубо – значит рискнуть сломать её. Нет, ему предстояло исчезнуть медленно, постепенно, вытесненный из её жизни чем-то… кем-то… гораздо более мощным.
· Свободные вечера (пн, ср, пт, вс) — Непредсказуемы. Могла пойти в кино с подругами (Стеф, Лена). Могла засесть с ноутбуком у себя над кафе. Могла просто бродить по набережной, смотря на воду. Эти часы были и мукой, и лучшим временем для наблюдения. Я изучал её одиночество. Как она куталась в куртку, как наматывала прядь рыжих волос на палец, задумавшись. В эти моменты она была наиболее уязвима. Наиболее… доступна.
Сегодня была среда. Вечер. Согласно расписанию и моим последним данным, она должна была отправиться в район Саут-Банк. Одна.
Я ждал её на мосту Ватерлоо, прислонившись к перилам. Дождь только закончился, оставив после себя зеркальный блеск на асфальте и запах озона. Я был не в своей коже, а в другой – более простой, менее заметной. Темное пальто, капюшон. Просто ещё одна тень в наступающих сумерках.
И вот она появилась.
Шла неспешно, в объемном свитере цвета ржавчины и потертых джинсах, руки засунуты в карманы. В наушниках. Она смотрела не на людей, а на огни, отражающиеся в темной воде Темзы. Её лицо было спокойным, почти отрешенным. Таким, каким я видел его лишь издалека.
Мое сердце (или то, что выполняло его функцию) ударило по ребрам с такой силой, что я почувствовал это физически. Моё. В десяти метрах. Живое, дышащее, абсолютно не подозревающее.
Я оттолкнулся от перил и пошел параллельно ей, с другой стороны моста, растворяясь в потоках людей. Она спустилась по ступеням на набережную. Купила стакан горячего шоколада в киоске. Прислонилась к парапету, смотря на проплывающие баржи. Я остановился у уличного музыканта, притворяясь, что слушаю, но всё моё существо было настроено на неё. На каждый её вздох, видимый в холодном воздухе. На то, как она прихлебывала шоколад и морщила нос от горячего. На легкое покачивание в такт музыке, доносившейся из её наушников.
Она была прекрасна. Не в том прилизанном смысле, в каком это понимают люди. А в своём несовершенстве. В этих веснушках. В упрямом завитке волос, выбивающемся из-под шапки. В силе, скрытой в хрупких, на первый взгляд, запястьях. Она была живой загадкой, и я жаждал её не просто разгадать, а разобрать на части, чтобы понять устройство каждой детали, а потом собрать обратно – уже по-своему.
Она вдруг сняла один наушник и обернулась. Её взгляд скользнул по толпе. Мимо уличного артиста. Мимо влюблённой пары. Мимо меня.
И остановился.
Не потому что узнала. Нет. Но потому что почувствовала. Её брови чуть сдвинулись. Зелёные глаза сузились, пытаясь сфокусироваться в сгущающихся сумерках, отыскать источник того давления, которое она, несомненно, ощущала на затылке. Её пальцы сжали бумажный стаканчик.
Я не отвел взгляда. Пусть видит смутный силуэт в капюшоне. Пусть чувствует. Пусть привыкает к моему присутствию в её мире, даже не осознавая этого.
Мы смотрели друг на друга через поток людей, как два острова в бурном потоке. Секунду. Две. На её щеках появился легкий румянец – от холода или от чего-то ещё? Она отвела глаза первой, словно смутившись, и снова надела наушник, повернувшись к воде. Но её поза была уже не такой расслабленной. Спина напряглась. Она больше не пила шоколад, а просто держала стакан в руках, как щит.
Удовлетворение, тёплое и густое, как её напиток, разлилось по моим жилам. Она почуяла. Отравилась моим вниманием. Это был первый шаг. Первый настоящий контакт, пусть и безмолвный.
Я достал из кармана блокнот и карандаш. Открыл на странице с её расписанием. Рядом с пометкой «Ср. Вечер. Саут-Банк. Одиночество» я добавил от руки: «Реакция на наблюдение — положительная. Осведомленность на подсознательном уровне. Страх? Нет. Интерес. Настороженный интерес».
Я снова посмотрел на неё. Она всё ещё стояла там, но теперь её голова была слегка наклонена, будто она прислушивалась не к музыке, а к чему-то внутри. К эху моего взгляда.
С этого всё и начнется, Рыбка, — подумал я, пряча блокнот. — С осознания, что за тобой наблюдают. С понимания, что ты не одна. Со страха, который пахнет не опасностью, а чем-то запретным, манящим. А потом… потом я сделаю так, чтобы ты сама захотела обернуться и увидеть, кто стоит в тени. Чтобы ты сама сделала шаг в мою сторону.
И когда ты это сделаешь, пути назад уже не будет.
Я повернулся и растворился в лабиринте улочек, оставив её одну с её мыслями и стаканом остывающего шоколада. Но мы оба знали — теперь она была не одна.
Никогда уже не будет.
Глава 12. Мэйв
Среда в кафе «Укромный уголок» выдалась унылой и слякотной. Дождь стучал в окна монотонным причитанием, отгоняя даже самых закоренелых любителей кофе. Я вытирала стойку барной тряпкой, выводя круги на полированном дереве, и старалась не думать. Не думать о Лео, который так и не пришел на то самое свидание и с тех пор словно сквозь землю провалился. Не думать о странной, тягучей тревоге, которая липла к ребрам с тех самых гонок. Не думать о его взгляде. Стальном, горящем, пригвождающем. О взгляде «того придурка», Эйдена Мортвеля.
— Ты опять в космос улетела, — голос Лены вернул меня на землю. Она сидела на любимом высоком стуле у окна, ковыряла вилкой кусок шоколадного брауни и смотрела на меня как на лабораторный экспонат. — Лео все еще не отвечает?
Я вздохнула, отбросила тряпку.
—Нет. И у него отключен телефон. Мартин вчера заезжал в тот гараж — сказали, что он не вышел на работу, не предупредил. Просто… исчез.
— Мужики, — Лена фыркнула, откусив брауни. — Сплошное разочарование. Один — трус, слился. Другой… — она многозначительно подняла бровь в сторону окна, будто он мог стоять за стеклом, — какой-то придурок с гоночных треков, у которого, как поговаривают, руки по локоть в крови и проблемы с папенькой. Ты точно знаешь, где рыть.
— Я нигде не рою, — огрызнулась я, но без огонька. — И вообще, хватит. Поговорим о чем-нибудь другом. Как твой новый… как его… Лари?
Лена закатила глаза и запустилась в очередной тираду о том, как мужчины перестали быть джентльменами и что мир катится в тартарары. Я слушала вполуха, кивая в нужных местах, мысленно возвращаясь к своей тоске. Это была не просто грусть из-за слинявшего парня. Это было что-то другое. Чувство, будто кто-то выключил солнце и я теперь нащупываю путь в полутьме. И в этой полутьме за мной следят.
Вчера на набережной… я могла поклясться, что чувствовала чей-то взгляд. Тяжелый, как свинцовое одеяло. И когда обернулась… там, в толпе у музыканта, стояла фигура в капюшоне. Высокая, неподвижная. И смотрела. Прямо на меня. Я отвела глаза, сердце колотилось где-то в горле, а когда рискнула взглянуть снова — его уже не было. Словно мираж.
— …а этот Мортвель, я тебе скажу, — голос Лены, ставший вдруг острым, снова врезался в мои мысли, — у него репутация опасной игрушки. Богатой, красивой, но опасной. Говорят, его отец, Николас, чуть ли не сам дьявол во плоти. А Эйден… его не зря Демоном зовут. Не только за гонки. С ним лучше не связываться, Мэйв. Серьезно.
— Я и не связываюсь, — пробормотала я, но внутри что-то екнуло. Демон. Слишком уж точное прозвище для тех глаз.
В этот момент Мартин, наш бармен и тётин правая рука, вышел из-за стойки с подносом в руках. На нем стояли две тарелки, накрытые серебряными крышками — для наших фирменных сэндвичей. И… что-то третье. Небольшая черная коробка, матовая, без единой надписи. Она стояла прямо посередине подноса, и Мартин смотрел на нее с легким недоумением.
— Это что? — спросила Лена, перестав жевать.
— Не знаю, — Мартин поставил поднос на наш столик. — Парень какой-то оставил у стойки. Сказал, для рыжей официантки. Для Мэйв. И ушел.
Ледяная игла прошла у меня по спине. «Для рыжей официантки». Лена встретилась со мной взглядом, и в ее глазах промелькнуло то же самое беспокойство.
— Какой парень? — спросила я, голос почему-то стал тихим.
— Высокий. В дорогом пальто. Волосы темные, глаза… странные. Холодные. Просто оставил и ушел. Я было хотел уточнить, но он уже был за дверью.
Эйден. Это мог быть только он. Мои ладони стали влажными. Я уставилась на черную коробку. Она казалась зловеще чужеродной на фоне уютного дерева и фарфора.
— Может, выбросить? — предложила Лена, но в ее голосе звучало не предостережение, а жгучее любопытство.
Я медленно, будто в замедленной съемке, потянулась к коробке. Она была легкой. Слишком легкой. Я перевела дух и приподняла крышку.
Внутри, на черном бархате, лежало… это.
Сначала мозг отказывался обрабатывать. Это был просто какой-то бледно-розовый, сморщенный кусочек… чего-то. Что-то вроде плохо обработанного морепродукта или странного гриба. Но потом взгляд зацепился за детали. Определенную форму. Шрам. Неестественный, хирургически чистый срез на одном конце.
Воздух с шипением вырвался у меня из легких. Мир накренился. Звуки кафе — звон посуды, смех, голоса — отступили, превратившись в гулкое эхо. Я не могла оторвать взгляд. Это было оно. Мужской член. Аккуратно, почти клинически отрезанный. Уложенный на бархат, как драгоценность.
— О, боже… — прошептала Лена. Ее лицо побелело. Она отодвинулась от стола, прижав ладонь ко рту. — Это… это что…
Я не ответила. Мой взгляд медленно поднялся от коробки. И увидел, что к ее крышке изнутри был приклеен маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Дрожащими пальцами я отлепила его, развернула.
Почерк был красивым, каллиграфическим, но в каждой букве чувствовалась железная воля.
«Мэйв.
Это больше не твоя забота. И никогда ею не было.
Забудь о нём. Он совершил ошибку, думая о том, на что не имеет права. Теперь он её исправил.
Подумай обо мне.
Твой Демон»
Бумага выпала у меня из пальцев и легла рядом с коробкой. Во рту стоял вкус меди и горечи. «Твой Демон». Он подписался. Он… он сделал это. Он нашел Лео. И он… он…
Мысль была слишком чудовищной, чтобы ее осознать. Но доказательство лежало передо мной. Безжизненное, ужасающее, неопровержимое.
— Мэйв, — голос Лены дрожал. — Мэйв, что это? Что в записке?
Я не могла говорить. Горло сжалось спазмом. Я вскочила со стула, смахнув коробку со стола на пол. Она упала с глухим стуком, ее содержимое выкатилось на каменную плитку пола.
В кафе на секунду воцарилась тишина, а потом раздался женский визг. Кто-то застонал. Мартин выскочил из-за стойки, его глаза округлились от ужаса.
— Что… что это?! — закричал он.
Я ничего не слышала. Я уже бежала. Выходная дверь, холодный влажный воздух, бьющий в лицо. Я бежала по мокрому тротуару, не разбирая дороги. Дождь смешивался со слезами на моих щеках, но я почти не чувствовала его. Внутри была только одна картина. Черная коробка. Бархат. И та ужасающая вещь на нем.
И эти слова. «Подумай обо мне».
Это был не подарок. Это была метка. Угроза. Заявление о праве собственности, написанное кровью и плотью. Он не просто опасная игрушка, как говорила Лена. Он был монстром. Настоящим. И он выбрал меня.
Я добежала до своего переулка, прислонилась к холодной кирпичной стене и сквозь рыдания попыталась набрать номер Джека. Пальцы не слушались.
«Забудь о нем. Он совершил ошибку».
Лео. Бедный, ни о чем не подозревавший Лео. Что он с ним сделал? Убил? Искалечил? Прислал это… это… в качестве трофея? Чтобы доказать, что может?
И самое страшное, самое мерзкое — где-то в глубине, под толщей шока и ужаса, копошилось другое чувство. Нечеловеческое, чуждое, сиренье. Чувство… признания. Силы, стоящей за этим жестом. Абсолютной, безжалостной силы хищника, который уничтожает конкурентов, не оставляя следов. В нем было что-то первобытное, от чего кровь стыла, но и… звенела. Как струна, задетая в кромешной тишине.
Я с силой тряхнула головой, пытаясь выгнать эту мысль. Нет. Это было отвратительно. Он был маньяком. Убийцей.
Но он написал «твой».
И где-то в темноте, я знала, он наблюдает. Чувствует мой страх, мои слезы. И ему это нравится.
«Подумай обо мне».
Я уже думала. Я думала только о нем. И от этой мысли мне стало так же страшно, как и от того, что лежало в черной коробке. Потому что он добился своего.
Я сползла по стене на мокрый асфальт, обхватила колени руками и зажмурилась, пытаясь заглушить вой сирены, который рвался изнутри наружу — песнь ужаса, отчаяния и чего-то еще, чему я боялась дать имя.
Прошла неделя. Семь дней, которые по ощущениям растянулись в тягучий, непрекращающийся кошмар. Неделя, в течение которой нормальный мир размылся, как краска под дождем, и осталась только эта тень. Эта навязчивая идея. Он.
Я перестала спать. Вернее, спала урывками, вскакивая от каждого скрипа за стеной, от каждого шороха на лестнице. Лео так и не объявился. Полиция, к которой я в итоге, дрожа, обратилась, развела руками — взрослый мужчина, мог уехать, мог захотеть исчезнуть. Но я-то знала. Знаю.
А еще я знала другое. Каждое утро, выходя из квартиры, я замирала на пороге и смотрела на лестничную площадку. И каждый раз, ровно в 6:30, там, на чистом полу у моей двери, лежала маленькая черная коробочка. Такая же матовая, безликая, как та первая. Моя личная ежедневная пытка.
Сначала я пыталась их не замечать. Просто перешагивала через них, спускаясь в кафе, сердце колотилось так, что казалось, вырвется наружу. Но игнорировать не получалось. Они манили. Как язва, на которую невозможно не нажать.
На третий день я не выдержала. Схватила коробку, занесла над мусоропроводом… и не смогла бросить. Дрожащими руками открыла. Внутри, на черном бархате, лежала одна-единственная жемчужина. Совершенно круглая, с глубоким, матовым блеском. Она казалась живой, теплой на ощупь. И абсолютно чудовищной. Откуда он их брал? Что они значили? Это был символ чистоты? Или, наоборот, скрытой грязи, как в той страшной раковине?
Я бросила жемчужину в мусорный бак под раковиной. Но вечером, перед сном, отчаянное, иррациональное любопытство заставило меня вынуть ее, отмыть и положить в пустую баночку из-под варенья. Потом там появилась вторая. Третья. Каждая в своей отдельной маленькой коробочке-гробу. Я ненавидела их. Я ненавидела себя за то, что не могу их просто выкинуть. Это было как собирать улики. Или трофеи.
А потом, в пятницу утром, коробочка была чуть больше. Я уже знала ритуал. Села на верхнюю ступеньку лестницы, холод бетона проникал сквозь тонкую ткань пижамных штанов. Вскрыла. Внутри, свернутая в идеальную спираль, лежала тончайшая золотая цепочка. Такая изящная, что почти невесомая. Рядом с ней — еще одна жемчужина. Послание было кристально ясным: Нанизывай. Собирай мои дары. Носи на себе.
Меня вырвало прямо там, на лестничной клетке. Желчью и незаваренным кофе. Я смыла следы, спрятала коробку с цепочкой на самую дальнюю полку в шкафу, за груду старых свитеров. Но мысль о ней жгла мозг. Она была так красива. Так отвратительно прекрасна. Как он сам.
Я пыталась жить как раньше. Работа, улыбки клиентам, болтовня с Леной и Стеф, которые бросали на меня встревоженные взгляды. Я не рассказала им про жемчуг. Не смогла. Это была слишком интимная часть кошмара. Слишком… личная. Джек чувствовал, что что-то не так, обнимал крепче, спрашивал, но я отмахивалась — устала, проблемы в кафе. Я не могла втянуть его в это. Втянуть — значит подписать ему смертный приговор. Я уже один раз это сделала.
А потом наступила суббота. Вечер. Я сидела у себя, пыталась смотреть сериал, но картинка расплывалась перед глазами. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и моим собственным неровным дыханием. И в этой тишине прозвучал звук смс.
Не от Джека. Не от Лены. С незнакомого номера. Простая строчка, от которой кровь застыла в жилах:
«Понравился недавний подарок?»
Время остановилось. Комната сузилась до размеров экрана телефона. Свет от него бил в глаза, слепил. Я уставилась на эти слова, пытаясь понять, шутка ли это, ошибка… но знала. Я знала.
Пальцы, холодные и негнущиеся, поползли по клавиатуре.
«Кто ты и откуда у тебя мой номер?»
Ответ пришел почти мгновенно. Как будто он ждал. Сидел где-то в темноте и ждал моего испуганного писка.
«Связи. Деньги. Дальше перечислять?»
Нахлынула волна такой беспомощной, бешеной ярости, что я задрожала вся. Он сломал Лео. Он врывается в мою жизнь этими мерзкими коробками. А теперь сидит и издевается. Связи. Деньги. Его мир, грязный и всесильный, против моего. Против всего, что у меня есть.
Яростная, отчаянная смесь страха и гнева выплеснулась наружу. Я почти не думала, просто била пальцами по стеклу, желая прожечь его, этого невидимого мучителя, через экран.
«Да пошел ты нахрен, козлиная морда! Псих конченный!»
Отправила. И сразу же стало страшно. Не просто страшно — животно, до тошноты. Что я наделала? Только что нагрубила существу, которое, судя по «подарку», не остановится ни перед чем. Которое может раздавить меня, не выходя из своего кресла. Или явиться сюда. Сейчас.
Я вскочила, заблокировала дверь на цепочку, хотя прекрасно понимала, что для него это — ничто. Прижалась спиной к стене, зажав телефон в потных ладонях, и уставилась на экран, ожидая ответа. Возмездия.
Оно пришло через минуту. Всего одно слово. Без точек, без смайлов. Просто факт.
«Интересно.»
И все. Больше ничего. Просто это слово повисло в пространстве, огромное и многозначное. «Интересно», что я обозвала его. «Интересно», как я отреагирую. «Интересно», что он будет делать дальше.
Я медленно сползла по стене на пол, обхватив колени. Телефон выпал из рук. Тишина снова сгустилась вокруг, но теперь она была другой. Насыщенной. Зловещей. Он был там. В эфире. В самом воздухе. И игра только начиналась. А я, своим истеричным сообщением, только подлила масла в огонь.
Я закрыла глаза, но перед ними стояли только две картинки: черный бархат с жемчужинами и это слово на экране. «Интересно».
И самое ужасное было то, что где-то в самой глубине, под всеми слоями страха и отвращения, во мне что-то откликнулось на этот вызов. Что-то опасное и дикое. Сиренье. То, что тетя Роза так старательно учила меня прятать. То, что теперь, похоже, почуял он.
