Полная версия:
Viola Jackson Песнь крови
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
С Лео всё шло… пугающе легко. Как по накатанной колее. Мы встречались на кофе ещё два раза, ходили в кино на какой-то громкий блокбастер, где он смеялся над плохими диалогами, а я украдкой наблюдала за его профилем в полумраке зала. Он оказался не тем отморозком, которым мог показаться на фото. Суровым — да. Закрытым — безусловно. Но в нём была какая-то старая, почти усталая честность. Он не играл в игры. Если говорил «мне нравится с тобой», это не было пустым комплиментом, а констатацией факта, произнесённой с лёгким удивлением, будто он и сам такого от себя не ожидал.
Мы общались почти каждый день. Короткие сообщения утром («Как твой тиран-кот?»), обмен парой фраз днём, иногда — разговор по телефону вечером, когда он заканчивал работу в гараже. Его голос по проводу был ещё более низким, размытым статикой, и от этого земным, настоящим. Он стал моим якорем в той реальности, где не было места демонам, сиренам и ночным кошмарам. Он был плотью, кровью, маслом и металлом. И мне это нравилось. Мне нужно было, чтобы это нравилось.
Поэтому, когда через пару недель он, запинаясь больше обычного, спросил:
— Эй, может, завтра заскочишь ко мне? Не в гараж, — он фыркнул, — у меня там вечная вонь бензина. А домой. Я… я могу приготовить ужин. Если, конечно, не испугаешься моего кулинарного искусства, — я согласилась почти не раздумывая.
— Не испугаюсь, — ответила я, и в голосе прозвучала та самая лёгкость, которой я так жаждала. — Но предупреждаю, если это будут чипсы и магазинный соус, свидание будет сорвано.
Он рассмеялся, и этот звук, грубоватый и искренний, согрел что-то внутри.
Но когда я положила телефон, лёгкость испарилась, оставив после себя знакомую, нервную дрожь. Пойти к нему домой. Это был шаг. Серьёзный шаг в этих наших «ничего серьёзного». Шаг, который логически вытекал из всех предыдущих, но теперь, когда он стал реальностью, заставил меня задрожать. Не из-за Лео. Из-за себя. Из-за того, что я делала это — сознательно строила что-то человеческое, простое, пока другая часть меня, та самая рыжая бестия с даром-проклятием, сидела на привязи и выла на луну, которую она не видела из окна над кафе.
Вечером, собираясь, я дольше обычного крутилась перед зеркалом. Надела тёмно-зелёное платье — не вычурное, но подчёркивающее талию, и сапоги, в которых можно было и бежать, если что. Тётя Роза, увидев меня на лестнице, подняла бровь.
— Важное свидание?
— Ужин,— коротко ответила я, избегая её взгляда.
Она ничего не сказала,только вздохнула. Этот вздох говорил больше тысячи слов: «Будь осторожна. Помни, кто ты».
Я помнила. Каждую секунду.
Лео жил недалеко, в переоборудованном лофте над каким-то складом в индустриальной зоне. Место было брутальным, но ухоженным. Лифт, больше похожий на грузовой, с скрежетом поднял меня на нужный этаж. Он открыл дверь ещё до того, как я успела постучать. Был в простой тёмной футболке и джинсах, босиком. От него пахло душем и чем-то пряным — возможно, тем самым соусом, который он готовил.
— Входи, — он улыбнулся, отступая вглубь. — Добро пожаловать в моё скромное обиталище.
Пространство было огромным, с высокими потолками и голыми кирпичными стенами. Одна сторона была отдана под жилую зону: большой диван, низкий стол из старого поддона, полки с книгами и деталями мотоциклов. Другая — под кухню-мастерскую, где среди кастрюль мирно уживались гаечные ключи. Везде царил строгий, мужской порядок. И было… уютно. По-своему.
— Не то, что ожидала от слесаря, да? — он провёл рукой по затылку, слегка смущённо. — Получил в наследство от дяди. Пришлось вкладываться, но оно того стоило.
— Это потрясающе, — искренне сказала я, снимая куртку. Он взял её и аккуратно повесил на крючок у двери. Простой жест, но он почему-то тронул.
Ужин он, к моему удивлению, приготовил действительно сам. Стейки, которые оказались идеальной прожарки, и салат, где было не слишком много всего. Мы ели за тем самым столом из поддона, при свете одной большой лампы, и разговаривали. О его работе, о моих планах когда-нибудь выучиться на что-то большее, чем официантка, о его любви к старым «японцам» и моём скептическом отношении ко всему, что имеет два колеса и ревёт.
Вино было тёмным, терпким, и с каждым глотком напряжение в моих плечах таяло. Я смеялась всё чаще, ловила его взгляд и не отводила глаза сразу. Это было просто. Приятно. Нормально.
После ужина мы перебрались на диван. Он поставил какую-то старую блюзовую пластинку — винил, не потоковую музыку. Скрип иглы, хриплый голос гитариста. Он сидел на почтительном расстоянии, его рука лежала на спинке дивана позади меня, не касаясь.
— Знаешь, Мэйв, — сказал он задумчиво, глядя в темноту за окном. — Ты… какая-то другая. Не такая, как все.
Моё сердце пропустило удар. «Другая» — самое опасное слово в моём лексиконе.
— Плохая разная или хорошая? — попыталась отшутиться я.
— Не знаю ещё, — он повернулся ко мне. Его лицо в полумгле казалось ещё более резким, но глаза были мягкими. — Просто… у тебя есть какая-то глубина. Что-то, что ты прячешь. И мне интересно, что это.
Его слова были ключом, который мог открыть дверь, которую я держала на замке. Но вместо страха я почувствовала… благодарность. Он видел не просто рыжую официантку. Он видел что-то. И это не пугало его. Интересовало.
— Может, когда-нибудь расскажу, — прошептала я.
Он кивнул, не настаивая. Потом его рука с дивана медленно опустилась, и его пальцы коснулись моих распущенных волос, просто провели по ним. Прикосновение было тёплым, осторожным. Не требовательным. Предлагающим.
И я поддалась. Наклонилась, закрыла расстояние между нами и поцеловала его. Это был медленный, тёплый поцелуй. Без той всепоглощающей, опасной искры, что могла бы исходить от кого-то другого. Но в нём была нежность. И уважение. Его губы были твёрдыми, но податливыми, его рука легла на мою талию, притягивая ближе, но не сжимая.
Один поцелуй перешёл в другой. Потом в третий. Музыка играла где-то на фоне. Его руки скользили по моей спине, разжимая молнию платья с той же уверенностью, с какой, наверное, разбирал двигатель. Но без спешки. С вопросом в каждом движении: «Можно?»
И я отвечала. Своими руками, снимая с него футболку, касаясь шрамов на его плечах и груди — свидетельств другой жизни, может, уличных драк, может, несчастных случаев в гараже. Он вёл меня не на кровать, а прямо там, на широком диване, под мягким светом лампы.
Было… хорошо. Неторопливо, внимательно, тепло. Он заботился о моих ощущениях, его прикосновения были уверенными, но не жадными. Когда мы нашли ритм, я закрыла глаза и позволила себе раствориться в простых, физических чувствах: тепло его кожи, тяжесть его тела, прерывистое дыхание у моего уха. Это был секс без бури. Без одержимости. Без ощущения, что тебя пожирают. Просто соединение двух одиноких людей, которые нашли друг в друге временное пристанище.
В финале он прижал меня к себе, и его сдавленный стон был больше похож на облегчение, чем на триумф. Мы лежали, сплетённые, слушая, как бьются наши сердца, постепенно замедляясь. Он не отпускал.
— Останься, — прошептал он мне в волосы. — Останься на ночь.
И я кивнула. Потому что это было логично. Потому что его постель, на которую мы потом перебрались, пахла им — кожей, мылом, чистотой. Потому что засыпать в чьих-то крепких, человеческих руках казалось лучшей защитой от любых ночных кошмаров.
Я уснула быстро, убаюканная его размеренным дыханием. Но глубокой ночью проснулась от своего же собственного вздрагивания. Сон был смутным, обрывчатым: не Лео, а другой силуэт стоял в темноте моей комнаты. Не его руки, а чьи-то другие, холодные, водили по моей коже. И не его голос, а низкий, бархатный, звучал в ушах: «МОЕ».
Я резко открыла глаза, сердце колотилось. Лео спал рядом, лицом к стене, его спина поднималась и опускалась ровно. Всё было тихо. Безопасно.
Я осторожно выскользнула из-под одеяла, накинула его футболку и подошла к огромному окну, выходящему на пустынные в ночи крыши складов. В стекле отражалось моё бледное лицо с широко раскрытыми глазами.
Всё прошло идеально. Всё было так, как советовала Лена: новый человек, новая близость, простая, приятная встряска. Так почему же теперь, после всего этого, я чувствовала не удовлетворение, а опустошение? Как будто я только что доказала себе, что могу быть нормальной. И доказала, что это — не то, чего я на самом деле хочу.
Я посмотрела на спящего Лео. Он был хорошим человеком. Настоящим. И я, предательски, уже чувствовала тяжесть этого «хорошо». Оно было похоже на тёплую, мягкую клетку.
А за окном, в холодной лондонской ночи, таилось что-то иное. Острое, как лезвие, опасное, как падение, и манящее, как пропасть. И часть меня, та самая, которую я пыталась сегодня усыпить, тянулась к этому с такой силой, что у меня перехватило дыхание.
— Чёрт, — беззвучно прошептала я в отражение. Проблема была не в Лео. Проблема была во мне. Я пыталась убежать от того, что было частью меня самой. И эта ночь, вместо того чтобы освободить, только крепче затянула узлы.
Глава 11. Эйден
Одержимость — это не то слово.
Это не она. Это оно. Чудовище под кожей, мой настоящий отец, мой проклятый дар. Оно проснулось, когда её голос коснулся моего слуха на гонках. Не песня, нет. Просто смех, перекрывающий рёв моторов. Но этого хватило. Что-то в глубине моего чрева, закованное в цепи веками холодного контроля, дёрнулось, как пёс на привязи, почуявший кровь.
Оно заявило права.
Моё.
С тех пор я не могу дышать. Воздух в этом проклятом городе стал густым, липким, он не даёт лёгким расправиться. Она везде. В запахе дождя, смешанного с асфальтом — я вдыхаю и чую сладковатый оттенок её шампуня. В шуме трамвая на улице — слышу отголоски её голоса. Я закрываю глаза, а они проецируют на веки не её лицо — мне, как маньяку, важны детали. Рыжие веснушки на переносице, будто золотая пыль. Зелёный цвет глаз, меняющий оттенок, как морская вода в заливе. Маленькая родинка у уголка губ, куда так и хочется прикоснуться кончиком языка, чтобы почувствовать, как её губы задрожат.
Я стоял в тени напротив её кафе три ночи подряд. Просто смотрел на квадрат её окна. Свет зажигался, гас. Иногда мелькала тень. Однажды она подошла к окну, задумавшись, смотрела в ночь. Прямо на меня. Не видя. Мои пальцы впились в кирпичную кладку так, что крошился раствор. Она была в десяти метрах. Тёплая, живая, дышащая. Моя. И между нами — стекло, бетон, правила этого жалкого мира и её полное, невежественное непонимание того, кто она. И кто я.
Отец почуял моё отвлечение. Конечно, почуял. Николас Мортвель не пропускает слабостей. Он превратил её в задание, в отчёт. «Оцени угрозу. Или потенциал». Я кивнул, как хороший солдат Маммона. Но внутри рычало. Она не «угроза» и не «потенциал». Она — искра в кромешной тьме моей вечности. Она — единственное, что заставило эту вечность хоть на мгновение перестать быть невыносимой.
А потом пришла информация. Просто строчка в отчёте, который мне прислали по другой причине. Наблюдение за объектом «Рыбка» (так я назвал её в своих файлах, и это имя, такое простое, такое моё, сводит меня с ума). Контакт с мужчиной. Лео Марш. Бывший военный. Автослесарь. Свидание.
Когда я прочитал это, в комнате погас свет. Нет, буквально. Лампы на потолке лопнули с тихим хлопком, осыпая осколки на персидский ковёр. Тьма была абсолютной и очень короткой. Потому что из моей кожи, из-под ногтей, из глубины глазниц рванулся адский, невидимый для смертных глаз свет. Багровый. Яростный. Он отбрасывал на стены искажённые, рогатые тени. Я услышал хруст — это мои пальцы сжали края стола из ценной породы дерева, и он треснул посередине, как спичка.
Нет.
Это было не моё решение. Это был рев зверя в клетке. Чёрная, липкая ярость, которой не было конца. Я видел его. Этого… Лео. Его грубые рабочие руки на её талии. Его губы на её родинке. Его человеческое, ничтожное тело, прижатое к её сияющей, поющей плоти. Картина была настолько чёткой, настолько реальной, что в горле встал ком соли и серы. Я хотел рвать. Крошить. Стирать в пыль.
Я не помнил, как оказался на улице. Дождь хлестал по лицу, но не гасил жар под кожей. Мне нужно было движение. Скорость. Боль. Мне нужен был он.
Люк жил в пентхаусе с панорамным видом на Темзу. Вид был ему абсолютно похуй, как и почти всё, кроме красивых женщин, дорогого виски и острых ощущений. Я вломился к нему без звонка. Портал развернулся прямо в его гостиной, содрав обои и опалив паркет.
Он сидел на диване, босой, в шелковом халате, распахнутом на голой, мускулистой груди. На коленях у него сидела румяная брюнетка, тоже в халате, а точнее — в его халате. Она вскрикнула, увидев меня. Вид у меня был, видимо, подходящий.
— Эйден? Что за хуйня? — Люк не сдвинулся с места, лишь поднял бровь. Его глаза, цвета тёмного мёда, скользнули по мне, оценивая состояние.
— Выходи, — прорычал я. Голос звучал чужим, с низким, гравийным демоническим подтоном. — Надо поговорить.
Брюнетка смотрела на меня, как на привидение. Люк вздохнул, шлёпнул её по бедру.
—Солнышко, жди в спальне. Налей себе вина. Я скоро.
Она не заставила себя ждать дважды,юркнув прочь. Люк лениво поднялся, затянул пояс на халате и направился к мини-бару.
—Вискарь? По твоей роже вижу — только чистый, без льда.
— Она встречается с кем-то, — выпалил я, игнорируя его вопрос. Я стоял посреди комнаты, вода с моего кожаного пальто капала на ковёр, но я не мог заставить себя двигаться. Каждый мускул был натянут как струна.
Люк налил два бокала, протянул один мне.
—Кто? А, твоя Рыбка. Ну и что? — Он сделал большой глоток, смакуя. — Милые создания, эти смертные. Им положено встречаться, трахаться, заводить детишек. Это их убогий цикл счастья.
— Нет, — слово вырвалось как пуля. Я выхватил у него бокал и швырнул его в стену. Хрусталь разлетелся на тысячи мелких осколков, виски потекла по дереву тёмной рекой. — НЕТ. Она не может.
Люк откинул голову и рассмеялся. Здорово, искренне.
—О, боже. Смотри-ка на него. Демон Мортвель, надзиратель, правая рука князя. Взорвался из-за девчонки-официантки, которая даже не знает, что ты не чистишь зубы по утрам, а выскребаешь из-под когтей останки грешников. Патологично, брат.
— Ты не понимаешь, — я подошёл к нему вплотную. Тень от моей фигуры накрыла его. В ней что-то шевелилось. — Она… Она не просто девчонка. Когда она рядом, тишина в голове прекращается. Этот вечный вой… он стихает. Я слышу только её. Чую только её. Она задевает струну внутри меня, Люк. Ту самую. О которой все говорят, но которую никто не может найти.
Усмешка с лица Люка сползла. Его глаза сузились, изучающе. Он отставил свой бокал.
—Ты серьёзно. Ты думаешь, она… твоя заклинательница? Та самая, что может заставить петь кровь демона? Легенда для романтичных ублюдков и идиотов.
— Я не думаю. Я знаю. Я почувствовал это, — я повернулся, сжал кулаки. Визуализация снова накатила: её смех, её губы, чужие руки на ней. — И сейчас этот… этот мусор по имени Лео думает, что может к ней прикасаться. Что может вдохнуть её воздух. Что может сделать её счастливой.
— А ты что, можешь? — голос Люка стал тише, но острее. — Сделать её счастливой? Эйден, посмотри на себя. Ты — сын Николаса и Эллы. В тебе намешано всё самое порочное из двух миров. Ты охраняешь порядок, ломая кости. Ты успокаиваешь свою тьму, вспарывая животы тем, кто посмел на тебя косо посмотреть. Какой девушке, даже не совсем человеческой, это нужно? Ей нужен простой парень с гаражам. Который пахнет машинным маслом, а не серой. Который подарит ей цветы, а не оторванную голову обидчика.
Его слова жгли, как раскалённые иглы. Потому что в них была правда. Голая, уродливая правда.
—Я не хочу дарить ей цветы, — прошипел я. — Я хочу… я хочу, чтобы она была моей. Только моей. Чтобы её запах был на моих простынях. Чтобы её голос звучал в моих комнатах. Чтобы её страх, её страсть, её гнев — всё это было направлено на меня. Я хочу поглотить её свет, Люк. Не потушить. Поглотить. Сделать частью своей тьмы. Чтобы она светилась изнутри меня.
Наступила тишина. Люк смотрел на меня долго, а потом медленно кивнул.
—Вот теперь ты говоришь как настоящий демон. Не как влюблённый щенок, а как хищник. Ладно. Что будем делать с этим… Лео?
Я закрыл глаза. И наконец позволил картинам, которые крутились в голове, обрести форму. Чёткую, детальную, восхитительную.
—Я хочу, чтобы он исчез. Не просто умер. Чтобы его стёрли. Чтобы не осталось ни воспоминания, ни намёка. Чтобы Мэйв думала, что он просто сдулся. Сбежал. Как все они.
— И как ты это видишь? — в голосе Люка снова зазвучал интерес. Авантюра. Его родная стихия.
Я открыл глаза и посмотрел на него. Вся ярость ушла, сменившись ледяной, абсолютной сосредоточенностью.
—Я вызову его. Поговорю. Объясню, кто такая Мэйв. Кто я. И что происходит с теми, кто лезет на мою территорию.
— Объяснишь? Словами? — Люк фыркнул.
— Словами, — я согласился, и тонкая, хищная улыбка тронула мои губы. — И всем остальным, что последует за ними. Мне понадобится твоя помощь. И место. Тихое место.
Люк выпил остатки виски, и его глаза заблестели.
—У меня как раз есть подвал. Сейчас не занят. Скучно стало, честно говоря.
— Хорошо, — я повернулся к выходу, к своему порталу, который всё ещё пульсировал багровым светом в углу комнаты. — Договоримся о встрече с ним. Завтра. Скажи ему… скажи, что это по поводу редкой детали для его мотоцикла. Он придёт.
— А потом? — спросил Люк, и в его голосе я услышал то же нетерпение, что бушевало во мне.
— А потом, — я сказал, уже шагая в разрыв реальности, — я научу его, что такое настоящая боль. И когда он будет молить о смерти, я напомню ему, почему всё это началось. Из-за одной девушки. Которую он никогда не должен был трогать.
Потому что она моя. И скоро она это узнает. Не через цветы и дурацкие свидания. А через кровь, страх и непреложную истину нашего мира: некоторые вещи принадлежат тебе не потому, что ты их заслужил. А потому, что ты сильнее. И готов растоптать любого, кто посмеет в этом усомниться.
Тьма приняла меня, и в её объятиях наконец-то стало спокойно. Был план. Была цель.
Сообщение от Люка пришло на рассвете. Просто адрес и одна фраза: «Готово. Не трогал. Ждёт будильника».
Я лежал на кровати в своей пентхаусе, глядя в потолок, где играли отблески неоновых огней с улицы. Последние несколько часов я провёл, оттачивая детали в уме. Каждое движение. Каждое слово. Каждый срез. Это был не просто акт насилия. Это был ритуал. Посвящение моей новой одержимости. Очищение.
Я встал и стал собираться методично, как хирург перед операцией. Чёрные джинсы, чёрная футболка, поверх — длинный кожаный фартук, который я обычно использовал в менее… деликатных делах. Он не пропускал жидкость. Я выбрал инструменты не из демонического арсенала, а из человеческого. Что-то в этом было более унизительно. Обычная ножовка по металлу с острыми, частыми зубьями. Набор столярных стамесок разной ширины. Медицинский скальпель. Промышленный паяльник. Всё это я аккуратно разложил в металлическом чемоданчике.
Перед уходом я подошёл к окну, выходящему в сторону её района. Кафе ещё спало. Её окно было тёмным. Я представил, как она ворочается в постели, может быть, видит сны. Может быть, о нём. Последние мысли о нём, которые ей суждено было иметь.
— Скоро, Рыбка, — прошептал я в стекло, и моё отражение улыбнулось мне оскалом, в котором не было ничего человеческого. — Скоро ты будешь думать только обо мне.
Подвал оказался под заброшенным складом в Доклендсе. Сыро, пахнет плесенью, ржавчиной и крысиным помётом. Идеально. В углу, под единственной лампочкой, тускло освещавшей пространство, на старом деревянном стуле сидел Лео.
Люк проделал хорошую работу. Лео был привязан к стулу прочным кабелем, руки за спиной, ноги к ножкам. Голова безвольно свисала на грудь. Рядом на бочке стоял ведро с водой и полотенце. Люк, верный своим принципам, сидел на другой бочке в дальнем углу, играя на телефоне, будто ожидал начала сеанса в кино.
— Он цел? — спросил я, ставя чемодан на верстак.
— Целее некуда, — отозвался Люк, не отрываясь от экрана. — Немного эфира для спокойствия. Очнётся, как миленький. Развлекайся. Я тут посижу, посмотрю. Скучно, знаешь ли.
Я кивнул, подошёл к ведру, намочил полотенце и с силой швырнул мокрую тряпку Лео в лицо.
Тот дёрнулся, закашлялся, заморгал. Сознание медленно возвращалось в его глаза. Сначала растерянность, потом страх, потом попытка собрать остатки бравады, которая так свойственна его типу. Он огляделся, увидел меня, увидел Люка. Напряг мышцы, попытался порвать крепления.
— Что за херня? — его голос был хриплым, но пытался звучать твёрдо. — Кто вы? Что вам нужно? Деньги?
Я молча подкатил к нему другой стул и сел напротив, в метре от него. Сложил руки на коленях. Рассматривал его. Да, он был крепким. Шрамы на руках, коротко стриженные волосы, квадратная челюсть. Типичный «настоящий мужик». Тот, кто должен был защищать таких, как Мэйв. Смешно.
— Лео Марш, — сказал я тихо. Голос в подвале прозвучал чётко, эхом отражаясь от стен. — Тридцать два года. Бывший капрал. Автослесарь в гараже на Хэкни. Любишь собак, американские маслкары и пиво определённой марты. Встречаешься с Мэйв Келлан. Планировал свидание на кофе сегодня в четыре.
Его глаза округлились. Страх сменился полным недоумением.
—Откуда ты… Слушай, если это из-за старых долгов…
— Это не из-за долгов, Лео, — я перебил его, наклонившись вперёд. — Это из-за Мэйв.
Он замолчал, пытаясь понять.
—Мэйв? Что… Она в порядке? Вы что, взяли её?!
В его голосе прорвалась искренняя тревога. Это бесило меня ещё больше. Он осмелился волноваться за неё.
— Пока что — в полном порядке, — ответил я. — Но её благополучие теперь напрямую зависит от тебя. А точнее — от твоего понимания.
— Какого понимания? Кто ты такой? — он снова рванул связки, вены на шее набухли.
— Меня зовут Эйден Мортвель, — представился я, наблюдая, как это имя отскакивает от его сознания. Оно ничего не говорило ему. Он был никем. Мусором. — И Мэйв Келлан принадлежит мне.
Он замер, потом фыркнул, и в его глазах мелькнуло презрение.
—Охренел? Она никому не принадлежит. Она свободный человек. И кто ты такой, чтобы так говорить? Её бывший, что ли?
«Бывший». Какое жалкое, человеческое слово.
—Я не её прошлое, Лео. Я её будущее. И всё, что между вами — это досадная ошибка. Ошибка, которую я здесь, чтобы исправить.
Я поднялся, подошёл к верстаку и открыл чемодан. Звон металла о металл был звонким и чистым в тишине подвала. Я выбрал скальпель. Лезвие блеснуло под лампочкой.
— Что ты собираешься делать? — голос Лео потерял всю свою твердость, в нём зазвенела дрожь.
— Объяснять, — сказал я, возвращаясь к нему. — Но, видишь в чём дело, слова, похоже, до тебя не доходят. Ты служил. Ты должен понимать язык силы. Язык последствий.
Я подошёл к нему вплотную. Он попытался откинуться, но стул был неподвижен.
—Пожалуйста… — начал он.
— Молчи, — я провёл тыльной стороной лезвия по его щеке. Холодный металл заставил его вздрогнуть. — Ты думал о ней. Ты планировал прикоснуться к ней. Этими руками. Этими губами. Ты представлял, как она будет твоей. В этом твоя вина. В этих мыслях.
Я опустил скальпель ниже. К горлу. Провёл тонкую линию, неглубокую, но достаточную, чтобы выступила капля крови. Он замер, боясь пошевелиться.
— Я сейчас просто уйду, — прошептал он, и в его глазах стояли слёзы. Слёзы унижения и страха. — Я больше не буду с ней видеться. Клянусь. Я исчезну.
— О, я знаю, что ты исчезнешь, — согласился я. — Но дело не в обещаниях. Дело в уроке. Уроке для тебя. И для неё, на всякий случай, если в её голову когда-нибудь закрадётся мысль о другом. Нужно устранить сам инструмент преступления. Источник этих пошлых, человеческих фантазий.
Мой взгляд скользнул ниже его пояса. Он последовал за ним, и его лицо исказилось чистым, животным ужасом.
—Нет… Нет, только не это… Боже, нет…
— Какой «Боже»? — я удивлённо поднял бровь. — Его здесь нет. Здесь есть только я.
Я отложил скальпель и взял со стола прочный ремешок с пряжкой. Быстрым, отработанным движением я затянул его у самого основания его паха, выше того, что мне было нужно. Туго, до побеления кожи. Медицинский приём. Чтобы уменьшить кровопотерю. Ненадолго.
