Виктория Нова Дитя рассвета

Глава 5

Днем, когда солнце стоит высоко, Тронный зал, где проходят еженедельные слушания и грандиозные празднества, — одно из самых красивых помещений во всем замке.

Через каждые двадцать футов расположены витражные окна, более высокие, чем в большинстве городских домов. Между окнами располагались фрески, изображающие юных послушников в белых одеждах, возносящих дары к ногам богов.

По длинному и широкому залу разбросаны кремово-белые колонны с серебряным орнаментом. В золотистых горшках рос белый жасмин, наполняя воздух насыщенным, сладким ароматом.

Солнечный свет, льющийся через витражи, окрашивал мраморный пол в золотые и лазурные тона, создавая видимость священного пространства. Но настоящей жемчужиной Тронного зала был расписанный вручную потолок.

Сверху на нас взирали боги.

Солярис — бог солнца и утренней зари — с кожей, словно отлитой из золота, и языками пламени вместо волос. Люмина — богиня света, жизни и небесной чистоты — с мерцающей, как перламутр, кожей, в лёгком платье из сотканного света. Нерей — бог зверей и трансформаций, изображённый человеком с головой волка. Рядом с ним находилась его супруга Сильвана — богиня лесов и духов природы. Таласса — богиня зимы, выносливости и охоты, вооруженная луком. Её дыхание замораживает врагов, а стрелы никогда не промахиваются. Некрос — бог ночи и тьмы. Рядом с ним — Лунария — богиня луны, иллюзий и тайных знаний. Ваал — бог войны и чести. Мара — богиня справедливости и равновесия, с повязкой на глазах, символизирующей беспристрастность. И, наконец, практически моя тезка — Мариамь — богиня мудрости, верности и долга. Лица всех богов выписаны поразительно живо и детально.

Герцог и герцогиня Айстрид восседали на тронах из черного дерева, инкрустированных серебряными змеями — символом их рода. Их лица, бесстрастные, как маски, отражали холодное величие, а тяжёлые одежды из парчи глушили каждый шорох, будто поглощая саму жизнь.

Я сидела слева по диагонали от герцогини, на стуле с белой резной спинкой из дерева и такими же подлокотниками. Дафна и Хогард стояли за моей спиной.

Я рассматривала толпу, заполонившую Тронный зал, пока какой-то банкир рассыпался в похвалах Айстридам. По обеим сторонам от возвышения стояли члены двора — Лунархи. За ними — смертные леди и лорды. Среди них — королевские гвардейцы в белых накидках с гербом. Зал наводняли торговцы и дельцы, крестьяне и рабочие — все они пришли ко двору с разными прошениями, жалобами или чтобы подластиться к герцогу или герцогине.

Люди пялились на нас, вытаращив глаза от благоговения. Некоторые из них впервые видели красавицу герцогиню Иларию с длинными, почти до середины бедра темными волосами или герцога, блистающего холодной красотой, с глазами цвета зимнего неба. Даже я не могла этого не признать. Он всегда напоминал мне ту самую змею — символ рода Айстрид. На вид прекрасную, но её укус опасен и часто смертелен.

Многие из пришедших впервые были так близко к Лунархам. Они выглядели так, будто находятся в присутствии богов, и я полагала, что в какой-то степени так и было. Лунархи — потомки богов по праву рождения.

А, кроме того… ещё есть я.

Почти никто из обычных людей, стоящих в этом зале, раньше не видел Избранную, Дитя Рассвета. По одной только этой причине на меня бросали множество быстрых, любопытных взглядов. Я была диковиной, экспонатом, который раз в неделю выставляют на обозрение — как напоминание, что боги могут активно вмешиваться в их жизнь.

Дафна казалась полусонной. Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться, когда она подавила зевок. Мы здесь уже почти два часа, и мне стало интересно, болят ли задницы Айстридов так же, как ноги тех, кто стоит всё это время.

Наверное, нет. Обоим на вид вполне комфортно.

Герцогиня поправила ожерелье из черного жемчуга, когда мажордом герцога объявил новых просителей, и от толпы отделились три человека.

Семья, вышедшая вперёд, казалась призраком на этом фоне: мать в выцветшем платье, стиснувшая руку мальчика лет семи, чьи напуганные глаза были готовы прослезиться; отец, сгорбленный, как после десятилетней болезни, сжимал в руках свиток — свидетельство с выцветшими чернилами.

— Ваша светлость… — Герцогиня Илария вскинула руку, останавливая мужчину. Тот вжал голову в плечи.

— Представьтесь для начала, — мягко проговорила она, будто ее действительно интересуют имена этих людей.

На лице мужчины мелькнула тень облегчения.

— Господин и госпожа Тиберин, ваша светлость.

— Что мы можем сделать для вашей семьи? — произнесла она так елейно, словно никогда не повышала голос и не поднимала руку в гневе. Возможно, у них с герцогом есть что-то общее. Хотя близки они не были. По крайней мере, я никогда не видела, чтобы они прикасались друг к другу.

— Спасибо, ваша светлость. — Нервный взгляд госпожи Тиберин метнулся на герцога. Тот признательно склонил голову. Господин Тиберин кивнул в сторону мальчика. — Это Кристофер, наш сын, наша радость, настоящее благословение. Мы очень его любим.

— Милый юноша, — герцогиня благосклонно улыбнулась, — это ваш первенец?

У госпожи Тиберин дернулась мышца на лице.

— Да, ваша светлость.

Герцогиня хлопнула в ладоши.

— Тогда Кристофер — в самом деле истинное благословение! Он удостоится чести служить богам.

— Э-э… Поэтому мы здесь, ваша светлость, — мужчина приобнял жену. Голос его дрожал, как тростник на ветру. — Кристофер… он наш единственный… Огромное горе постигло нашу семью, и мы потеряли двух следующих детей ещё в младенчестве.

Они потеряли двоих детей? Моё сердце отозвалось болью за них. Несмотря на все свои утраты, я не могла даже приблизиться к постижению страдания, которое испытывают родители, потерявшие ребёнка, а тем более двух. Дар рванулся к ним, словно пёс на цепи, но я сдержала его, заперев покрепче. Если бы я почувствовала их, то захотела бы что-то предпринять, а это не в моих силах. Не здесь.

— Мне очень жаль, — в голосе герцогини звучало сочувствие. Она выпрямилась в кресле. — Это большая трагедия. Надеюсь, вы найдете утешение, зная, что ваши дорогие дети с богами.

— Так и есть. Это помогло нам пережить потерю. — Госпожа Тиберин нежно перебирала волосы на голове Кристофера. — Но к великому сожалению, после сильной болезни лекарю пришлось удалить мои детородные органы. Вот заключение лекаря, — она протянула свиток, и после одобрительного кивка герцога, гвардеец передал ему бумагу из рук госпожи Тиберин. Пока герцог со скучающим видом изучал бумагу, муж продолжил вместо неё:

— Мы пришли просить, — он прочистил горло, — чтобы наш сын не проходил Ритуал. Мы умоляем.

По залу прокатился дружный вздох. Плечи господина Тиберина одеревенели. Застыло и лицо герцогини.

— Я знаю, что много прошу от вас и от богов. Он наш первенец, но мы потеряли остальных, и Кристофер — наш единственный оставшийся ребёнок, мы больше не сможем иметь детей.

— Слабость плоти — не оправдание долгу, — герцог бросил свиток с печатью лекаря в жаровню. Бумага вспыхнула, осветив его лицо, похожее на восковую маску. — Ваш сын станет мостом между мирами. Это высшая честь.

Мой дар задрожал, словно паутинка от порыва ветра. Я уловила волны эмоций: отчаяние матери мальчика, острое и солёное, как кровь на губах; бессильная ярость отца, сдавленная страхом за сына, и леденящий ужас Кристофера, пронизывающий каждую клетку.

Я непроизвольно сжала ручки кресла, пытаясь гармонизировать их боль, мысленно представляя, как серебряные нити моего дара тянутся к семье, смягчая острые углы страха. Кристофер перестал дрожать, а мать выпрямила спину, но это лишь подчеркнуло их обречённость.

— Мы умоляем вас поговорить с богами. — Господин Тиберин сделал было шаг вперёд, но резко остановился, когда несколько королевских гвардейцев двинулись к нему. — Вы можете просить за нас богов. Разве нет? — его голос был хриплым, точно в горло забился песок. — Мы добрые люди.

Зрители зашептались. С бьющимся сердцем я быстро взглянула на Хогарда, стоящего рядом. Он смотрел на трагедию Тиберинов, что разыгрывалась перед нами, и его челюсти были тверды, как мраморные стены вокруг нас.

— Пожалуйста, — по лицу матери катились слёзы. У меня чесались пальцы прикоснуться к ней и забрать всю боль до последней капли, хоть и ненадолго. — Мы умоляем вас хотя бы попытаться. Мы знаем, что боги милосердны. Мы каждое утро и каждый вечер молимся им за этот дар. Всё, о чем мы просим…

— Вы просите о невозможном, — заявила герцогиня. У бедной матери вырвалось рыдание. — Я знаю, что это тяжело и больно, но ваш сын — дар богам, а не дар от них. Вот почему мы никогда не попросим о таком.

Во мне вскипела ярость. Я вцепилась в ручки стула так, что костяшки пальцев побелели. Почему? Какой вред от того, чтобы попросить? Просто попытаться! Наверняка у богов достаточно служителей, и один мальчик не нарушит естественный порядок вещей.

Многие зрители казались шокированными, словно не могли поверить, что у кого-то хватило дерзости на такую просьбу. Хотя на лицах других отражалось сочувствие и гнев. Их взгляды были устремлены на возвышение, на герцога и герцогиню Айстрид. И на меня.

— Пожалуйста, умоляю вас, умоляю! — Мать упала на колени, молитвенно сложив руки.

Я ахнула, мою грудь сдавило. Скорбь, исходящая от неё, была такой густой, что я едва дышала. Не знаю, как и почему, но мой дар вырвался из-под контроля, и на меня ледяными волнами хлынуло горе. Словно заряд тока пронзил моё тело, и я рефлекторно вскочила, а дар ринулся к семье Тиберин, посылая в каждую их клетку успокаивающие импульсы, окутавшие их, как тёплое одеяло. Даже стражи замедлили шаги, их привычная безэмоциональность дрогнула.

— Леди Мириам, — тихий голос Хогарда прозвучал за моей спиной. Его рука легла на плечо, и я ощутила его ярость, закованную в ледяной самоконтроль. — Вы нарушаете протокол…

— Не стОит, — герцог улыбнулся, его губы изогнулись, как лезвие серпа. — Нам полезно видеть… великодушие Избранной.

Я игнорировала насмешку. Мой дар упёрся в эмоции герцога — гладкие, как полированный гранит. Ни трещины, ни колебания. Лишь холодное удовлетворение от чужой боли. Хвала богам, ни он, ни герцогиня не поняли, что я пыталась сделать. Но, как бы там ни было, всё это не сойдёт мне с рук. Плевать, пусть мне придется вытерпеть наказание, но я буду знать, что не осталась равнодушна.

Я сделала шаг вперёд, усиливая дар, но Хогард схватил меня за руку и потянул назад, почти что прижав к себе.

— Хватит, — прошипел он, его пальцы впились в мою руку. — Вы играете с их жизнями.

— А они что, не играют?! — Зашипела я в ответ и вырвала свою руку из его.

Герцогиня бросила на меня молниеносный взгляд, приказывая сесть обратно. Я подчинилась, стараясь дышать глубоко и ровно. Теплая ладошка Дафны легла на мою лопатку в успокаивающем жесте, за который я была благодарна. Я закрыла глаза и стала восстанавливать стену, пока не ощутила лишь тяжёлый стук своего сердца. Спустя несколько секунд я смогла сделать глубокий вдох, и наконец гнетущее ощущение исчезло. Я открыла глаза.

— Пожалуйста, — молил отец. — Мы любим сына. Мы хотим вырастить его хорошим человеком, чтобы…

— Он вырастет в храмах Соляриса и Люмины, где о нем будут заботиться, пока он служит богам, как заведено со времён первого Рождения, — герцог говорил не допускающим возражений тоном, и женщина зарыдала ещё горше. — Через нас боги защищают всех и каждого из вас от ужасов, находящихся за городской стеной. От того, что обитает в Мёртвом лесу. И все мы должны обеспечивать богов служителями. Вы хотите прогневить богов тем, что оставите ребенка дома, чтобы он стал старым, возможно, больным, и умер?

Господин Тиберин покачал головой. В его лице не было ни кровинки.

— Нет, ваша милость, мы не хотим этого, но он наш сын…

— Но именно об этом вы просите, — оборвал его герцог. — Через месяц вы отдадите его верховным жрецам, и вам за это воздастся.

Не в силах больше смотреть на залитые слезами лица, я опять закрыла глаза, желая не слышать душераздирающих рыданий родителей. Хотя, даже если бы я могла их забыть, то не стала бы этого делать. Мне нужно слышать их боль. Нужно видеть и запомнить. Служить богам в храмах — это честь, но вместе с тем и потеря.

— Хватит плакать, — увещевала герцогиня. — Вы знаете, что это правильно, и что у богов есть требования, которые мы не можем оспаривать.

Но правильным это не казалось. Какой вред был бы от просьбы оставить дома с родителями одного ребенка? Чтобы он рос, жил и стал полезным членом общества? Ни герцог, ни герцогиня не станут просить о такой простой услуге. Разве могут хоть одного смертного не тронуть мольбы матери, её слёзы, отчаяние её мужа?

Я знала ответ. Лунархи никогда не были смертными. Им не понять.

Семью поволокли к дверям. Мальчик выронил игрушку — деревянного коня, вырезанного отцом. Я послала последнюю отчаянную волну утешения, и ребёнок перестал вырываться, обмякший, как тряпичная кукла. У меня сжалось сердце: я не успокоила его, я просто… выключила. Проклятье! Я ведь хотела помочь…

Мажордом герцога объявил:

— Следующие! Семья Гарренов, просящая благословения на брак дочери!

Мою голову пронзила резкая боль, и я издала сдавленный звук, зажмуривая глаза и прижимая пальцы к виску. Это привлекло внимание герцогини. Она остановила слушание жестом руки.

— Хранитель, проводите леди Мириам в её покои и распорядитесь послать за лекарем. Бедняжка пережила потрясение.

Какое великодушие от той, которая только что лишила убитых горем родителей последней надежды.

— А ты, дитя, — обратилась она к Дафне. — Останься. Мне нужно дать тебе несколько распоряжений.

После этого Хогард кивнул, придержал мою руку, помогая подняться, и вывел из Тронного зала.

Мы стояли в гробовой тишине коридора. Дыхание Хогарда, ранее ровное, теперь стало резким, как у загнанного зверя. В его глазах бушевало что-то, далекое от гнева на меня. Это была древняя, знакомая мне до боли ярость — ярость бессилия.

— Вам что, жить надоело?! — он прижал меня к стене, но тут же отпрянул, словно обжёгшись. Я увидела, как его взгляд на миг уперся в дверь Тронного зала, где только что утихли рыдания.

— Я не могла просто остаться в стороне, — выдохнула я. Он медленно перевел взгляд на меня, и в его глазах, словно в темной воде, отразилось понимание.

— Вы не можете спасти всех, — сказал он тихо, и это уже не было упреком. Это была констатация раны, которую мы оба носили в себе. — Но, если будете пытаться — погубите и их, и себя.

Где-то внизу хлопнула дверь. Я закрыла глаза.

— Почему ты так зол? — прошептала я, имея ввиду не его, а сидящих на тронах.

Хогард замер. Долгая пауза повисла в сыром воздухе коридора.

— Потому что знаю, каково терять близких, — наконец выдохнул он, и эти слова прозвучали как приговор ему самому, и всем нам.

Я пристально вгляделась в его лицо и, наконец, кивнула.

— Зови меня на «ты». Прошу.

Глава 6

***

Всё начинается с запаха. Привычный аромат лаванды перебивает что-то тошнотворное и дикое. Воняет мокрой шерстью, прелой землей и… сырым мясом. Этот запах пробивается даже в мою комнату, разбудив первобытным, животным страхом.

Я бегу по коридору старого дома, где выросли мои родители. Стены, которые мы с такой любовью покрывали бежевой краской, теперь исчерчены длинными, перекрёстными полосами грязи и чего-то темного. Пол под ногами исцарапан глубокими бороздами, будто по нему волоклись когти. Мне пять лет — крошечная, беспомощная, в ночной рубашке с вышитыми звёздами. Из гостиной доносятся звуки: низкое, пугающее ворчание, прерываемое хрустом дерева; папин боевой клич, полный ярости и отчаяния; и мамин плач, который обрывается на полуслове, заглушаемый леденящим кровь звериным рыком.