Viola Jackson Песнь крови

Глава 9. Эйден

Холодный уют подвала был моей исповедью. Здесь не было суда, кроме моего. Только сырые стены, скрип ржавых труб и эхо чужой боли. Мне он был нужен как громоотвод — для того, что клокотало у меня внутри после той ночи. После нее.

Парень на стуле уже не кричал. Хрипел. Его перебитые пальцы — работа моих рук — безвольно лежали на коленях, напоминая раздавленных насекомых. Я стоял напротив в белой фарфоровой маске, которая стирала мое лицо, оставляя только пустые прорези для глаз. В этой пустоте ему было страшнее. В ней отражался только его собственный ужас.

— Слушай, приятель… — его голос сорвался на визг. — Я не понимаю, о какой девушке ты говоришь, черт возьми!

Вранье. Оно висело в воздухе кислым потом. Он все прекрасно помнил. Ее рыжие волосы, вспыхнувшие в свете фар. Ее взгляд, полный не страха, а раздражения — как на назойливую муху. И свое собственное, тупое желание эту муху прихлопнуть, заставить обратить на себя внимание.

Я сделал шаг вперед. Каблук гулко стукнул по бетону.

— Рыжая. Красивая. Приставал ты к ней.

Лицо его исказилось, мозг лихорадочно соскабливал воспоминания.

— Рыжая…На… на гонках? Та цыпочка? — в его глазах мелькнула надежда, жалкая и отвратительная. — Я же не знал, что у нее парень псих конченный! Честное слово! Я просто подошел познакомиться!

— Псих конченный, — повторил я, и маска сделала мой голос безжизненным, как стук капель по железу. — Это не я.

Он не понимал. Не мог. Для него мир упирался в сиюминутные хотелки и примитивные права сильного. Увидел — захотел. Захотел — попытался взять. Все просто.

Для меня в тот вечер все перевернулось.

Я видел ее в толпе раньше. Заметил сразу — яркое пятно в серой массе. Но это было просто наблюдение. Красивая дикарка. Пока тот пьяный урод не протянул к ней руку. И в этот миг, в доли секунды до того, как мое тело само понеслось вперед, чтобы отшвырнуть его, я почувствовал.

Это был не запах. Не звук. Это была… вибрация. Исходившая от нее. Тончайший, высокочастотный звон, похожий на удар по хрустальному бокалу, который слышишь не ушами, а костями. Он пробежал по моим нервам, заставил мою демонскую кровь, обычно спящую тяжелым шлаком в жилах, вздрогнуть. Не проснуться. Нет. Но пошевелиться во сне. Потянуться к источнику этого звона.

И внутри, в самой черной глубине, где жило мое второе «я», поднялась тихая, безоговорочная волна.

МОЕ.

Это не было ревностью. Не было человеческим желанием. Это был инстинкт хищника, нашедшего единственную в своем роде дичь. Собственника, увидевшего уникальный артефакт. Демона, учуявшего родственную, но иную силу. Она была не отсюда. Не совсем. И она должна была стать моей. Чтобы разгадать. Чтобы обладать. Чтобы та вибрация звенела для меня.

Я наклонился к нему, и он вжался в спинку стула.

— Ты протянул к ней руку,— сказал я тихо, почти ласково. — Ты коснулся того, что не твое. Ты осквернил момент, который был… моим.

Он рыдал теперь, пуская пузыри слюны и крови.

— Я не тронул ее! Твой… тот парень ее отвел! Я даже не прикоснулся!

— Но хотел, — я выпрямился. — И одного этого достаточно. Ты влез в мое поле. Испачкал его своим намерением.

Я отступил в тень. Моя рука сжимала и разжималась. Мне хотелось не его наказать. Мне хотелось стереть его. Стереть с реальности, как грязное пятно, потому что его существование, его память об этом вечере оскверняли мое чистое, новообретенное чувство собственности. Одержимость.

Я снял маску. Холодный воздух ударил по лицу. Его страх, густой и примитивный, был жалкой пародией на тот трепет, который я ощущал сейчас, просто вспоминая ее. Он не давал моей крови петь. Он лишь будил в ней голод к уничтожению. Чтобы очистить место. Чтобы подготовить почву.

Достаточно. Я подошел и одним резким движением освободил его от веревок. Он рухнул на пол, рыдая и скуля.

— Запомни, — сказал я, стоя над ним. — Никогда больше. Ни к одной рыжей. Если увидишь ее — перейди на другую сторону улицы. Если услышишь о ней — заткни уши. Она вычеркнута из твоего мира. Понял?

Он что-то промычал, кивая, лицом в луже собственных выделений.

Я вышел, оставив его там. Он выживет. Или нет. Уже не имело значения. Он был мусором, который я убрал со своего пути.

Наверху, на улице, моросил дождь. Он не смывал чувства. Он лишь охлаждал кожу, в то время как внутри все пылало. МОЕ.

Люк звонил. Никс слал сообщения. Мой отец, Николас Мортвель, истинный демон, верный пес Маммона, несомненно, требовал отчета. Он научил меня: все в этом мире имеет цену, и все можно купить, продать или отнять. Чувства — слабость. Привязанности — уязвимость.

Но то, что я почувствовал к этой девушке… это не было ни чувством, ни привязанностью. Это было утверждением права. Открытием. Ее вибрация будила во мне не человеческое, а демоническое. Но не то, которое служит князьям. То, которое хочет. Глубоко, безрассудно и тотально.

Я сел на мотоцикл, но не завел его. Смотрел на темный переулок, ведущий в сторону ее кафе. Она там. Спит, наверное. Или нет. Может, чувствует тот же звон, исходящий теперь от меня?

Отец служит Маммону. Я — нет. Я служу только этой жажде внутри. И сейчас она требовала одного: заявить свои права. Не как мажор. Не как наследник. Как хищник. Как демон.

Я завел двигатель. Рев заглушил навязчивую мысль, но не погасил огонь. Она еще не знала, что принадлежит мне. Но это было вопросом времени.

И прежде чем я смогу взять то, что мое, мне нужно было убедиться, что за ней не охотятся другие. Что тот древний ужас, что шевельнулся в городе, не положил на нее глаз. Потому что если так… то это будет война. И я не намерен никому уступать свою добычу.

Я не поехал к ее кафе. Поехать сейчас значило сорваться, действовать на чистом инстинкте, а этого было мало. Обладание, которое требовала моя темная половина, должно было быть тотальным. Нужно было знать все: где она живет, с кем говорит, что прячет за той дерзкой маской официантки. Ее запах — кофе, дождь и что-то неуловимо-сладкое, как спелый персик, — уже въелся в сознание, но этого было недостаточно. Мне нужна была ее суть. Та самая, что заставила мою кровь вздрогнуть. Мой телефон завибрировал, прервав поток мыслей. Отец.

Сообщение было кратким,как удар ножом: «Совещание. Офис. Сейчас. Не опаздывай».

Совещание. В лексиконе Николаса Мортвеля это означало один из двух вариантов: либо публичная порка за мои «выходки», либо новый приказ от его господина, Маммона. Оба варианта вызывали тошноту.

Башня Мортвель-Интерпрайз в Сити впивалась в низкое небо, как черный клык, облицованный стеклом и сталью. Здание было символом его власти, его храмом алчности. Лифт поднимался на пентхаус в гробовой тишине. Мои шаги по полированному граниту пола в приемной звучали гулко и одиноко. Ассистентка — идеальное создание с пустыми глазами, вероятно, не совсем человеческое — молча кивнула в сторону массивных дубовых дверей.

Он стоял у панорамного окна, спиной ко мне, созерцая «свой» город, утопающий в дожде и тумане. Николас Мортвель в дорогом, безупречно сидящем костюме. Снаружи — магнат. Внутри — древний демон, чья истинная форма, если бы он ее явил, не поместилась бы и в десяти таких офисах. От него исходила аура холодной, расчетливой мощи. Не яростной, как у некоторых князей, а сокрушающей своим масштабом, как ледник.

— Ты пахнешь грязью и насилием, Эйден, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, без полутонов. — И пренебрегаешь своими обязанностями.

— Я поддерживаю порядок, как и договаривались, — ответил я, останавливаясь на почтительном, но не подобострастном расстоянии. — Молодняк утихомирен. Инцидент исчерпан.

— Я говорю не о молодых глупцах. — Он, наконец, повернулся. Его глаза были цветом старого золота, в них не было ничего человеческого. — Я говорю о твоем внимании. Оно рассеяно. Маммон чувствует колебания. Ты тратишь энергию на… что-то постороннее.

Внутри все сжалось. Он знал. Не детали, но почувствовал смещение моего фокуса. В его мире все было ресурсом, энергией, валютой. И моя одержимость была нерациональной тратой.

— Это не постороннее, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал жестче, чем я планировал. — Это важно.

Он медленно подошел к массивному столу, проводя пальцем по идеально гладкой поверхности.

— Важно?— Он произнес это слово, как будто пробуя на вкус что-то странное. — Твоя важность определяется служением. Силой, которую ты аккумулируешь для нашего дела. Не прихотями полукровки.

Удар пришелся точно в цель. Полукровка. Самое точное его оружие против меня. Напоминание, что я не чист, что во мне есть та самая «слабость», которую он так презирал.

— Это не прихоть, — прошипел я, и в голосе прорвался рык, не совсем человеческий. Воздух в комнате стал гуще, тяжелее. — Она… особенная.

Глаза отца сузились. В них промелькнул интерес — не отеческий, а аналитический. Как у ученого, увидевшего необычный симптом.

— Особенная? Чем именно? Ее рыжие волосы? Ее дерзость? Или в ней есть… сила?

Он учуял. Конечно учуял. Он был стар, опытен и жаден до любой формы власти.

— Пока не знаю,— солгал я. — Но я разберусь.

— Разберёшься, — повторил он, садясь в свое кресло. Оно было похоже на трон. — Вот твоя задача. Если в этой девушке есть потенциал, его нужно оценить. Контролировать. Или ликвидировать, если она представляет угрозу нашим интересам. Ты действуешь по моему поручению. Понял?

Это был гениальный ход. Он превращал мою одержимость в служебное задание. Обладание ею — в акт службы Маммону. Он пытался загнать бушующий внутри меня огонь в ледяные рамки логики и выгоды. Мои челюсти сжались так, что заныли скулы.

— Понял, — выдавил я. Это слово обожгло горло.

— Хорошо. Интерес князей к Лондону растет. Тот… инцидент в лесу. — Он откинулся на спинку кресла. — Кровавый ритуал. Он был груб, но эффективен. Что-то древнее действительно откликнулось. Мы не знаем что, но это привлекло внимание не только наших князей. По городу рыщут охотники, чужаки. Если твоя «особенная» девушка обладает силой, она может стать мишенью. Или ключом. Наблюдай. Докладывай. И не позволяй личным интересам затмить наш долг.

Он отпустил меня кивком. Я вышел, чувствуя, как его холодный, всевидящий взгляд провожает меня до самых дверей.

В лифте я впервые за долгое время позволил себе проявить хоть какую-то эмоцию: ударил кулаком в зеркальную стену. Трещина поползла по идеальному отражению моего лица, искажая черты. МОЕ, — требовал демон внутри, яростно сопротивляясь попытке отца поставить на это клеймо «задания».

Но в его словах была и правда. Если ритуал в лесу привлек внимание других сил, то Мэйв, с ее странной вибрацией, могла быть в опасности. Мысль о том, что кто-то другой может дотронуться до нее, причинить ей вред, взять ее, вызвала во мне такую волну слепой, черной ярости, что свет в лифте на миг померк, и металл стенок заскрипел от напряжения.

Она была моей. Моей находкой. Моей загадкой. Моим будущим ключом… или моей погибелью. Я еще не решил.

Но я точно знал, что ни охотники, ни древнее зло, пробудившееся в лесу, ни даже мой собственный отец не получат ее. Потому что теперь это был не просто инстинкт. Это была миссия.

Я вышел на улицу, в пронизывающий дождь. И вместо того, чтобы ехать домой, направил мотоцикл в ее район. Не для встречи. Нет. Для наблюдения. Чтобы убедиться, что она в безопасности. Пока что.

Я припарковался в тени напротив ее кафе, которое уже было закрыто. В окне на втором этаже, над вывеской, горел свет. Ее комната.

Я стоял, прислонившись к холодному металлу байка, и смотрел на этот теплый, желтый квадрат света в темноте. И та самая вибрация, что я уловил на гонках, снова отозвалась во мне — глухим, настойчивым гулом, как сигнал маяка в тумане. Она была там. Всего в нескольких десятках метров.

И независимо от приказов отца, князей или законов этого и иных миров, я чувствовал это каждой частицей своего демонического естества: наша судьбы уже сплелись. И концом этой истории буду только я.

Свет, пробивавшийся сквозь незадернутые штры в моем лофте, был серым и безжалостным. Он не будил, а скорее констатировал факт: ночь кончилась, пора возвращаться в кожу человека.

Лофт занимал весь верхний этаж бывшей фабрики в не самом пафосном районе. Высокие потолки с голыми балками, бетонные стены, панорамные окна, смотрящие на кирпичные задворки и крыши таких же непарадных домов. Здесь не было ни золотых кранов, ни дизайнерской мебели из каталогов отца. Здесь был я. Вернее, та оболочка, которую я предпочитал носить, когда не нужно было играть роль наследника Мортвель-Интерпрайз.

Я лежал на широком матрасе, брошенном прямо на пол, и смотрел в потолок. Запах старого кирпича, пыли и металла. Никаких следов вчерашнего — ни страха из подвала, ни холодной роскоши офиса отца, ни даже того сладкого, тревожного шлейфа, что тянулся от ее окна. Только пустота. И внутри — все тот же неутолимый, тлеющий уголь.

«МОЕ».

Оно больше не было яростным воплем. Оно стало тихим, неотвратимым знанием, въевшимся в кости. Как программа. Как закон тяготения.

Я встал, босиком прошел по холодному бетону к окну. Лондон внизу копошился, мокрый и равнодушный. Где-то там, в паре миль отсюда, она сейчас просыпалась. Возможно, потягивалась в своей комнатке над кафе. Возможно, ругалась с котом. Возможно, думала о вчерашнем дне, о странных визитерах, о том, что кто-то стоял под ее окном. Думала ли она обо мне?

Вчерашний разговор с отцом всплыл в памяти ледяным осколком. Он превратил ее в «актив». В «потенциальную угрозу или возможность». Его логика была безупречна, как алмаз, и так же холодна. Для него вселенная сводилась к балансу сил, долгов и приобретений. Даже сын.

Я повернулся от окна и потянулся к стене, где на грубом кирпиче висело единственное украшение — старый, потертый кожаный ремень с тяжелой пряжкой в виде стилизованной пасти. Не моя вещь. Матери. Единственное, что я успел выхватить из нашего дома в ту ночь, когда за ней пришли. Когда ее казнили за то, что она осмелилась родить меня, полукровку, демону. Отец не вмешался. Баланс сил. Риски. Его расчет.

Я сорвал ремень со стены, чувствуя под пальцами шершавую кожу. Гнев, старый и острый, как ржавое лезвие, кольнул изнутри. Но сегодня к нему примешивалось что-то новое. Не просто ярость на отца. А решимость. Он хотел превратить Мэйв в пешку на своей доске? Хотел, чтобы я доложил, оценил, контролировал?

Хорошо. Я буду оценивать. Я буду контролировать. Но по-своему. Не для Маммона. Не для него. Для себя. Чтобы понять эту вибрацию. Чтобы овладеть источником этого звона, который заставил шевелиться мое проклятое наследство. Чтобы решить самому — уничтожить ли это, или… или что?

Другого варианта я не видел. Уничтожение было знакомо, оно было моей природой. Но что-то внутри, какая-то трещина, оставленная человеческой кровью, сопротивлялась. Требовала сначала понять. На кухне, больше похожей на лабораторию с голыми трубами и промышленной вытяжкой, я поставил воду на массивную газовую горелку. Достал чашку — простую, белую, без изысков. Человеческие ритуалы иногда успокаивали. Пока вода закипала, я взял телефон. Не личный. Одноразовый, «чистый». Быстрыми движениями набрал номер.

Ответили после второго гудка.

— Да? — голос был низким, профессионально-бесстрастным. Фрэнк Миллер. Демон в мундире копа. Полезный человек в иерархии нижнего мира, хоть и не из высоких кругов.

— Фрэнк. Это Мортвель. Младший.

На другом конце короткая пауза.

— Слушаю.

— Рыжая девушка.Работает в кафе «У Розы» в Кэмдене. Мэйв Келлан. Мне нужна вся доступная информация. Неофициально. Особенно что касается ее родни, происхождения. И проверь, не числится ли она в каких-нибудь списках. Охотничьих или… иных.

Еще пауза,на этот раз длиннее. Фрэнк что-то записывал.

— Охотничьих? Серьезно? С ней что-то не так?

— Это я хочу выяснить. Действуй осторожно. И, Фрэнк…

— Да?

— Если узнаешь,что кто-то другой проявляет к ней подобный интерес — ты сообщаешь сразу. Мне. Лично. Понятно?

В его голосе появилась тень понимания.Он учуял мой тон. Не просьбу коллеги. Приказ.

— Понятно. Будет сделано.

Я положил трубку. Вода вскипела. Я засыпал в чашку молотый кофе, просто так, без фильтра, и залил кипятком. Горький, крепкий запах заполнил пространство. Как запах правды. Пока кофе оседал, я подошел к другому окну, выходящему на пожарную лестницу. Вчерашний вечер… Стоя там, в тени, глядя на ее свет, я не просто наблюдал. Я охранял. Примитивный, животный инстинкт. Мой демон видел территорию и объект на ней. И патрулировал границы. Но кто был тем, кто поднялся по лестнице до нее, но не дошел? Не я. Я бы дошел. Я бы постучал. Или вошел без стука. Кто-то другой. Кто-то, кто тоже почуял… что-то. Как предупреждал отец: охотники, чужаки. Или то самое «древнее», что потянулось на зов крови в лесу.

Мысль о том, что нечто безымянное и древнее могло быть так близко к ней, заставило мое сердце — да, у демонов оно тоже есть, просто бьется иначе — сделать тяжелый, угрожающий удар. Глухой рокот вырвался у меня из груди, тихий, но такой, что стекло в оконной раме задребезжало. Я вернулся к чашке, сделал большой глоток обжигающей горечи. Она должна была принадлежать мне. Только мне. Прежде чем отец или князья решат ее судьбу. Прежде чем охотники или древнее зло попытаются ее забрать или уничтожить. План начал обретать смутные очертания. Наблюдать. Защищать (от всех остальных). И… тестировать. Нужно было понять масштаб ее силы. Что она такое. Для этого нужен был контакт. Не случайный, как на гонках. Целенаправленный. Я взглянул на часы. Суббота. Кафе «Укромный уголок» должно быть заполнено до отказа. Она будет там, среди запахов еды и людского гула, раздавать кофе и сарказм, даже не подозревая, что стала центром тихой, невидимой войны. Я поставил пустую чашку в раковину. Сегодня мне нужно было быть человеком. Эйденом Мортвелем, мажором, который просто зашел выпить кофе. Нужно было снова оказаться рядом. Услышать ее голос. Увидеть, отзовется ли та вибрация снова. И, может быть… оставить свой след. Дать понять не ей — она пока не должна знать, — но всем остальным, кто, возможно, наблюдает: этот объект помечен. Приближаться — опасно для недолговечной смертной жизни.

Я оделся во что-то простое — черные джинсы, серая футболка, кожаная куртка. Не броско, но качественно. Достал ключи от мотоцикла.

МОЕ, — снова прошептало что-то внутри, когда моя рука сжала холодную ручку газа.

На этот раз это звучало не как одержимость, а как обет.

«База» была чердаком над автомастерской, принадлежавшей одному из подставных лиц отца. Помещение представляло собой гибрид гаража, логова и клуба: несколько разобранных на части дорогих тачек, диваны, заляпанные маслом и чем-то похожим на кровь, барная стойка с внушительным, но сомнительным ассортиментом, и повсюду — следы магии: выжженные на бетоне защитные круги, полки с запыленными артефактами, пахнущие серой и старыми костями. Именно здесь мы, «молодые князья» — если верить лести некоторых придворных Нижнего мира — проводили время между заданиями отцов. Или планировали свои собственные мелкие пакости. Я вошел, и три пары глаз тут же уставились на меня. Люк развалился на самом большом кожаном диване, вертя в руках изогнутый кинжал с рукоятью из черного дерева. Никс, бледный и угловатый, как хищная птица, копался в настройках какого-то электронного устройства, испускающего тихое, противное жужжание. Кай, самый беззаботный на вид (и самый опасный в гневе), разливал по стаканам что-то мутно-зеленое и дымящееся.

— Ну, посмотрите, кто почтил нас своим присутствием, — протянул Люк, не отрывая взгляда от лезвия. — Сам наследник Мортвель, укротитель пьяных дебоширов и защитник… как ее… рыжих официанток?

Воздух в помещении стал немного гуще. Я прошел к холодильнику, достал бутылку воды.

— Скучно стало,Асмид? Решил обсудить мои дела?

— Наши дела, — поправил меня Никс, не глядя. Его голос был сухим, как шелест пергамента. — Твои выходки привлекают внимание. Мой отец интересовался, не стал ли ты вдруг рыцарем на службе у смертных девиц. Пришлось выкручиваться.

— А мой просто спросил, не ослабела ли твоя хватка, — добавил Кай, с улыбкой протягивая мне один из стаканов. Я проигнорировал его. — Мол, если Демон начал спасать, а не губить, может, пора его на проверку к старейшинам отправить?

Забраковать. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Проверка» в нашем мире редко заканчивалась просто беседой. Чаще — болью, унижением и потерей части силы.

— Моя хватка в порядке,— сказал я спокойно, откручивая крышку бутылки. — И я никого не спасал. Просто убрал помеху.

— Помеху для чего? — Люк наконец поднял на меня глаза. В его медовых зрачках плясали насмешливые огоньки, — Для своего нового хобби? Слышал, ты даже Фрэнка Миллера на нее натравил. Рыщешь, как гончая по следу. Папочка не знает, что его мальчик так увлекся… сбором диковинок?

Они все знали. Конечно знали. В нашем кругу секретов не было. Каждый был и шпионом, и заложником своего отца и их господина.

— Отец в курсе,— соврал я, делая глоток воды. — Это задание. Оценка потенциала.

Наступила тишина, нарушаемая лишь жужжанием устройства Никса.

— Оценка потенциала,— передразнил меня Люк. Он отложил кинжал и встал, медленно подходя ко мне. Он был чуть ниже, но в его движениях была змеиная грация. — Знаешь, что я думаю, Эйден? Я думаю, ты влип. По уши. Ты учуял в ней что-то, и твой внутренний зверь возжелал это прикарманить. Это пахнет не службой Маммону. Это пахнет… слабостью.

Последнее слово он произнес почти шепотом, но оно прозвучало громче любого крика. Слабость. Самый страшный грех в нашем мире.

— Осторожнее со словами, Люк, — мой голос стал тише, опаснее. Воздух вокруг моих сжатых кулаков слегка задрожал от жара. — Ты не знаешь, о чем говоришь.

— О, знаю, — он ухмыльнулся. — Я видел таких, как ты. Полукровки, которые пытаются найти в смертных… оправдание своей человеческой половине. Утешение. Любовь, — он выплюнул это слово, как отраву. — Кончается это всегда одинаково. Либо их разрывают на части, когда их секрет вскрывается, либо они сами сдают своих любимчиков старейшинам, чтобы сохранить свою шкуру. Что выберешь ты, Демон?

Его слова били точно в цель, в ту самую трещину, которую я сам в себе боялся исследовать. Я не искал любви. Я искал… обладания. Но там, где есть обладание, может появиться и привязанность. А привязанность — это уязвимость. Для таких, как мы, это смертный приговор.

— Он выберет правильный путь, — неожиданно вступил Никс, отложив свое устройство. Его бледное лицо было бесстрастным. — Потому что если он не выберет, это скажется на всех нас. Нас связывают не только дружба, Эйден. Нас связывают долги наших отцов. Твоя ошибка упадет на наши головы. Вельзевул, Асмодей и Сатана не будут разбираться, кто именно из нас позволил полукровке сбиться с пути. Накажут всех.

Это был не упрек, а холодный расчет. И он был прав. Мы были звеньями одной цепи. Моя одержимость Мэйв ставила под удар не только меня.

— Так что, — Кай встал, потягиваясь с кошачьей небрежностью, но в его глазах не было и тени веселья. — Оценивай ее потенциал. Быстро. И либо представь убедительные доказательства, что она — ценный актив, которого стоит контролировать, либо… ликвидируй проблему. Пока она не стала проблемой для всех нас.