Виктория Нова Дитя рассвета

Глава 8

— «После долгих лет разорения, опустошивших целые города и оставивших деревни и сёла в руинах, забравших сотни тысяч жизней, мир оказался на грани хаоса. И тогда, в преддверии Битвы Заходящего солнца, Малгат Селенион собрал свои силы перед городом Фавор, последней твердыней вальтурийцев…»

Я прочистила горло, чувствуя себя крайне неуютно: не только из-за длиннющей фразы из книги по истории, которую я всегда ненавидела читать вслух, но и потому, что среди слушателей был Хогард. Я не смотрела на него с тех пор, как начала читать. Тем не менее, я была уверена, что он изо всех сил старается не терять бдительности и не заснуть стоя от скуки.

— «…возведённой у подножия Морвенских гор…»

— Морвинских! — оборвала жрица Талания. — Они произносятся как: «Морвинские горы». Дитя, ты знаешь, как это произносится. Читай правильно!

Я крепче сжала пальцами кожаный переплет. В «Истории войны Двух Королевств и королевства Селенион» было свыше тысячи страниц, и каждую неделю на уроках с жрицей меня заставляли читать несколько глав. Наверное, я уже раз десять прочитала вслух весь том, и, клянусь, каждый раз жрица меняла произношение «Морвенских».

Я набрала в грудь побольше воздуха и постаралась игнорировать почти непреодолимое желание швырнуть книгу в лицо жрице. Книга увесистая, так что мало бы ей не показалось. Возникшая в моём воображении картина, как она корчится от боли, так меня развеселила, что это тревожило.

Я подавила зевок и сосредоточилась на тексте.

— «… возведённой у подножия Морвинских гор…»

— На самом деле произносится «Морвенские», — оборвал меня голос из угла комнаты.

Я вытаращила глаза, обернувшись к Хогарду. Его лицо было лишено всякого выражения. Я перевела взгляд на жрицу, сидящую напротив меня с такой ровной спиной, будто её позвоночник был выточен из того же дуба, что и неумолимо жёсткий табурет под ней.

Я понятия не имела, сколько лет жрице. Её фигура, скрытая безликими складками тёмно-синего одеяния, казалась одновременно и хрупкой, и незыблемой. Лицо… Трудно было сказать, молодо оно или старо. Глубокие тени под глазами могли быть следствием бессонных ночей над манускриптами, а могли — вечными спутницами. Но взгляд! Он прожигал насквозь — холодный, оценивающий, не терпящий возражений. Этот взгляд, казалось, существовал сам по себе, вне возраста. Тонкие брови были вечно чуть сведены к переносице, образуя две строгие вертикальные морщины — карта постоянного недовольства.

Я никогда не видела, чтобы эта женщина улыбалась. И она определенно не улыбалась сейчас, глядя на Хогарда.

— А ты откуда знаешь? — Её тон сочился насмешкой, как кислотой.

— Моя семья возделывала землю недалеко от Фавора до того, как там всё разорили и превратили в нынешнюю Пустошь, — объяснил он. — Моя семья и другие жители того края всегда произносили название гор так, как леди Мириам прочитала в первый раз. — Он помолчал. — Некоторым людям язык и акцент дальнего востока могут показаться трудными для освоения. Тем не менее, леди Мириам, похоже, не входит в их число.

Я была уверена, что в ответ на это явное оскорбление мои глаза выскочат из орбит. Я прикусила губу, чтобы не улыбаться.

Напряжённые плечи Талании дернулись назад, когда она сердито уставилась на Хогарда. Я практически видела, как из её ушей валит пар.

— Не помню, чтобы я тебя спрашивала, — сказала она таким же уничтожающим тоном, что и её взгляд.

— Примите мои извинения. — Он покорно склонил голову, но изобразить смирение у него не получилось, потому что в ореховых глазах плясали озорные искры.

Она кивнула.

— Извинения…

— Я просто не хочу, чтобы леди Мириам говорила как необразованная, если речь зайдет о Морвенских горах, — добавил он.

О боги…

— Но отныне я буду молчать, — пообещал Хогард. — Пожалуйста, леди Мириам, продолжайте. У вас такой приятный голос, когда вы читаете, что даже меня увлекла история Селениона.

Мне хотелось рассмеяться. Смех зарождался в моем горле, угрожая вырваться наружу, но я не могла этого позволить. Я крепче вцепилась в книгу.

— «… возведённой у подножия Морвенских гор. Боги наконец избрали сторону».

Жрица Талания ничего не сказала, и я продолжала:

— «Солярис, король богов, и его сын Ваал, бог войны и чести, явились перед Малгатом и его армией. Проникаясь всё большим недоверием к вальтурийскому народу с его неестественной жаждой крови и власти, они искали помощи, чтобы положить конец жестокостям и угнетению, которым подвергались эти земли под управлением Вальтурии».

Я перевела дух.

— «Малгат Селенион и его армия были преисполнены мужества, но Солярис в мудрости своей увидел, что они не могут справиться с вальтурийцами, которые достигли божественной силы, отворяя кровь невинных…»

— За время своего правления они убили сотни тысяч. «Отворяя кровь» — это очень мягкий термин для того, что они на самом деле делали. Они кусали людей, — уточнила жрица Талания. Я подняла на нее взгляд. Ее серо-голубые глаза странно блестели. — Пили их кровь и пьянели от силы и почти-бессмертия. А те, кого не убили, превращались в моровое поветрие, известное как Морфы. Вот против кого смело встали наши возлюбленные король с королевой и приготовились умереть, чтобы свергнуть тиранов.

Я кивнула.

Пальцы жрицы порозовели от того, как крепко она сжимала кулаки.

— Продолжай.

Я не осмелилась посмотреть на Хогарда.

— «Не желая видеть поражение Малгата, Солярис дал первое Благословение, поделившись с Малгатом и его армией кровью богов». — Я содрогнулась. Это был ещё один мягкий термин, обозначающий питьё крови богов. — «Преисполнившись силой, Малгат и его армия смогли одержать победу над вальтурийцами, тем самым положив конец правлению мерзостного и развращенного королевства».

Я начала переворачивать страницу, зная, что в следующей главе речь пойдет о Пробуждении королевы и строительстве Великой стены.

— Почему? — неожиданно спросила жрица.

Я озадаченно посмотрела на неё.

— Что «почему»?

— Почему ты вздрогнула, когда читала о Благословении?

Пекло, я не думала, что моя реакция окажется такой заметной.

— Я…

Я не знала, что сказать, чтобы жрица не рассердилась и не побежала жаловаться герцогу.

— Ты встревожилась, — сказала она, смягчив тон. Но я знала, что нельзя доверять этой мягкости. — Что в Благословении так поразило тебя?

— Я не встревожилась. Благословение — это честь…

— Но ты вздрогнула, — настаивала жрица. — Если не из-за того, что Благословение не кажется тебе доставляющим наслаждение, то что же тебя встревожило?

Доставляющим наслаждение? Я залилась краской.

— Просто… Благословение кажется похожим на то, как вальтурийцы достигали своей мощи. Они пили кровь невинных, а Лунархи пьют кровь богов…

— Как ты смеешь сравнивать благословенных Лунархов с тем, что творили вальтурийцы? — Жрица стремительно бросилась вперед и сжала пальцами мой подбородок. — Это не одно и то же. Наверное, ты соскучилась по палке и потому умышленно стараешься расстроить не только меня, но и герцога.

— Я вовсе этого не говорила, — сказала я, увидев, что Хогард шагнул вперед. Я сглотнула. — Просто это напомнило мне…

— Дитя, меня очень беспокоит то, что ты считаешь эти две разные вещи одним и тем же. Вальтурийцы брали то, что им не давали. А во время Пробуждения боги добровольно предлагают кровь. — Она крепче сжала пальцы, стало почти больно, и мой дар напрягся под кожей, словно хотел освободиться. — И мне приходится объяснять это тебе — будущему нашего королевства, наследию Пробужденных?

Сколько я себя помнила, все это говорили. Мне это действовало на нервы и бременем ложилось на плечи. Внутри меня вскипело раздражение.

— Будущее всего королевства зависит от того, что меня отдадут богам в двадцатый день рождения?

Ее и без того тонкие губы почти исчезли.

— Наше королевство процветало задолго до моего рождения и процветает по сей день. Так в чем же состоит моя великая миссия перед богами?

Жрица занесла руку, и я резко втянула воздух. Она не раз отвешивала мне пощечины, но сейчас болезненного удара не последовало.

Хогард двигался так быстро, что я даже не заметила, как он бросился из угла. Но теперь он держал запястье Талании.

— Уберите пальцы с подбородка Избранной. Сейчас же.

Выпучив глаза, жрица уставилась на Хогарда.

— Как ты смеешь ко мне прикасаться?

— А как вы смеете тронуть хоть пальцем Дитя Рассвета? — Он сердито смотрел на жрицу, на его челюсти играли желваки. — Наверное, я неясно выразился. Уберите руки от леди Мириам, или я буду действовать, как полагается при попытке причинить вред Избранной. И уверяю вас, тогда мое прикосновение к вам станет наименьшей вашей заботой.

Наверное, я перестала дышать, глядя на них. Никто никогда не вмешивался, когда жрица поднимала на меня руку. Дафна не могла. Если бы она вмешалась, ее ждало бы еще худшее наказание, и я никогда не ожидала и не желала от нее помощи. Эрик всегда бездействовал, чувствуя себя заложником ситуации. Даже Джеку никогда не хватало смелости. Обычно он находил способ не допустить обострения ситуации. Но все равно меня не раз били в его присутствии, и он ничего не мог поделать.

Зато Хогард стоял между нами, явно готовый исполнить свои угрозы. И хотя я знала, что потом мы поплатимся за это, мне захотелось вскочить и обнять его. И не только потому, что он защитил меня. Но и потому, что видеть, как обычное самодовольство на лице жрицы сменяется потрясением, как у нее отвисает челюсть, а щеки покрываются красными пятнами, было почти так же приятно, как швырнуть ей в лицо книгу.

Дрожа от гнева, она выпустила мой подбородок, и я откинулась назад. Хогард отпустил ее запястье, но не отошел. Жрица положила руки на колени ладонями вниз, ее грудь вздымалась и опадала под платьем.

Она повернулась ко мне.

— Тот факт, что ты вообще произносишь такое, показывает, что ты не испытываешь ни малейшего уважения к оказанной тебе чести. Но когда ты отправишься к богам, с тобой там будут обращаться с таким же почтением, какое ты выказала сегодня. Урок окончен, — объявила она и встала. — До ритуала Великого Обновления осталось меньше месяца, и у меня очень много дел. Я не имею лишнего времени, чтобы тратить его на таких недостойных, как ты.

Заметив, как прищурился Хогард, я встала, положила книгу на табурет и обратилась к нему, прежде чем он что-нибудь сказал:

— Я готова вернуться в свои покои, — я кивнула жрице. — Доброго дня.

Она не ответила, и я направилась к двери, с облегчением увидев, что Хогард идет за мной.

Мы шли по коридору, и тишина между нами была не неловкой, а… новой. Напряженной, но иной. Внутри у меня все дрожало мелкой, восторженной дрожью, как струна после удара. Поступок Хогарда был не просто избавлением от удара. Он был провозглашением. Кто-то увидел несправедливость и не стал молчать. И этот кто-то был им. Тень, убийца, каменная глыба. Который оказался единственным, у кого хватило духу схватить жрицу за руку.

— Тебе не следовало этого делать, — голос мой прозвучал тише, чем ожидалось.

— А что мне следовало делать, Мириам? — с вызовом спросил он.

Я остановилась и развернулась лицом к нему. В его ореховых глазах не осталось и следа озорных искр, только глубокая серьёзность.

— Смотреть, как она причиняет боль Избранной богов? — избранной богов… Эти слова звучали странно на его устах. Не как догма жрицы, а… как констатация факта, который он решил защищать. Не символ, а меня. Мириам. — Я никогда не буду стоять и смотреть, как кто-то бьет тебя или кого-то еще без веской на то причины просто потому, что может так делать, — выпалил он.

Я не нашлась, что ответить. Никто не видел во мне просто человека. Только сосуд, наследницу, будущее королевства. А он… он увидел жертву несправедливости и встал на ее защиту. Это было ошеломляюще. Страшно — из-за последствий, которые неминуемо грянут. Но и… невероятно тепло. Впервые за долгое время что-то внутри меня, сжатое в тисках долга и страха, дрогнуло и потянулось к этому теплу.

Я развернулась, продолжая путь, и молчание теперь было наполнено этим немым вопросом и тихим, тревожным, но упрямым теплом солидарности.

— Я изо всех сил старалась не бросить в неё эту книгу.

— Хотелось бы, чтобы бросила.

Я чуть не рассмеялась.

— Если бы бросила, она бы нажаловалась на меня. Наверное, на тебя точно нажалуется.

— Герцогу? Ну и пусть. — Он пожал плечами. — Не могу представить, чтобы он был доволен таким обращением с Избранной.

Я фыркнула.

— Ты не знаешь герцога.

— Ты о чем?

— Может, он даже одобрит ее действия, — ответила я. — Они оба теряют контроль, если что-то выводит их из себя.

— Он тебя бьет? — не успокаивался Хогард. — Вот что она имела в виду, когда говорила, что ты соскучилась по палке?

Он схватил меня за руку и развернул лицом к себе.

— Он бьет тебя палкой?

От изумления и гнева в этих золотистых глазах мне стало нехорошо. О боги! Поняв, что я сейчас практически призналась, я ощутила, как кровь отхлынула от моего лица и быстро прилила обратно. Я дернула руку, и он отпустил. Талания — это одно. Но если Хогард попытается вступиться за меня перед герцогом — его ждёт ужасная участь, и я никогда не прощу себе этого.

— Я этого не сказала.

Он смотрел на меня немигающим взглядом.

— А что ты говорила?

— Т-только то, что герцог скорее накажет тебя, чем жрицу.

Хогард внимательно изучал моё лицо.

— Тогда я неправильно тебя понял.

Я с облегчением кивнула.

— Я просто не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

— А у тебя?

— Со мной всё будет хорошо, — быстро ответила я и пошла дальше. Он не ответил. Его молчание было гуще и тяжелее любых слов. В нем читалось непринятие моего ответа. Проходящие мимо слуги бросали на нас взгляды, — а тебя ждёт…

— Меня ничего не ждёт, — сказал он, но я в этом не была уверена. — Она всегда такая?

— Да, — вздохнула я.

— Эта жрица… — он помолчал, и я оглянулась на него. — Настоящая сука. Я редко такое говорю, но сейчас подходящий момент.

Меня душил смех, и я отвернулась.

— Однажды я сказала ей это прямо в лицо.

— Это вызывает восхищение. Хотел бы я быть тому свидетелем.

От этих слов я чуть не бросилась на него и не обняла. Конечно, я этого не сделала, потому что это было бы в высшей степени неподобающе. Поэтому я только сдержанно кивнула.

— Почему она так жестока к тебе?

Я пожала плечами.

— Думаю, из-за того, что она не вполне довольна моими стараниями быть Избранной.

— А какие старания ты должна прилагать?

— В том-то и дело. Я понятия не имею.

Я остановилась в узком коротком коридоре и подошла к окну, выходящему во двор.

— Мне кажется, возложенная на тебя честь приносит очень мало выгод. Тебе нельзя носить другую одежду, кроме этой, или выходить с территории замка. Для тебя даже не стало сюрпризом, когда жрица собралась тебя ударить. Это заставило меня думать, что пощечины — обычное дело. — Он сдвинул темные брови. — Тебе нельзя разговаривать с большинством людей, и большинству нельзя говорить с тобой. Ты изрядную часть дня сидишь взаперти в комнате, твоя свобода ограничена. Все права, которые есть у других, для тебя под запретом — это награды, которые, похоже, невозможно заслужить.

Я открыла рот, но не знала, что сказать. Он перечислил все, чего я не имела, и сделал это так до боли ясно. Я отвернулась.

— Возможно, поэтому я не горю энтузиазмом, находясь здесь и ожидая своей участи.

Я не стала говорить, что меня всё чаще посещают мысли о том, каково это — жить вне крепости, быть свободной, самостоятельно принимать решения и… любить.

— Она доложит на тебя герцогу? — спросил он чуть погодя.

Мне сдавило грудь. Я повернула к нему голову. Хогард смотрел в окно.

— Почему ты спрашиваешь?

— Доложит? — спросил он еще раз.

— Не знаю, — ответила я. Ложь слишком легко сорвалась с моих губ. Жрица, скорее всего, отправилась прямиком к герцогу. — Она слишком занята подготовкой к ритуалу.

Как должен быть занят и герцог. Поэтому мне может повезти, и у меня будет хотя бы отсрочка до того, как он неизбежно меня позовет. Надеюсь, это означает, что и Хогарду повезет. Если его отстранят от должности, то вряд ли я когда-нибудь снова его увижу.

Я удивилась чувству печали, посетившей меня при этой мысли. Вдруг навалилась усталость, и мне захотелось побыть одной.

— Не будем задерживаться, в замке сейчас слишком многолюдно, — сказала я и направилась к своим покоям.

— Как будет угодно, — не стал спорить Хогард.

Глава 9

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие стеклянные купола атриума, были обманчиво теплыми. Они ложились на мраморный пол узорами, играли в листве экзотических растений, стоявших в кадках вдоль стен, и пытались убедить меня, что сегодня — просто день. Обычный день. А не день после того, как я навлекла на себя гнев Талании и, вероятно, герцога, а Хогард рискнул всем ради… ради чего? Ради меня? Мысли о нем, о его ореховых глазах, полных решимости, заставили мое сердце странно сжаться.